Медичи. Владыки Флоренции

1. Санта-Мария дель Фьоре

Он устремил взор в небо. Казалось, там рассыпали лазуритовую пыль. На мгновение ощутил, как мысли начинает вытеснять стремительно подступающее головокружение. Опустил голову, огляделся. Его внимание привлекли каменщики: они готовили раствор для кладки, смешивая известь с белым песком реки Арно. Некоторые, примостившись на устроенных между внутренним и внешним сводами перегородках, на скорую руку завтракали. Трудились на износ, от зари до зари, нередко мастерам случалось проводить на стройке дни и недели напролет и спать посреди строительных лесов, мраморных плит, кирпичей и кусков штукатурки.

Более чем в сотне локтей от земли.

На деревянных мостках, похожих на черные острые зубы сказочного чудовища, Козимо появился неожиданно. Передвигался он осторожно, внимательно следя за тем, чтобы не оступиться. Когда-то, в самом начале работ, этот непривычный вид сверху на такой знакомый город завораживал его, ошеломлял.

Он медленно приблизился к основанию строящегося купола – барабану, как его называли архитекторы и старшие над мастерами. Окинул взглядом площадь у собора: собравшиеся там жители Флоренции, вытаращив от изумления глаза, разглядывали Санта-Мария дель Фьоре. Чесальщики, торговцы, мясники, крестьяне, женщины легкого поведения, трактирщики, странствующий люд – все они словно застыли, вознося в небеса немую молитву, дабы проект Филиппо Брунеллески наконец воплотился. Долгожданный купол уже начинал обретать форму, и преуспеть в этом, наверное, мог лишь этот безумный золотых дел мастер с залысинами, гнилыми зубами и взрывным темпераментом.

Козимо увидел его: тот, словно неприкаянный, бродил среди нагромождений строительных материалов и сложенных столбиком кирпичей – погруженный в свои мысли, с почти отсутствующим взглядом, однако на самом деле во власти никому неведомых вычислений и расчетов. Лицо его лучилось: глаза были такие светлые, что походили на капли алебастра, искрившиеся на белой, забрызганной краской и строительной крошкой коже.

Из этого часто случавшегося состояния отрешенности зодчего вывела песнь молотков. Это не покладая рук трудились кузнецы. Отовсюду доносились голоса, раздающие советы и указания. Козимо глубоко вдохнул, перевел взгляд вниз, к основанию восьмиугольной конструкции. Там, не останавливаясь, крутилась вокруг своей оси придуманная Филиппо Брунеллески гигантская лебедка. Приводили ее в движение два вола на цепи. Ведомые молоденьким подмастерьем, они флегматично и беззвучно шествовали по кругу и этим вращательным движением запускали в действие зубчатые колеса и шестеренки, что находились в центральной части лебедки, и таким образом отрывали от земли тяжеленные каменные плиты, поднимая их на такую высоту, куда иным способом доставить их было бы совершенно немыслимо.

Брунеллески изобрел удивительные машины, спроектировал их, пригласил лучших мастеров и, не давая им отдыха, получил целый арсенал невиданных доселе механизмов, благодаря которым можно было поднимать и перемещать в точно заданные места мраморные плиты, части деревянных ребер и «цепей» для устройства поперечных колец, десятки мешков с песком и известковым раствором.

Козимо, наблюдавшему за размахом и слаженностью работ, хотелось крикнуть во всю мощь легких – дать выход радости и удовлетворению. Никто прежде и помыслить не мог о подобном восьмигранном куполе, никто! Перекрыть пространство длиною в шестьдесят два локтя уже казалось чудом, а здесь пролет, над которым возводили спроектированную Филиппо конструкцию, был еще больше, да и к тому же не имел каких-либо видимых опор. Никаких внешних контрфорсов, ни встроенного деревянного каркаса, как предлагал его предшественник Нери Фьораванти. В Опера-дель-Дуомо[4], заказавшей строительство купола, увидев проект, от изумления открыли рты.

Брунеллески был гением или безумцем. Хотя, может, и то и другое. А Медичи приняли с распростертыми объятиями и его гениальность, и его безумие! И первым – Козимо. Он улыбнулся при мысли об этой своей отчаянной смелости и подумал, что возведение сего величественного свода станет значимым событием не только для города, а и лично для него. И, судя по тому, что происходило наверху, было от чего прийти в безудержный восторг, особенно наблюдая, как с каждым днем восьмигранная громада тянется ввысь, – что-то вроде сошедшей с ума Вавилонской башни, меж платформ и помостов которой суетилось бесчисленное множество мастеров: возчики, каменщики, канатчики, плотники, кузнецы, а еще трактирщики, что подвозили вино, и даже повар: он выпекал здесь же свежий хлеб – его раздавали во время коротких перерывов рабочим. Некоторые сейчас взбирались по подвесным деревянным лесам, другие трудились на плетеных ивовых платформах, которые, возвышаясь над крышами окрестных домов, казались птичьими гнездами – словно люди просили аистов помочь им воплотить в жизнь сие грандиозное творение.

– Что скажете, мессер Козимо?

Тонкий, но твердый голос принадлежал Филиппо.

Козимо почти рывком обернулся и оказался лицом к лицу с худым, похожим на призрак Брунеллески. Глаза его лихорадочно блестели; из одежды – только красная туника. Взгляд беспокойный – смесь гордости и враждебности, свидетельствующие о бунтарском и взрывном характере, – который тотчас же смягчался, как только гениальный зодчий видел перед собой человека выдающегося ума.

Козимо не знал, относил ли его самого Брунеллески к этой когорте, однако то, что он являлся старшим сыном Джованни Медичи, родоначальника семьи, которая без каких-либо условий поспособствовала финансированию и строительству купола и более других благоволила кандидатуре зодчего, сомнению не подлежало.

– Хочу внести ясность: до завершения еще далеко. Самое главное, мессер, – дабы мне было дозволено работать.

– Пока среди главных меценатов этого чудо-купола будут Медичи, тебе ничего не грозит. Вот тебе мое слово, Филиппо. Вместе начали, вместе и закончим.

Брунеллески кивнул:

– А я уж постараюсь выполнить купол как предусмотрено проектом – согласно классическим архитектурным канонам.

– Не сомневаюсь, друг мой.

Взгляд Филиппо, пока он разговаривал с Козимо, блуждал по сторонам: с каменщиков, которые готовили раствор и укладывали один на другой кирпичи, переходил на кузнецов, чьи молотки стучали без устали; даже возчики, что внизу, на площади перед собором, перевозили на телегах мешки с известью, не ускользали от его внимания. В левой руке зодчий сжимал листок пергамента с одним из многочисленных подготовительных чертежей. В правой руке – долото. Кто знает зачем и что у него на уме.

Но таков уж он был.

Брунеллески, кивнув на прощание, так же внезапно, как появился, скрылся между деревянными балками и внутренним куполом, словно это колоссальное и беспокойное творение, пышущее жизнью и фонтанирующее энергией, поглотило его. А Козимо теперь мог видеть лишь внушительных размеров деревянные арки и слышать голоса, сопровождавшие подъем очередного груза лебедкой.

Вдруг за его спиной раздался резкий, срывающийся от волнения голос:

– Козимо!

Он, опершись об опоры помоста, обернулся и увидел, как к нему приближается его брат Лоренцо.

Козимо не успел даже поздороваться с ним.

– Козимо, наш отец умирает.

2. Смерть Джованни де Медичи

Едва он переступил порог комнаты – к нему, со следами слез на прекрасных темных глазах, устремилась Контессина. На ней было надето простое черное платье и тонкая, почти невесомая вуаль.

– Козимо… – прошептала она, оборвав фразу на полуслове, словно все силы ей приходилось употреблять, чтобы сдерживать плач. Ей хотелось быть сильной для любимого супруга. И у нее это получилось. Козимо обнял ее.

Через мгновение она высвободилась из объятий.

– Иди к нему, – произнесла, – он тебя ждет.

Козимо повернулся к Лоренцо и, первый раз за день, посмотрел ему прямо в лицо. С той минуты, как они спустились по строительным лесам к основанию собора Санта-Мария дель Фьоре и потом стремглав неслись к Виа Ларга, где над окрестными домами гордо возвышалась крыша палаццо Медичи, брат находился рядом.

Лоренцо кусал белоснежными зубами губы. Козимо видел, как он подавлен. И как невероятно хорош собой: казалось, обстоятельства не властны над его красотой, однако сейчас лицо брата омрачала печать страдания, а под бездонными зелеными глазами залегли темные круги. Ему не мешало бы отдохнуть, пронеслось в голове у Козимо. В последние дни, когда отец занемог, Лоренцо, не щадя сил и времени, взвалил на себя все заботы о банке. Человек деловой и прагматичный, не очень расположенный к искусствам и философии, однако с умом, бесспорно, живым и находчивым, при любой нужде он, нимало не колеблясь, брал на себя все семейные заботы и хлопоты. Козимо же, вместе с Опера-дель-Дуомо целиком посвятил себя куполу, возводимому над собором Санта-Мария дель Фьоре: следил за строительством и ходом работ. В семье ему отводилась роль стратега и политика; и в том и в другом он в полной мере проявлял себя щедрым меценатом и ценителем искусств. И хотя заказ на сооружение купола был совместным и, строго говоря, относился к ведению сугубо Опера-дель-Дуомо, вряд ли во Флоренции нашелся бы хотя один житель, который не знал, с каким жаром Козимо поддержал, а потом и всячески содействовал победившему в конкурсе Филиппо Брунеллески. Именно Козимо щедро выделял семейные средства, дабы финансировать сие совершающееся на глазах у всех чудо зодчества.

Козимо обнял брата.

Вошел в опочивальню.

Стены комнаты были обиты темной парчой. Тяжелые шторы на окнах задернули, так что контуры предметов едва различались в слабом и тусклом свете. Лишь блики от золотых подсвечников выделялись яркими пятнами. В воздухе стоял удушливый запах оплавившихся свечей.

Увидев потухший взгляд отца, его затуманенные смертью глаза, Козимо ясно осознал, что поправить уже ничего нельзя.

Джованни де Медичи, человек, благодаря которому семья оказалась на самой высокой ступени в городской иерархии, покидал этот мир. Его лицо, всегда такое решительное и непреклонное, казалось, внезапно накрыла серая, невесомая пелена слабости – бесплотная тень осознанного смирения, делавшая Джованни совсем непохожим на того властного человека, каким его знали. Именно это поразило Козимо более всего. Он не мог поверить в то, что лихорадка могла так скоротечно и с такой жестокостью поразить всего несколько дней назад сильного и полного решимости отца.

Посмотрел на мать: она сидела рядом с умирающим, держа его за руку. И хотя страдание наложило отпечаток на ее неброскую миловидность, Пиккарда была по-прежнему хороша собой: длинные черные ресницы с переливающимися на них, будто жемчужинки, слезами, плотно сжатые, алые, словно окровавленное лезвие кинжала, губы.

Она прошептала его имя и умолкла – такими бесполезными казались ей любые слова.

Козимо перевел взгляд на отца и вновь задумался о настигшей того так внезапно и без какой-либо видимой причины болезни. А блуждающий взор Джованни остановился наконец на сыне, словно он только сейчас заметил его присутствие; в глазах мелькнули непокорные искорки. Даже ослабленный недугом, отец не желал сдаваться. Именно в это мгновение отличавшая его твердость духа придала ему, пусть даже в последний раз, сил. Опершись на локти и тяжело дыша, Джованни приподнялся и сел на постели, откинувшись на пуховые подушки, которые заботливо подоткнула ему под спину Пиккарда.

Козимо, давший себе клятву быть сильным, когда подойдет роковой час, не смог сдержать слез. Однако, устыдившись своей слабости, вытер глаза тыльной стороной ладони.

Приблизился к отцу.

Перед тем как оставить этот мир, Джованни хотел дать последний наказ. Он почти вплотную придвинулся к Козимо.

Старший Медичи не сводил темных глаз с сына. В бликах дрожащего света свечей погруженной в полумрак комнаты они сверкали, будто пуговицы из оникса.

Голос патриарха, когда он заговорил, звучал глухо и мрачно, словно тревожные раскаты далекого грома:

– Сын мой, обещай, что не посрамишь меня на политическом ристалище. Что жить будешь в сдержанности. Как простой житель Флоренции. Однако что в нужный час тебе достанет твердости действовать, как должно.

Слова слились в единый поток, и все же Джованни, собрав оставшиеся в эти последние мгновения земной жизни силы, произнес их отчетливо и ясно.

Козимо посмотрел в глаза отца, утонув в его темных, сверкающих зрачках.

– Обещай мне, – теряя силы, настойчиво повторил Джованни. Его пронизывающие насквозь глаза, казалось, хотели подчинить взгляд сына, а изгибы плотно сжатых губ подчеркивали исполненное решимости и серьезности выражение его лица.

– Обещаю, отец, – прерывающимся от волнения голосом без тени колебаний ответил Козимо.

– Теперь я могу умереть с миром.

Вымолвив последние слова, Джованни закрыл глаза. Скорбные складки на лице наконец разгладились – слишком долго длился этот поединок со смертью, пока он ждал своего обожаемого сына, дабы передать ему свой наказ.

В котором заключалось все, чем он жил и дышал: преданность своему городу и народу, умеренность и сдержанность в быту – богатств и возможностей безграничных напоказ не выставлял – и, конечно же, упрямая, а порой безжалостная решимость.

Рука его сделалась холодной; а Пиккарда разразилась рыданиями.

Джованни де Медичи оставил этот бренный мир.

Козимо обнял мать. Почувствовал, как она слаба и беззащитна. По лицу его покатились слезы. Потом, нашептывая ей тихонько слова поддержки, разомкнул объятия, приблизился к отцу и закрыл ему глаза, навечно погасив еще недавно пламенеющий, полный жизни взгляд.

Лоренцо послал за священником, дабы тот совершил последний обряд.

Потом, увидев, что Козимо выходит, последовал за ним. Казалось, он никак не мог решиться заговорить с братом: боялся побеспокоить, однако Козимо сам кивнул ему, показывая, что готов выслушать.

– Говори, что за неотложные дела у тебя?

– По правде говоря, речь идет о нашем отце.

Козимо удивленно поднял брови.

– Я подозреваю, что его отравили, – так, чтобы никто из окружающих не услышал, произнес Лоренцо.

Это внезапное откровение поразило Козимо, словно удар молотом.

– Что? Как ты смеешь утверждать такое? – схватив Лоренцо за ворот, произнес он.

Тот, предвидя подобную реакцию, сжал его руки.

– Не здесь, – произнес он, понизив голос.

Козимо тотчас сообразил. Он вел себя словно незрелый юнец. Отпустил брата.

– Выйдем, – бросил коротко.

3. In cauda venenum[5]

Воздух в саду был еще прохладным.

На календаре – двадцатое февраля, и, хотя уже близилась весна, казалось, что небо не желало расставаться со своим мрачным нарядом, а в порывах стылого ветра над палаццо Медичи ощущалось дыхание смерти.

Из фонтана, устроенного в самом центре hortus conclusus[6], били струи студеной воды: они отскакивали серебристым бисером от бортиков, а на поверхности чаши тут и там появлялась ледяная корочка.

– Ты понимаешь, о чем говоришь?

Козимо был в ярости. Он только что потерял отца, а сейчас вынужден выслушивать нелепые инсинуации о заговоре. Хотя чему удивляться? Отец обладал огромным влиянием, да и врагов себе нажил немало; а Флоренция, всем известно, являла собой гремучую смесь: квинтэссенция величия и власти, с одной стороны, и змеиное логово изменников – с другой, где семействам, имеющим значительные капиталы и влияние, не доставляло большой радости наблюдать за стремительным взлетом человека, которому за каких-то двадцать лет удалось создать целую финансовую империю, чьи банки-филиалы открывались не только во Флоренции, но и в Риме, и в Венеции. Раздражало завистников и то, что отец всегда гордился своим простым происхождением и не желал отказываться от корней; к тому же банк Медичи не только не вступал ни в какие альянсы с влиятельными и знатными семействами, но и предпочитал окружать себя людьми обычными, держась в стороне от политики и высоких должностей. Визиты Джованни в палаццо делла Синьория[7] можно было перечесть на пальцах одной руки.

Козимо покачал головой. В глубине души он и сам понимал, что предположения брата не беспочвенны. Однако если все обстояло так, как утверждал Лоренцо, то кто мог совершить подобное злодейство? И самое главное, как случилось, что яд оказался на столе отца? Поискал взглядом светлые, живые глаза брата. Замер на долю секунды, словно позволяя тому прочесть в своих бездонных, черных глазах терзающие его сомнения и призывая говорить.

– Не знаю, верно ли я поступил, поделившись с тобой, – все это по большей части лишь мои догадки, – начал Лоренцо. – И хотя у меня есть только одно доказательство, сомнения не оставляют меня – слишком уж внезапно и стремительно все произошло.

– В этом ты полностью прав. Однако как такое могло случиться? – воскликнул Козимо. – Яд, о котором ты говоришь, в еду мог положить только кто-то из домашних! Отец в последнее время из дому не отлучался, а даже ежели бы и вышел, не стал бы есть или пить вне родных стен.

– Да, я понимаю. Именно по сей причине, повторюсь, все это – лишь мои подозрения. А с другой стороны, врагов у Джованни было предостаточно. И еще: я в самом деле пытался убедить себя, что мои домыслы – сплошное безумие, плод разыгравшегося воображения, однако вот что я нашел.

Лоренцо держал в руках гроздь темных ягод. Крупные, блестящие, они походили на черные жемчужины – соблазнительные и притягательные.

Козимо недоуменно взглянул на брата.

– Красавка, – произнес Лоренцо. – Растение с темными цветками и ядовитыми плодами. Растет в полях, часто рядом с древними развалинами. Однако, как это ни странно, сию гроздь я нашел здесь, в нашем доме.

Открытие потрясло Козимо.

– Ты понимаешь, что означают твои слова? Ведь если это так, получается, человек, вхожий в наш дом, строит козни против семьи Медичи.

– Еще одна причина, дабы держать подозрения при себе.

– Да уж, – согласился Козимо, – возразить нечего, однако сие все равно не помешает нам докопаться до истины, даже если истина окажется невыносимо жестокой. Уповаю на то, что подозрения наши несостоятельны, потому как иначе, клянусь, Лоренцо, я своими руками покараю того, кто повинен в смерти отца.

Козимо вздохнул. Ощутил, как нелепо звучат эти пустые угрозы и к тому же порождают в нем столь острое чувство беспомощности и потерянности, что ему едва удавалось с ним справляться.

– Не думаю, что во Флоренции сложно раздобыть подобного рода яд. Ты так не считаешь? – В словах Козимо звучала обеспокоенность, потому как было горько признать, что в их городе лишить кого-то жизни не составляло труда. А учитывая огромное состояние, наследником которого он являлся, впредь ему следовало вести себя вдвойне осторожно.

– У любого мало-мальски толкового аптекаря имеются в запасе ядовитые травки, и приготовить из них снадобье или отвар – пустяковое дело.

Козимо обвел взглядом внутренний двор. Серый, пустынный – совсем как это зимнее утро. Вьющиеся по стенам растения напоминали мрачную, трепещущую на ветру паутину.