Медичи. Владыки Флоренции
- -
- 100%
- +
В то же самое время он вместе с Козимо приглядывал за всеми, кто находился в услужении в палаццо Медичи. Задача была не из легких, однако в конце концов подозрения сосредоточились на молоденькой, недавно нанятой служанке с волосами цвета воронова крыла. Она приходила пару раз в неделю помогать постоянной прислуге. Лоренцо навел справки на ее счет и выяснил, что раньше она держала во Флоренции парфюмерную лавку. Звали ее Лаура Риччи. Потому братья решили, что уж если кто и знал толк в колдовских снадобьях и прочей бесовщине, то точно она. Разумеется, чтобы не вызвать подозрений, действовали они с величайшей осторожностью. Лоренцо взялся проследить за ней, чтобы выяснить, где она живет, и попытаться поговорить. Действовать надлежало аккуратно и осторожно. В сущности, никаких доказательств ее причастности к отравлению не существовало. Однако, несомненно, более остальных подозрения вызывала она.
Именно поэтому в эту минуту Лоренцо тайком следовал за прекрасной парфюмершей. Ему пришлось довольно долго идти за ней по темным, грязным, покрытым коркой засохшей крови и обрезками забитых животных улочкам города.
Горячие споры, касающиеся мясников, являлись vexata quaestio[21] в городе, потому как телеги и тачки с тушами животных, беспрерывно снующие взад-вперед, почти всегда оставляли после себя на центральных улицах кровавые следы и мясные обрезки. От исходившего от них тошнотворного запаха, к которому, ко всему прочему, примешивался какой-то приторно-сладковатый душок, выворачивало наизнанку. Совет Двухсот[22] неоднократно поднимал этот вопрос, однако ни одна городская институция, в компетенцию которой это входило, так и не решила, что делать. Кто-то даже предложил перенести все мясные лавки Флоренции на Понте Веккьо, но в итоге так ничего и не предприняли. В общем, Лоренцо неотступно следовал за женщиной: после Меркато-делла-Палья прошел по Понте Веккьо и оказался в Ольтрарно. Здесь парфюмерша, миновав Оспицио-пер-и-Вьянданти[23], проследовала в сторону моста Санта-Тринита, потом свернула в переулок с левой стороны улицы и остановилась перед дверью, за которой, по всей видимости, находилась ее лавка.
Достала ключи, вставила один в замочную скважину.
Прежде чем открыть, посмотрела по сторонам – во взгляде сквозило с трудом скрываемое беспокойство: она словно чувствовала, что за ней следят. Убедившись, что поблизости никого нет, вошла.
Помещение освещалось скудно – всего четыре свечи в железной люстре под потолком. Чтобы комната не казалась такой мрачной, Лаура открыла сундук и достала оттуда несколько сальных свечек. Воткнула их в трехрожковый серебряный канделябр и поставила его на загроможденном стеклянными колбами с травами и разноцветными порошками прилавке.
Внутри стало светлее, однако едва она, проверив, плотно ли закрыты ставни, облегченно выдохнула, как ее заставил вздрогнуть неожиданно раздавшийся голос.
В углу, в обитом бархатом кресле, сидел мужчина. Выглядел он для здешних мест необычно. Бездонные голубые глаза, длинные рыжие волосы. Полностью черная одежда придавала его наружности мрачности и тревожности. Усиливала впечатление спадающая с одного плеча такого же цвета накидка. Надетый поверх костюма фарсетто с металлическими пластинками свидетельствовал о его принадлежности к военным, на это же указывали и крепившиеся к поясу небольшие ножны для кинжала, который сейчас он держал в руках. Как и разрезанное – очевидно, этим самым кинжалом – на четыре части яблоко, которое он уже успел надкусить, а потому лицо его выражало нескрываемое удовлетворение.
– Явилась, значит, mein Kätzchen?[24]
Голос у него оказался неприятный: резкий и колючий, словно лезвие ножа, к тому же постоянно срывался – казалось, что ему с трудом удавалось сохранять выбранную интонацию. В некотором смысле этот голос существовал сам по себе: то походил на хрип, то становился писклявым – мужчина почти не мог с ним совладать. Во всяком случае, так, как бы ему того хотелось.
– Боже мой, Шварц, – произнесла Лаура, – ты меня напугал.
Швейцарский наемник молчал и, не отводя глаз, долго смотрел на нее. Увидел, как она вздрогнула под его леденящим душу взглядом.
– Ты меня боишься? – спросил.
– Да.
– Правильно. Они что-то заподозрили?
– Да.
– Я так и думал. А впрочем, ты сделала то, что должна была. Даже если они и догадались о чем-то, уже слишком поздно.
– Что ты имеешь в виду?
– Подойди ко мне.
Она не шевельнулась.
Он ни за что бы не признался, однако именно это возбуждало его еще больше. Ему нравились темпераментные женщины. И уж кто-кто, а Лаура на отсутствие темперамента пожаловаться не могла.
Задержал – чуть дольше чем следовало, – пристальный взгляд на ее удивительной красоты лице, обрамленном копной черных, блестящих волос. Даже в дрожащем свете свечей гладкая, оливковая кожа женщины сияла, – и, забывшись на мгновение, он словно утонул в ее зеленых, как цветущий летний сад, глазах. Хотя, возможно, виной тому был аромат – это он похитил его душу: интригующий, соблазнительный, с нотками мяты и крапивы, заполнивший, словно чарующая музыка, комнату.
– Почему ты закрыла лавку? – поменял тему гость.
– Дела шли неважно, однако это тебя никоим образом не касается.
– Хорошо, хорошо, – он поднял руки, показывая, что сдается. И в свете свечей блеснуло лезвие кинжала.
– Ты наконец соизволишь сообщить мне причины своего визита?
– Я пришел, чтобы спасти тебя.
– В самом деле?
– Полагаю, Медичи обо всем догадались. А то, что Лоренцо за тобой следил, подтверждает мою правоту. Он и сейчас поджидает тебя на улице. Я его видел.
– Боже мой! – Лаура вздрогнула. – Я не заметила! Ты боишься его?
– Ничуть.
– А следовало бы.
– И почему же?
– Ты хотя бы представляешь, кто они? По всей видимости, нет.
– Подойди ко мне, – снова позвал он.
– А если я не желаю?
– Не заставляй меня повторять. Я сегодня не в том настроении, чтобы принимать отказ в небольшом одолжении из уст женщины, которая во мне нуждается.
Лаура на мгновение замолчала – обдумывала слова Шварца.
Потом произнесла два слова.
– Красивой женщины, – сказала с полуулыбкой, однако твердо и внятно. – Слишком красивой для такого, как ты, Шварц!
– Да уж, – он решил пошутить, – как ни крути, а красотки и красавки одного поля ягоды, так ведь? Только не строй из себя невесть что, не то – бог свидетель – вот этим кинжалом я так разукрашу твое личико, что на твою прелестную мордашку никто больше не позарится.
Лауру охватило какое-то странное, необъяснимое чувство. Словно вдруг ожило что-то неразрывно связанное с далеким прошлым, воспоминание, которое она так надеялась стереть навсегда из памяти. Взгляд вспыхнул от переполнявшего и понятного лишь ей гнева. Однако длилось это всего лишь долю секунды – она тут же взяла себя в руки: не хотела, чтобы Шварц заметил. Подумала, что все случилось достаточно быстро и ей удалость не вызвать его подозрений. К тому же в этом мужчине было что-то необъяснимо притягательное.
Шварц взял ее за волосы, вынуждая встать на колени.
– На сей раз желаю, чтобы ты сполна выказала свою благодарность.
– А что скажет…
– Господин, которому мы служим? – оборвал он ее. – Пусть сей факт тебя не заботит, думай только об этом, – и с этими словами поднес к ее горлу острое лезвие.
Лаура поняла. Без лишних слов опустилась на колени. Приспустила ему кальцабраку. Делала она это не спеша – томительное ожидание продлевает удовольствие. И не только Шварца. Уж она-то хорошо знала, как доставить наслаждение мужчине. Взяла его уже налитой и большой член руками. Слегка сжала. Появились первые, нетерпеливые капли.
– Соси, – потребовал он, – не то поплатишься своей нежной шеей.
Лаура взяла его в рот, и Шварц испытал такое блаженство, какого доселе ему не доводилось пережить.
7. Вера и оружие
Козимо хотел побыть один. Слишком много всего навалилось в эти печальные и безумные дни. Смерть отца оставила в его сердце невосполнимую пустоту, а подозрение, что того могли отравить, бередило глубокую незаживающую рану и к тому же вынуждало задуматься о собственной уязвимости. Человек, вхожий в дом, строил против них козни. Не исключено, конечно, что все это являлось лишь плодом разыгравшегося воображения Лоренцо, однако Козимо, знавшему брата как человека, не склонного к фантазиям, подобное предположение казалось маловероятным. Состояние Джованни и впрямь слишком резко ухудшилось, да и настолько внезапная смерть тоже наводила на размышления. Ведь всего за несколько дней до болезни отец казался таким бодрым и полным сил.
Разумеется, этого недостаточно. И доказательств у них раз-два и обчелся: ягоды красавки да подозрения насчет служанки, и все же… И все же ведь и Пиккарда говорила, что врагов у них много, – так к чему упорствовать, продолжая обманывать себя?
Лоренцо проверил всю прислугу и назначил несколько новых дегустаторов. Поменял всех следящих за напитками и съестными припасами слуг. Когда мать попросила объяснений, Козимо, которому не хотел волновать ее прежде времени, пришлось все же сказать, что, учитывая некоторые, пусть и незначительные, нарекания, ему показалось справедливым заменить большую часть прислуги.
Пиккарда посмотрела на него недоверчиво, однако углубляться не стала. Она доверится ему – как обещала.
Козимо поднял голову, задумчиво разглядывая устремленный ввысь величественный купол. Сквозь лантерну и небольшие отверстия в основании ребер внутрь собора проникали, проливаясь ласковым дождем, бледные лучи зимнего солнца.
Это завораживающее зрелище придало ему сил. Он подумал о Филиппо Брунеллески и его удивительных творениях, в которых таким благодатным образом слились гений и решимость. Этот одержимый, фанатично увлеченный архитектурой и декором, расчетами и вычислениями человек, изо дня в день отдающий всего себя без остатка работе, именно в этом причудливом сплетении – созидать, разрушая себя, – черпал силы и вдохновение; это было его гармонией, – гармонией противоположностей, как в его детище, капелле Сан-Лоренцо, где совершенная геометрия полукруглых арок сочеталась со строгими линиями основания, создавая безупречное единение прямых и окружностей.
Козимо подумал, что ему хотелось бы быть таким: надежность и строгость прямых линий и дерзость, открытость новому, заключенные в окружностях. И разве не об этом, пусть и другими словами, говорил отец?..
Козимо в самом деле боялся не оправдать его ожиданий. Однако не управление банком беспокоило его. Он знал, как вести себя с факторами, и, кроме того, рядом всегда находился готовый прийти на помощь Лоренцо, – его тревожило непростое искусство политических интриг и компромиссов. Козимо всем сердцем желал сделать все возможное для блага семьи, желал помогать нуждающимся; однако чувствовал, как его втягивают в опасные игры за власть те недоброжелатели из Совета Десяти, которые только и ждут неверного шага или оплошности, чтобы при удобном случае воспользоваться его слабостью.
И потом, его сыновья, Джованни и Пьеро.
В особенности Козимо беспокоил Пьеро. Ему почти четырнадцать, он уже становится зрелым мужем, а недавно вдруг изъявил странное желание заняться боевыми науками, нанять учителя по фехтованию и обучиться владению оружием. Не то чтобы Козимо осуждал сына, – он и сам изучал начатки искусства дуэли и мог при нужде себя защитить, и все же профессиональным военным, конечно же, не являлся. Однако с того дня, как Альбицци начал разжигать огонь раздора, подстрекая напасть на восставшую Вольтерру, где потом сами же мятежники устроили заговор и расправились с главным вдохновителем, желание стать военным неотступно преследовало Пьеро.
Козимо вздохнул.
Закрыл глаза.
Прислушался к тишине.
В этом абсолютном покое было что-то мистическое. Не нужно ничего говорить, принимать чью-то сторону. Так благостно и безмятежно.
Подумал, что прошло уже довольно много времени, как он находится в соборе. И что Лоренцо все еще не вернулся. Козимо гнал от себя поневоле закрадывавшиеся мысли, – от прекрасной парфюмерши можно было ожидать чего угодно, – не случилось ли какой беды с братом. Однако Лоренцо в таких делах разбирался лучше и при случае сумел бы найти выход из затруднительного положения.
И все же он тревожился.
Лоренцо так долго наблюдал за лавкой, что потерял ощущение времени, однако понимал, что уйти прекрасная парфюмерша не могла. И только дождавшись, когда она выйдет, он сумеет распутать тайну. Конечно, может, придется потратить целый день. Ничего, пусть так. Он не намеревался отказываться от своего плана. И уж точно в его намерения не входило вернуться домой с пустыми руками. Да и потом, он не из тех, кто сдается при первой трудности. Если уж что-то задумал – непременно доводил до конца. Как всегда учил отец.
Зашло солнце, Лоренцо уже почти не надеялся на удачу, когда дверь наконец открылась. Вышла Лаура. Конечно, это была она: он узнал ее силуэт и длинные черные локоны, которые выбивались из-под капюшона, укрывавшего ее от посторонних глаз.
Не раздумывая долго, бросился к ней. Действовал импульсивно, потому как не собирался позволить ей ускользнуть еще раз. Он был вне себя: нет сомнений, что за отравлением стояла она, да и показавшееся ему бесконечным ожидание не лучшим образом сказалось на его настроении. Схватил парфюмершу за руку. Сжал с такой яростью и так грубо, точно хотел вложить в этот жест все страхи и подозрения, которые мучали его в последние дни. И если для того, чтобы узнать правду, пришлось бы выкрутить ей руки и угрожать – он бы точно не стал колебаться. Однако до этого не дошло.
– Лаура, – резко окликнул ее, – нам нужно поговорить. Тебе так не кажется?
Она начала оборачиваться; однако едва он увидел ее бездонно-зеленые кошачьи глаза, как кто-то схватил его за плечо. Лоренцо показалось, что он попал в лапы дикого зверя. А уже через мгновение, подброшенный неведомой силой, он полетел на стену дома. Могучий удар пришелся в плечо – и боль стремительно растеклась по всему телу.
Поднял голову – перед ним стоял внушительного вида мужчина.
Высокий, крепкий и, судя по кинжалу на поясе, имевший отношение к военным.
Вся его одежда, включая небрежно наброшенную на плечи накидку, была черного цвета. Держался он чрезвычайно уверенно, даже вызывающе, будто только и ждал, как бы поскорей затеять ссору.
Лоренцо струхнул.
– Кто вы такой? – спросил прерывающимся от яростного бессилия голосом, нащупывая рукой спрятанный в подкладке одежды стилет.
– Du Schwein![25] – вместо ответа презрительно бросил человек в черном. – Если вы полагаете, что вам удастся добраться до стилета прежде, чем я изменю до неузнаваемости ваше лицо, то вы – полнейший идиот. Точно как я и думал.
Сверкнув в слабом свете факелов, которые освещали темную улочку, белыми зубами, он злорадно ухмыльнулся.
Лоренцо, невзирая на угрозы, выхватил нож и бросился на незнакомца, пытаясь попасть ему в живот, однако тот, сделав обманный маневр, ловко увернулся и сбил Лоренцо с ног, так что он вновь распластался вниз лицом на пыльной брусчатке.
– Значит, вы ничего не поняли!
– Нет, – ответил Лоренцо, утирая кровь, которая тонкой струйкой текла из разбитой губы по подбородку.
От похожего на угрожающий лай смешка, который вырвался у человека в черном, кровь стыла в жилах.
– Ну разве вы, Медичи, – процедил он, – не стая глупцов? Полагаете, эта женщина отравила вашего отца?
Вместо ответа Лоренцо, чье бессилие и уязвленное самолюбие казались очевидными, плюнул незнакомцу в лицо. Особенно горьким для него стал неприятный сюрприз, что противник на столько шагов опередил его.
– Ха, вам бы следует придумать что-нибудь получше, если хотите меня напугать, – не унимался спутник Лауры. – И все равно вы так далеки от правды… Жалкие свиньи. – Он вложил в эти слова все презрение, на какое был способен. – А вы спрашивали себя, как вам удалось так скоро выйти на нее?
– Прикончи его, – потребовала Лаура, показывая на Лоренцо. Глаза ее пылали холодным, расчетливым огнем, словно вероятное убийство являлось будничным занятием и не казалось ей чем-то противоестественным – скорее, просто надежный способ избавиться от неугодного свидетеля.
– Ну уж нет, – бросил он. Посмотрел на Лоренцо и продолжил: – Вам это удалось, потому что мы вам это позволили. Не было никакого отравления, мессер. Мы заставили вас поверить в это, оставив ягоды красавки в опочивальне! Ваш отец умер своей смертью. А спектакль мы устроили с одной-единственной целью – предупредить. Показать вам, что мы в силах добраться до Медичи, когда и как только пожелаем, я ясно изъясняюсь? Будьте настороже, потому как, возможно, в следующий раз мы решим прикончить вас.
Услышав это, Лоренцо вскочил и бросился на незнакомца. На сей раз сделал ложный выпад вперед и попытался нанести удар сбоку, который тот с легкостью отразил. Кинжал и стилет скрестились. Звякнули металлические клинки. Железо против железа. Наемник ловко вывернулся, и тотчас острое длинное лезвие очутилось у горла Лоренцо.
– Не дергайтесь, – бросил он, – у вас нет никаких шансов в этом поединке. Сейчас мы уйдем, а вам не останется ничего, кроме как смотреть на наши удаляющиеся фигуры. Однако будьте уверены, Лоренцо Медичи, мы непременно встретимся. Молитесь только, чтоб не так скоро, потому как в следующий раз мне придется вас прикончить, и, поверьте, я это сделаю.
С этими словами Шварц, не опуская направленного на Лоренцо кинжала, прижал к себе свободной рукой Лауру, которая, казалось, вовсе не гнушалась подобной близости. Парочка удалилась. А Лоренцо, который смотрел на их исчезающие в темноте силуэты, померещилось даже, что она довольно улыбалась.
Август 1430
8. Важный разговор
Лошади во весь опор мчались по проселочной дороге. Справа, насколько хватало взгляда, до самого горизонта простирались белые пшеничные поля. Слева, словно мрачные языки пламени, к небу цвета индиго гордо тянулись пышно-зеленые кроны кипарисов.
Козимо чувствовал, как по лицу и шее сочится пот. Капли бежали без остановки: ворот сорочки промок и прилип к телу. Козимо пришпорил коня, тот вырвался вперед, и Лоренцо на своем кауром с трудом поспевал за ним.
Нельзя было терять время – следовало добраться как можно скорее. Он знал, что Никколо да Уццано выступал против войны с Луккой и что сейчас, когда Франческо Сфорца со своим войском, сметая людей Фортебраччо, дошел почти до Валь-ди-Ньеволе, откладывать дольше решение было нельзя. Однако и сделаться врагом своего самого верного союзника он не желал.
Никколо стар, одолеваем хворями и измотан нескончаемыми и пустыми баталиями. И в эти знойные летние дни, разочаровавшийся и уставший от нападок сторонников Альбицци, удалившись, почти как Цинциннат[26], от дел, он уединился на своей вилле в окрестностях Монтеспертоли.
Козимо пришпорил коня. Крепко сжал лоснящиеся бока своего красавца-гнедого. Улыбнулся: как великолепны флорентийские пейзажи и этот теплый, ласкающий лицо ветерок. От бешеной скачки длинные волосы Козимо, словно чернильное пятно, развевались в прозрачно-голубом воздухе.
Время от времени посреди пасторального благолепия попадалось какое-нибудь поместье; наконец, Козимо свернул на узкую дорогу и очутился перед мрачными воротами, подле которых несли службу два караульных: в кожаных доспехах с металлическими шипами и громоздких сапогах. В руках каждый держал длинное копье, а при взгляде на их лица казалось, что они вот-вот расплавятся под палящим солнцем.
Козимо резко остановил коня; от неожиданности тот взвился на дыбы и с такой силой ударил передними копытами оземь, что поднявшееся облако пыли еще долго клубилось в воздухе.
– Кто? – спросил караульный, лениво направив копье в сторону всадников.
Козимо – чей скакун, пуская белую пену, громко фыркал – бросил испепеляющий взгляд на солдата.
– Что значит «кто»? – Старшего Медичи переполняло негодование. – Не признал цвета Медичи? – рявкнул он, указывая на роскошную упряжь своего коня с изображением фамильного герба: шесть красных шаров на золотом фоне.
Второй караульный помотал головой, словно извиняясь. Провел рукой по густым каштановым усам.
– Не гневайтесь, мессер Козимо. Хозяин наш и господин Никколо да Уццано очень вас ожидали. Потому визит ваш, полагаю, им вдвойне приятен. Пожалуйте, милостивые господа, держитесь все время мощеной дорожки.
Козимо немедля пришпорил коня и погнал его во весь опор по ведущей к дому аллее. Лоренцо не отставал. Оглашая округу цокотом копыт, они скакали среди растущих вдоль дороги миртов, лавров и иссушенных солнцем зарослей тутовника.
Добравшись до большого особняка, Козимо спешился и передал коня местному слуге.
– Не забудь дать овса и воды нашим скакунам. Они того заслужили.
В дверях братьев встретил другой слуга, который и проводил их к Никколо.
– Козимо, прошу, постарайся понять. Война с Луккой не принесет никакой пользы нашей любимой Флоренции. Ринальдо дельи Альбицци так упорствует, потому как его воинственная натура видит лишь один путь: вооружить алчущего наживы Никколо Фортебраччо. Ринальдо и Палла Строцци давно строят козни, чтобы завладеть Луккой. Однако поверь мне – процветания и мира такой ценой не достичь. Кому, как не нам, сражавшимся с Миланом, известно, как ненавистны чужой произвол и попирание прав. Война, которая стоила нам несметного количества флоринов, не привела ни к чему, кроме горьких потерь: на полях сражений полегли самые молодые и храбрые из наших людей. Что нам за выгода нападать на Лукку? Я уже не говорю, что против Фортебраччо сейчас направляется Франческо Сфорца. А тебе известно, как безжалостен и жесток этот человек.
Словно устав от долгой тирады, старый Никколо да Уццано бессильно опустил руки. За него словно продолжали говорить серебристые пряди волос, выбивавшиеся из-под капюшона, – свидетели его мудрости и опыта. Никколо расхаживал взад-вперед по комнате, а наброшенная на плечи лилового цвета накидка раскачивалась в такт шагов. Козимо обратился в слух. Ему более других было известно, как страстно стремился к долгожданному миру во Флоренции Уццано и как Альбицци, напротив, делал все, лишь бы втянуть город в очередной конфликт. Сначала Вольтерра, потом Лукка, – казалось, Ринальдо живет только для того, чтобы воевать. Правда, рискует при этом чужими жизнями.
Козимо и Лоренцо переглянулись.
Они прибыли к Уццано в строжайшей тайне, потому как вести переговоры с какой-либо партией представлялось крайне неблагоразумным: то, что поддержать Альбицци означало выступить за войну, а поддержать Уццано – за мир, во Флоренции знали все. С другой стороны, Козимо мог лишь передать решение Совета Десяти. Решение, на которое именно он повлиял через своих доверенных людей.
– Мы сделали все, что могли, Никколо. В любом случае Совет Десяти вынес вердикт. Не без участия моей партии, разумеется; и пренебрегать решением, коего нам удалось добиться и гарантом которого я выступаю, нельзя. Времена сейчас тяжелые, к тому же всем известно, что Паоло Гвиниджи позволяет себе слишком много вольностей. И слов нет, ты прав: нападать на Лукку, особенно сейчас, когда на их сторону встал Сфорца, было бы неразумно; но неужто тогда получается, что мы должны отказаться от расширения нашего влияния? Тебе известно о неприязни, которую я питаю к Ринальдо дельи Альбицци, однако же и вмешательствам Милана нельзя попустительствовать, – так, глядишь, и нас в недалеком будущем загонят в угол и принудят униженно бить поклоны, лишь бы дозволили оставаться в нашем городе.
Глаза Никколо сверкнули. От него не ускользнул скрытый смысл сказанного. Козимо походил на своего отца и к тому же, казалось, вовсе не брезгал двуличием: с одной стороны, заявлял себя сторонником мира, а с другой – призывал к войне.
– Погоди, Козимо. Соображения твои мне понятны, и я не утверждаю, что слова твои лишены смысла, однако помни: нельзя сидеть меж двух стульев – или я, или Альбицци, а потому подумай хорошенько, прежде чем выбрать, чью сторону принять.
В словах старого и умудренного жизнью Уццано сквозило раздражение, и Козимо это ясно уловил. Он прекрасно понимал, что следовало успокоить Никколо, объяснить, как он намеревался поступить и почему. Да и не мог он держать его в неведении относительно выбранной стратегии.
– Никколо, твои рассуждения мне понятны, и поверь, Медичи – твои союзники и защитники мира. Однако не секрет и то, какой опасности подвергает нас присутствие Франческо Сфорца в непосредственной близости от Флоренции. Мы помним уроки прошлого и знаем, на что способен Милан, потому позволить ему захватить Лукку было бы непростительной ошибкой. А то, что это произойдет и Сфорца освободит осажденный Фортебраччо город, не вызывает никаких сомнений. У него больше людей, и они гораздо лучше вооружены; может, пока мы здесь ведем беседы, он уже идет триумфальным маршем по Лукке.