Двести грамм и свобода

Размышляя об этом, я села за парту в кабинете одна. На меня все смотрели, а я рисовала в тетрадке змей. Мне нечего было сказать, и им, наверное, тоже. Зайдя в класс, преподаватель не взглянул на меня, и мне стало легче. Скорее всего, он ничего не заметил, да и какое ему дело, была я там или нет. Наука не отвлекается на прочие глупости. А мне, как раз, и хотелось, чтобы меня никто не замечал, не смотрел в мою сторону, не обращал внимания на мои истерзанные колени, на мою неуклюжую походку из класса в класс. Но мне как всегда не везло.

После звонка на перемену я вышла из кабинета и хотела спуститься на первый этаж, в другой кабинет на урок иностранного языка. Двое парней, которых я знала, смеясь и толкаясь, шли вслед за мной прямо до лестницы. Я двигалась очень медленно и в душе боялась, что они не выдержат и тоже начнут меня толкать. Но было все намного хуже. Пытаясь сделать шаг вниз, я поняла, что уже лечу с этой лестницы. Один из них подставил мне подножку, а я не заметила. Ударившись лбом об пол, я на минуту отключилась, а потом снова пришла в себя от громкого хохота сверху. Смеялись многие, кроме меня. От брови текла тонкая струйка воды. Но это была не вода. Вода текла из моих глаз, и это было непроизвольно. Я точно не собиралась рыдать перед ними, но сработал мой защитный механизм. Возможно, удар задел нужные струны в моей голове. Мне было больно. Но мне было очень страшно. Почему-то тогда я подумала, что это еще не конец, думала, они начнут меня бить. Конечно же, этого не произошло. Вскоре все разошлись, а я продолжала лежать в пролете между вторым и третьим этажом. И все не потому, что я выдохлась и устала. Просто не могла найти в себе силы встать. Мимо проходивший преподаватель английского очень помог мне, поднял, отряхнул, улыбнулся. Я вытерла слезы и кровь в туалете, а потом пошла в класс. Бывало ведь и больнее, а английский еще никто не отменял.

А ночью, дома, катаясь по ковру, я рыдала оттого, что мир так жесток и ужасен. Что это все так несправедливо. Конечно, я не ждала от них поддержки, но хотя бы равнодушие они могли мне подарить. Но не захотели. Я стала для них мишенью. Игрушкой для злобной игры. Теперь, когда больше некому было меня защитить, они могли издеваться, как только хотели. Я была, и сейчас, не из тех, кто бежит жаловаться, а это было им на руку. Я знала, есть выход, надо просто бросить учебу. Но неизменно в семь утра я вставала и шла учиться, как ни в чем не бывало. Все повторялось, словно по кругу. Странные взгляды, смешки, глупые прозвища, мои ночные рыдания на ковре и дикое желание бросить учиться. Уйти туда, где никто не будет знать про меня, мою историю, мои отношения, где буду просто настоящая я, немного побитая и больная, но неизвестно почему. Я расскажу им свою историю вкратце и, думаю, кто-то меня пожалеет. А нужно ли? Искала ли я в глазах людей жалость? Конечно же, нет. Я просто хотела, чтобы все было как раньше. На самом деле мы все немного не любим свое настоящее, потому что прошлое было прекраснее. Были живы любимые люди, не было сегодняшних проблем и, конечно же, в прошлом все такое знакомое, любимое и родное, а сегодня то, о чем мы еще не узнали, и это пугает и настораживает. Да, это нормально, но не нужно с этим мириться. Никакого прошлого уже нет. Его просто нет. И мы туда не вернемся, как бы того ни хотели.

В это время я стала ненавидеть Андрея. Не думаю, что он желал мне такого будущего, но он его создал. А я ведь просила быть аккуратней. И мама просила. Но ему было плевать. Тогда я была уверена, что только он во всем виноват. Я ненавидела его за то, что он меня не послушал. За то, что спас меня. За то, что испортил мою жизнь. Я уже никогда не стану прежней. Никогда не вылечусь. Мои ноги не будут вновь идеальными и быстрыми. Да, конечно же, будет лучше, но не до конца. Я знала, мне придется всю оставшуюся жизнь оправдываться перед людьми за мое увечье. Ведь так поступают все пострадавшие, люди, непохожие на общую массу. Нам приходится извиняться за то, что мы не такие, как все. Так или иначе, мы это делаем, возможно, непроизвольно, возможно, специально. Так проще. Только в таком случае люди становятся более снисходительными и добрыми к нам. Словно мы за что-то провинились перед ними, словно угнетаем их ауру своим видом. А если кто-то не желает ни перед кем извиняться и хочет жить, как и все, обычной жизнью, то его насильно заставят извиняться путем грубостей, физического насилия или насмешек. Порой я испытывала чувство садизма по отношению к Андрею. В моменты, когда меня особенно сильно унижали, мне так хотелось, чтобы он это видел, не с целью защитить меня, а чтобы он страдал, оттого что сделал со мной, оттого что спас, хотя я его и не просила, и оттого, что бросил меня одну. Хотела, чтобы он увидел, как мне теперь нелегко жить. В душе, конечно же, представляя весь ужас подобных мыслей и отрекаясь от них раз и навсегда.

«Ты был элитой, «золотой молодежью». Вы думаете, что все разрешено и можно. Вам плевать на других людей, они ведь лишь пешки в вашей игре. И это совершенно не страшно, если из-за вас будет кому-то плохо. Вы играете, представляя себя гроссмейстерами, но на деле вы сами и есть жалкие пешки в великой игре жизни. Ее главное развлечение – дать почувствовать пешке себя королем, а в нужный момент спихнуть ее с доски, с высокой ступени, ведь падать больнее. Но вы не видите этого. Вы слепы. Это и есть великий план ее игры»

Рано или поздно все заканчивается. Я окончила школу, и издевательства надо мной тоже закончились. Три месяца садизма подошли к концу. Я не пошла на выпускной, потому что не могла их больше видеть. В последний день занятий я ходила по коридорам и думала, что больше никогда в жизни сюда не вернусь. За прошедшие десять лет я ни разу не переступила порог школы с того дня. Нет, конечно же, я не могла ее ненавидеть, так как сама по себе школа ничего дурного мне не принесла, но вспоминать те дни отвратительно. Папа забрал мой аттестат в кабинете директора. Я за ним не пошла. Получать аттестат не так уж и здорово. Скорее, это никак. Незадолго до окончания школы моя ненависть к Андрею иссякла. Я не могла злиться на него вечно, поэтому снова стала скучать. Мне не хватало его, его шуток, его смеха, его голоса и того, что он всегда был рядом со мной. Идя домой в теплый майский день, мне казалось, что сейчас из-за угла покажется его машина и он сам, он остановится рядом со мной и спросит: «Крошка, тебя подвезти?». Я отвечу ему: «Конечно, подвези, крошка, вон до такого угла» и он рассмеётся, и… это глупо все, но бывало такое, что я стояла часами на том повороте и ждала, когда же покажется его автомобиль. Вся настоящая жизнь не существовала для меня, она просто плыла мимо, заполняя фон моих мыслей. Поочередно я жила в своем прошлом и вымышленном будущем, в котором все прекрасно и в котором есть он. Я, словно настроенная машина, ела, училась, разговаривала, сдавала экзамены, а потом поступала в институт. Я не волновалась и не переживала, потому что мне было плевать. Если бы меня вели куда-то за руку, я бы шла, не задавая вопросов. Иногда я задумывалась, и мне было странно, я не думала, что апатия может вернуться. Мне казалось, этот этап ушел навсегда, но это была не так. Просто состояния спокойствия и агонии стали более продолжительными и невзрачными, но они бесперебойно продолжали сменять друг друга в моей душе. Наступило лето, а я не радовалась теплу, просто надела футболку и шорты и, в общем-то, в моей жизни больше ничего не изменилось. Но я стала ждать. Тем июлем у меня был много значительных дат: наше знакомство, наша свадьба, наше рождение и наша смерть. Как ни странно, в этот короткий месяц уместилась практически вся наша жизнь. Если бы я вздумала отмечать эти даты, то, наверняка бы, не вышла из состояния похмелья весь этот месяц. И заключительным числом этого ряда событий была та его единственная дата, которая повторялась для него каждый год, но больше такого не будет.

«09.08. Сегодня мне грустно весь день. Ведь сегодня твой день рождения. Мне жутко обидно, что ты прожил так мало лет, мой любимый и дорогой человек, которого я всегда так боялась потерять. А теперь мне лишь остаётся смириться. Это так тяжело. Я знаю, в моем горе звучат эгоистичные нотки, ведь я грущу оттого, что это я больше никогда не увижу тебя, а не потому, что ты никогда не увидишь меня. Любовь так эгоистична, но все же, я думаю, ты бы тоже этого хотел. Сегодня твой день, а тебя в нем нет. И эта боль передаётся всем, кто тебя любил. Мы этого не произносим и не обсуждаем, потому что не хотим доставлять друг другу боль столь мучительными воспоминаниями, но каждый из нас знает, что сегодня твой день. Ты мог бы стать сегодня на год старше, но годы твои остановились, и теперь это будут вечные двадцать пять лет. Прости меня за то, что я сегодня грущу. Я знаю, ты бы не хотел видеть слезы в моих глазах, и сейчас бы тебе это не понравилось, но я не могу их сдержать. Этот день навсегда останется грустным днём для меня. Теперь я понимаю, почему в старости люди так часто грустят: просто в их жизни становится слишком много таких дней».

***

– Настя, привет! Я так давно не видел тебя! Я так соскучился! – он обнял меня крепко за плечи, и это было чертовски приятно. Впервые за все время я почувствовала родственную душу. Я встретила человека, связанного с ним, знавшего его и любившего, так же как я. Человека, для которого его смерть была такой же трагедией, как и для меня.

– Я тоже! Я тоже так соскучилась по тебе! О, как я рада, что мы наконец-то встретились! Почему же ты не позвонил мне? Я так тебя ждала! – я была вне себя от радости.

– Честно говоря, у меня не было твоего номера. Я пытался спросить у Милы, но она сказала, что не знает, о ком я говорю. Ты не виделась с ней?

– После аварии? Да я видела ее, она меня выгнала и ограбила, – и снова моя кривая улыбочка.

– Ограбила? Что ты имеешь в виду? – он выглядел потрясенным.

– Я говорю про все те дорогие мне вещи, которые подарил Андрей. Она забрала все, что у меня было. А я ведь хотела только одного: ту фотографию, где мы сидим с ним на заборе, обнимая друг друга за плечи, как пара малолетних мальчишек во время каникул у бабушек. А наши улыбки были так заразительны и так широки. Мы смотрели в глаза всему свету и были неизмеримо счастливы в тот момент. Я хотела ее сохранить, хотела оставить частичку его у себя, понимаешь? Но она посчитала это слишком весомой уликой. А что если я смогу доказать, что мы были знакомы, и даже, о Боже, все же любили друг друга. Я словно в тюрьме перед камерой сдавала ей все свои бриллианты и все его подарки от глупых медведей до платьев. И я ушла оттуда практически голой, без единой зацепки о том, как провела последние два года.

– Это так похоже на нее. Но я не могу поверить в то, что она так поступила именно с тобой. С девушкой, которую боготворил ее сын, которую любил больше всех в этом мире.

– Считаешь, для нее это имеет значение?

– Нет! Она думала, что больше всех он любит ее.

– Ха, так это была ревность?

– Ну, даже не знаю. Думаю, это был тонкий расчет. Мафиози, то есть Владимир Александрович, тоже, естественно, слышал о тебе впервые. И, конечно же, никогда не видел тебя рядом с сыном.

– Да… и даже никогда не подшучивал надо мной.… Почему они так со мной, ты не знаешь? Я каждый день, думаю об этом и никак не могу понять. Я ведь не хотела оставаться жить с ними или требовать компенсацию. Они меня ненавидят, но я так и не знаю за что.

– Да, я знаю. Андрей говорил мне. Он подписал завещание, и после его смерти вся его доля была бы твоей. Все его деньги, машины, квартиры, его доля бизнеса и даже его последние штаны. Все это должно быть твое. И они не собирались все это тебе отдавать. Знали ведь, что ты не пойдешь жаловаться. У тебя нет никаких связей и сил, чтобы тягаться с таким, как Владимир Александрович, поэтому они вольны поступать, как им заблагорассудится. Вот и поступили.

– Ты сейчас шутишь со мной? Зачем ему было писать завещание в двадцать пять лет?

– Потому что ты не хотела выходить замуж, не хотела официально узаконить ваши отношения и не хотела слышать про его собственность, а он в какой-то момент просто испугался, что если его не станет, его родители поступят с тобой плохо и тебе придется вернуться домой.

– Не помогло…

– Да, не помогло. Все бумаги уже сожжены. Ты ничего им не докажешь.

– Думаешь, я бы пошла?

– Думаю, стоило бы. Но уже не сейчас. Никаких доказательств. Все фото разорваны. Все друзья куплены.

– Даже ты?

– Меня они тоже не знают… теперь.

– Поздравляю!

– Спасибо. Как ты живешь?

–То, что я просто жива, уже о многом говорит.

– Понимаю.

– Скажи, как все прошло? Где он теперь?

– Он на родине. Рядом с родными.

– Это здорово. Я боялась, что они похоронят его в Москве. Ты ведь знаешь, он ее недолюбливал.

– Да, я знаю. Думаю, это тоже было в завещании.

– А как все прошло? Многие были?

– Да, знаешь, было много людей. Очень много охранников, одноклассники. Все очень стильные.

– Она совершенно не знает, кого он любил…

– Владимир Александрович молча грустил в стороне. Мила рыдала, что Андрей слишком красив для смерти. Было много цветов. И Андрей был…

– Прошу, прости, я знаю, я сама спросила. Но больше не надо. Я не могу.

– Да, извини, не надо подробностей.

– Наверное, мне даже легче.

– Из-за чего?

– Для меня есть шанс, что он все еще жив.

– Но это невозможно!

– Я знаю, но я не хочу в это верить. Я ничего не видела. Когда я закрыла глаза, он все еще был рядом, был жив. Я думаю, он куда-то уехал… и все.

– Понятно. Бывает. Я, пожалуй, пойду.

– Да, хорошо. Темнеет уже. До встречи, друг.

– До встречи.

Идя домой, я поняла, что больна. Он решил, что я больна. Я верю в то, что Андрей еще жив. Это было абсурдно. Он был там и все видел. Видел его, а я нет.

Я шла домой и жалела, что так многое еще не успела спросить, не попросила его номер. Я оглянулась, чтобы догнать его, но он уже ушел. Я ругала себя за такую непростительную глупость. Ведь это был единственный шанс поддерживать мои отношения с прошлой жизнью. И я его упустила. Вряд ли мне когда-нибудь еще так повезет его встретить. Адреса я, конечно, не помню. От горя я чуть не расплакалась. Можно ведь быть такой дурой? Но вскоре мои слезы высохли от самой простой мысли: он ведь тоже не спросил моего номера и не предложил мне своей помощи, просто попрощался и ушел, оставив меня одну, как и все остальные из его окружения. Я была им не нужна. Только Андрей. Без него меня не существовало, и поддерживать со мной связь совершенно ни к чему.

«Все время представляю, как ты включаешь свой телефон, набираешь номер знакомого и договариваешься о встрече. Как ты садишься в свою лимонно-желтую машину и едешь. Как включаешь музыку погромче и подпеваешь во все горло треку без слов. Да, ты это умел, решать и додумывать за других. А еще ты умел привязать человека к себе настолько, чтобы он терпел все-все твои выходки и сумасбродства и был с тобой рядом. Как я. Почему я? Не могу этого понять. Почему жертвой ты выбрал меня? Мы были даже не знакомы. А я была слишком мала, мои представления о мире вразрез не шли с твоими познаниями. Хотя ты тоже был глуп, считал, что все меняется очень просто, стоит лишь захотеть, и все уже по-другому. Вот если сейчас твоя машина едет слишком быстро, то это не страшно, ведь через секунду она сможет уже остановиться и ничего не произойдет. Но это не так. Она не остановилась, как ты хотел. Этот мир не подчиняется тебе. Не подчиняется мне. Никому».

***

Три месяца спустя, в пятницу вечером, я разбирала свой шкаф. Мне нравилось копаться в вещах, перебирать их и составлять комплекты. Смотреть на вещь оценивающим взглядом и понимать, надоела она мне уже или нет. Тогда мне, конечно, хотелось начать новую жизнь. Выбросить всю старую одежду. Одежду, которая видела моменты моего уныния и депрессии. Одежду, которая слишком много видела. Я смотрела на свои старые платья и думала, что больше никогда не смогу их носить. Они не были мне дороги, как память, наоборот, они были противны мне. Я выбросила практически все. Единственная пара вещей, не раздражавшая меня, – заношенные черные джинсы и серая футболка со скромной надписью о том, что не все потеряно. Была ли я готова к покупке новых вещей? Даже не знаю. Вряд ли в ближайшее время. Желание хорошо выглядеть и быть безупречной снова покинуло меня. Носить одну футболку и джинсы? Меня это не пугало. Футболку я постираю, а джинсы… Да кто их вообще стирает? Спустя пару часов я выдохлась, и решили выпить чаю. Чай без сахара и молока уже был налит в моей кружке и даже наполовину выпит, когда я нашла его. Тот самый свитер. Серый, короткий, с горлом и с косами. Андрей подарил мне его, когда я очень замерзла, гуляя по Москве поздней осенью. Это был только его выбор, а свитер я недолюбливала. Он казался мне странным, и я не знала с чем его нужно носить. Я не брала его в наш дом, потому что в день покупки похоронила у себя в шкафу. Мила никогда-никогда не видела его на мне, она не знала о нем, и его не было в том доме, поэтому он уцелел. И это было то единственное, что осталось у меня на память о нашей любви. Увидев его на своей полке, я удивилась, потом зарыдала, потом засмеялась, потом прижала его к губам, потом я надела его, и снова буря эмоций, и даже мурашки прошлись по моей спине. Мне было смешно, ведь я перехитрила ее. Я выиграла, у меня было единственное, вполне не связанное с ним для чужих глаз, но мое прекрасное воспоминание. И весь этот год я мечтала лишь об этом моменте: когда где-нибудь найдется вещица, воспоминаниями связанная с ним. И даже если бы это был камень, я повесила бы его себе на шею и носила бы каждый день под футболкой. Но свитер был лучше, он будет греть меня и греть мою душу. В тот момент он казался мне самым лучшим, самым красивым и самым чудесным. Не знаю, можете ли вы ощутить всю мою радость, но, наверное, это было самое лучшее, что случилось со мной за последний год. Даже не верится, что такая мелочь может изменить состояние и настроение. Я всегда была подвержена влиянию вещей на мой разум, но эта вещь поменяла все в моей голове. Да, наверное, я слишком романтично настроена, раз решила, что купленный им в магазине свитер имел какую-то с ним связь. С учащенным сердцебиением я набирала номер своей лучшей подруги.

– Ал-ло!

– Я нашла его!

– Нашла? Кого?

– Я нашла его свитер, понимаешь? Нашла у себя в шкафу! Я совершенно про него забыла, он лежал на дальней полке под платьями! Я нашла его, Наташ!

– Боже, ты можешь рассказать все нормально? Ты нашла свитер Андрея? Почему он лежал у тебя?

– Нет, нет, это не его свитер, это мой! Но он был куплен им мне в подарок!

– И ты смогла принести его домой?

– Да, но я никогда не надевала его ранее. Понимаешь, он мне не нравился. Я закинула его в дальний угол шкафа и забыла. А сейчас я выбрасывала свои старые вещи, а там он! Это чудесно, понимаешь?

– Да, конечно же, я тебя понимаю! Я только не понимаю, что сейчас тебе это дает? Смирись, Андрея уже не вернуть, и никакой свитер тебе в этом не поможет!

– Я знаю, знаю, мы обсуждали уже это тысячу раз, но я ведь перехитрила ее, понимаешь? Она думала, у меня ничего нет, а теперь у меня есть он!

– Но это ведь не доказательство! На нем нет его росписи, и записки к нему не прикреплены, никто не узнает, что этот свитер куплен именно им.

– Но для меня это совершенно не важно! Главное, что я это знаю, и всегда буду знать, что он был настоящий! Что он был в моей жизни, что это было прекрасно, что это был не сон. Иногда мне начинает казаться, что его и правда не было в моей жизни, что все это просто приснилось мне.

– И авария? И больница?

– Ну, это с ним совершенно не связано, я могла бы попасть в аварию и не с ним.

– Прости, но хватит цепляться за прошлое! Я очень рада, что у тебя наконец-то есть что-то на память, но не возводи это в культ. Не нужно любоваться этой вещью и вспоминать постоянно о нем. Ты достаточно пострадала уже, этого на пять жизней хватит, смирись и живи дальше уже собственной жизнью. Без него. Да, я строга к тебе, но по-другому ведь никак не получится. Ты цепляешься за ваше прошлое и не хочешь смотреть вперед.

– Я хочу. И не хочу. Что там может быть дальше хорошего? Никакие будущие моменты не сравняться с тем, что происходили раньше с нами.

– Сравняться! Конечно, сравняться! Они будут лучше, я тебя уверяю, позволь им только случиться!

– Ты говорила мне об этом уже миллион раз! Я еще не готова, я еще не хочу! Не суди меня, не заставляй! Позволь мне пожить еще теми моментами, которых, кажется, было слишком мало в нашей жизни! Я хочу еще любить его! Хочу! И люблю! И это не проходит просто так! Я не могу по указке!

– Я понимаю, но, сколько это еще будет продолжаться? Еще год или два? Твоя молодость тоже не стоит на месте, и я бы не стала ее терять.

– Почему ты считаешь, что я теряю ее? Разве только в поиске новых мужчин заключается смысл жизни? Или нужно обязательно куда-то ехать, чтобы почувствовать себя счастливой? Я счастлива в моих каждодневных воспоминаниях. По-настоящему счастлива, и вряд ли что-то еще сейчас меня сделает более счастливой!

– Хорошо! Я не буду с тобой спорить, но просто помни, что твоя жизнь тогда не закончилась…

Что я еще могла ей возразить? Мы попрощались до следующего дня, и я повесила трубку. Нет, я не злилась на нее. Я чувствовала, что она тоже страдает вместе со мной. Страдает из-за меня. Наверное, ей было больно видеть, как я цепляюсь за любую мелочь, которая могла бы приблизить меня к нему. Но по-другому никак еще не получилось. Год совсем ничего не значил в этом деле, это было слишком мало времени, чтобы смириться. Чтобы осознать. Да, конечно, во мне еще теплилась та абсурдная надежда, что когда-нибудь все вернется, и мы снова с ним будем вместе. Я осознала свою проблему в отрицании самого факта его смерти. Я придумывала сто и тысячи причин, почему его не было рядом, но до правды так никогда и не доходила. Ведь это так просто. И это правда. А я считала, будто он улетел на Луну или снова помогает очередным друзьям выбраться из передряги. Придумывала себе в голове целые истории и училась жить с ними. Но это все мне никак не помогало. Мне все время хотелось, чтобы он поскорее вернулся ко мне, и все стало как прежде. Меня тяготила эта разлука, ведь я никак не могла принять того, что она теперь будет вечной. Эти простые мысли не хотели жить в моей голове. Не видя его похорон и его места на кладбище, было так легко представить, будто он все еще жив. Единственно верным и отрезвляющим решением было решение поехать в Петрозаводск и отыскать его. Найти тот ряд и тот гранитный крест. Посидеть рядом и разреветься. И реветь три дня напролет. А потом, наконец, осознать и, может быть, смириться. Я знала, что мне никто, никто не поможет в этом. И даже его лучший друг, который вроде бы очень добр ко мне, он мне не скажет где сейчас Андрей, потому что для этого мне придется сначала найти этого друга. А это даже сложнее.

И я решила поехать. Пускай я еще не до конца окрепла и поправилась, этого может уже никогда не случится. Мне непременно нужно было поехать, не откладывая на потом. Не снимая моего нового любимого свитера, я вышла из дома и отправилась покупать билет на поезд, направляющийся в Петрозаводск. В голове лихорадочно бродили разные мысли, но они были не о том, стоило ли мне действительно туда ехать именно сейчас или нет. Я так сильно загорелась этой идеей, что, казалось, немного сошла с ума. Я шла туда, куда меня вели мои ноги, не разбирая пути и направления. Я знала, что приду туда, куда мне действительно нужно, в кассу железнодорожного вокзала. Я шла, не озираясь на прохожих и практически не замечая машин. Шла, держа в руке паспорт и боясь, что на ближайшие даты все билеты будут раскуплены. Но мне повезло. Билет в кассе все-таки был. Я лихорадочно сжимала его в руке, трепеща от радости, практически такой же, как в тот момент, когда я обнаружила этот свитер в моем шкафу. Дело было сделано, оставалось дождаться нужной даты, сесть в поезд и найти его. Точно найти. Билет был на послезавтра и самое сложное заключалось в том, чтобы прожить ближайшие два дня. Нетерпение достигло предела, и я почувствовала, как начинает дергаться правая рука. Пытаясь успокоиться и отпустить ситуацию, я зашла в ближайшую кофейню и заказала чайник зеленого чая в надежде, что чай меня успокоит. В кафе было многолюдно, и свободный столик нашелся с трудом. После десяти минут ожидания официантка, наконец, принесла мой чай, и в момент, когда я наливала его в свою чашку, кто-то легонько дотронулся до моего плеча. От неожиданности я немного вздрогнула и оглянулась. Это была моя старая знакомая Светлана, с которой мы довольно давно уже не виделись. Я улыбнулась ей.

– Привет, Настя! А я тебя все-таки узнала, хотя ты и здорово изменилась, – она тоже улыбалась мне.