Тень автора

Глава 2. Исповедник

Гоголь однажды заметил, что «редкая птица долетит до середины Днепра». Строгов перефразировал это для себя: «Редкая птица долетит до середины разговора, не выдав себя». Алиса знала: их разговор будет полётом над бездной. И каждый вопрос станет испытанием на прочность.

Она не боялась бездны. Она боялась, что бездна заговорит с ней его голосом.

Утро началось с серого неба и телефонного звонка. Герасимов, уже одетый, стоял у окна и смотрел, как первый снег робко ложится на карнизы соседнего дома. Трубку он снял после первого гудка.

— Артём Сергеевич? — голос Алисы звучал глухо, словно она только что проснулась или, наоборот, не ложилась вовсе. — Я готова. Во сколько выезжаем?

— В девять. Я заеду за вами.

— Не нужно. Я сама доберусь до управления. Оттуда поедем вместе.

Он хотел возразить, но передумал. В конце концов, это её решение. И она имеет право сохранить хотя бы видимость контроля над ситуацией.

— Хорошо. Жду в восемь сорок пять.

Пауза. Он слышал её дыхание в трубке — ровное, но слишком размеренное, словно она нарочно его контролировала.

— Артём Сергеевич, — сказала она наконец. — Что бы он мне ни сказал там… вы не должны в это вмешиваться. Обещайте.

— Обещаю, — ответил он, хотя знал, что это обещание будет самым трудным в его жизни.

В управление он приехал раньше обычного. Ветров уже сидел в его кабинете с неизменным стаканчиком кофе и кипой бумаг. Вид у майора был озабоченный.

— Лондон прислал полный пакет, — сказал он вместо приветствия. — Два убийства с интервалом в две недели. Оба — ножом, оба — с инсценировкой. Жертвы: ростовщик и домовладелец. Оба выходцы из России, оба имели сомнительную репутацию. На месте преступления — раскрытые томики Диккенса: «Оливер Твист» и «Лавка древностей». Строчки подчёркнуты… точнее, продавлены. И знак. Тот же, что и у нас.

— Три линии, одна горизонтальная? — уточнил Герасимов.

— Да, но выцарапан ножом на стене. Не нарисован. Эксперты говорят — лезвие другое, не то, которым убивали. Почерк похож, но не идентичен. Как будто человек копировал, но рука дрожала.

— Или нервничал. Первые убийства — задумчиво произнёс Герасимов. — Он учился. Набирался опыта. А теперь перебрался сюда и сменил автора.

— Почему Гоголь?

— Может, потому что Гоголь — это наше, родное. Может, потому что Диккенс и Гоголь — современники, оба писали о маленьком человеке. А может просто потому, что в Петербурге Гоголь звучит иначе. Здесь его тени на каждом углу.

Ветров хмыкнул и подвинул к нему лист.

— Есть ещё кое-что. Мы проверили записную книжку Штерна. Номер Строгова — не единственная связь. Восемь месяцев назад Штерн продал на аукционе первое издание «Мёртвых душ». Ушло за бешеные деньги. Покупатель анонимный, но угадай, кто был посредником?

— Кто?

— Фонд «Юный ангел». Вернее, его остатки после скандала с Мироновой. Фонд давно ликвидирован, но счета, как выяснилось, не все закрыты. Через них проходили платежи за антиквариат. Мы запросили данные, но банк пока тянет.

Герасимов присвистнул. Дело обрастало связями, и каждая ниточка вела в прошлое — то самое, которое он пытался забыть.

— Значит, убийца не просто подражатель. Он знал Строгова. Или, по крайней мере, знал его окружение.

— Или он знает нас, — мрачно добавил Ветров. — Следил за процессом. Читал прессу. Может быть, даже присутствовал на суде.

— Среди журналистов или зрителей?

— Я уже поднял списки. Но ты сам понимаешь — их сотни. Нужно время.

Время. То, чего у них никогда не было в достатке.

Алиса пришла ровно в восемь сорок пять. Она была одета в тёмное пальто и чёрную водолазку, волосы собраны в строгий пучок. Никакой эксцентрики, никаких ярких деталей. Только глаза — светлые, сосредоточенные — выдавали внутреннее напряжение.

— Вы готовы? — спросил Герасимов, хотя вопрос был риторическим.

— А вы? — ответила она вопросом на вопрос и чуть улыбнулась. — Не волнуйтесь. Я знаю, что делаю.

— Я не волнуюсь, — солгал он.

Они вышли из управления и сели в машину. Герасимов вёл молча, сосредоточенно глядя на дорогу. Алиса сидела рядом, отвернувшись к окну, и смотрела, как проплывают мимо серые фасады Петербурга. За городом пейзаж сменился унылыми полями и голыми перелесками.

— Вы давно не звонили, — сказала она вдруг, не поворачивая головы.

Герасимов сжал руль.

— Не знал, что сказать.

— Сказать можно было что угодно. «Привет, как дела» — вполне подходящий вариант.

— «Привет, как дела» — это для обычных людей. А мы с вами… мы не обычные.

— Мы — те, кто пережил кошмар и сделал вид, что ничего не было? — она наконец повернулась к нему. — Я пыталась жить дальше, Артём Сергеевич. Честно пыталась. Преподавала, писала статью, даже сходила на пару свиданий. Но знаете что? Каждый раз, когда я читаю лекцию о Достоевском, я вижу его лицо. Каждый раз, когда я прохожу мимо канала Грибоедова, я вспоминаю тот снег. И вас.

Он промолчал. Что он мог ответить? Что тоже вспоминал? Что тоже не мог спать по ночам, думая о ней, но так и не решился набрать номер? Это были бы пустые слова. А слова между ними всегда имели вес.

— Я боялся, — сказал он наконец.

— Чего?

— Что вы не захотите меня видеть. Что после всего, что случилось, я — просто напоминание о кошмаре. И что, если я позвоню, вы вежливо попросите меня исчезнуть.

— Я бы не попросила, — тихо ответила она.

Больше они не говорили до самой колонии.

Колония особого режима располагалась в ста километрах от Петербурга — серый бетонный комплекс посреди заснеженного поля, обнесённый рядами колючей проволоки. Часовые на вышках, ворота с электронными замками, запах сырости и казённого сукна. В комнате для посетителей было чисто, но уныло: пластиковые стулья, перегородка из толстого оргстекла, тусклая лампа под потолком.

Герасимов остался в коридоре. Он видел, как Алиса прошла через металлодетектор, как ей выдали пропуск и проводили в комнату для допросов. Она обернулась на мгновение и кивнула ему — коротко, сухо, по-деловому. Но он заметил, как дрогнули её пальцы, когда она поправляла воротник.

Дверь закрылась. Герасимов прислонился к стене и приготовился ждать.

Алиса села на стул перед стеклом. С той стороны было пусто — только такой же стул и серый прямоугольник стены с облупившейся краской. Она положила руки на колени и стала ждать.

Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать.

Потом дверь с той стороны отворилась, и вошёл он.

Михаил Валерьевич Строгов изменился. Тюремная роба сидела на нём мешковато, лицо осунулось, виски поседели ещё сильнее. Но глаза — серые, почти бесцветные — остались прежними: цепкими, проницательными, с той самой мерцающей искрой, которую Алиса помнила слишком хорошо. Он шёл неторопливо, словно не в камеру для допросов, а на кафедру для лекции. Сел на стул, аккуратно расправил складки робы и посмотрел на неё сквозь стекло.

— Здравствуйте, Алиса.

Голос его звучал спокойно, почти ласково.

— Здравствуйте, Михаил Валерьевич.

— Вы получили моё письмо. Я рад, что вы приехали. — Он чуть склонил голову набок. — Вы похудели. Плохо спите? Или опять кофе вместо обеда?

— Не стоит заботиться о моём здоровье. Я здесь по делу.

— Разумеется. — Он улыбнулся одними уголками губ. — «По делу». Как будто мы с вами — коллеги по цеху. Но вы ведь знаете: у нас с вами не «дела». У нас — беседы. Долгие, содержательные беседы, которые что-то меняют в нас обоих. Разве не так?

Она не ответила. Он воспринял это как согласие.

— Вы пришли спросить о новом убийце. О том, кто работает по Гоголю. Я прав?

— Вы читаете новости?

— Новости? — он усмехнулся. — Алиса, голубушка, я сижу в камере двадцать три часа в сутки. У меня нет интернета, нет телевизора. Но у меня есть почта. И есть люди, которые мне пишут. Иногда — совершенно незнакомые люди, которые считают меня кем-то вроде гуру. Они рассказывают мне о том, что происходит в мире. И о том, что происходит в Петербурге.

— Значит, вы знаете об убийстве на Литейном.

— Знаю. — Он перестал улыбаться. — Я знаю о нём больше, чем вы можете предположить. И я знаю, кто это сделал.

Алиса подалась вперёд, не в силах скрыть волнения.

— Кто?

— Не так быстро. — Строгов поднял руку, останавливая её. — Я не даю показания. Я не свидетель на допросе. Я — ваш собеседник. А собеседники, как известно, делятся информацией. Но взамен получают что-то не менее ценное.

— Что вы хотите?

— Хочу? — он задумался, глядя куда-то поверх её плеча. — Хочу, чтобы вы рассказали мне о себе. О том, как вы прожили этот год. О чём думали, что читали, с кем говорили. О том, снился ли вам я.

— Снились, — честно ответила она, потому что ложь была бы замечена мгновенно. — Снились.

— И что я делал в ваших снах?

— Стояли у алтаря и читали проповедь. Я не помню слов. Только голос.

Строгов медленно кивнул, словно удовлетворённый ответом.

— Хорошо. Это честно. Я ценю честность. — Он сложил пальцы домиком. — Тогда слушайте. Человек, которого вы ищете, — он не просто подражатель. Он — ученик. Но не мой. Я никогда его не учил. Он сам назначил себя моим последователем. Он читал обо мне в газетах, он присутствовал на суде. Он написал мне три письма — длинные, сумбурные, полные восторженного бреда. Он считает, что продолжает моё дело. Но он ошибается.

— В чём его ошибка?

— Он думает, что литературное убийство — это спектакль. А я всегда считал это богослужением. Он играет с текстом, как актёр-любитель. Он заигрывается. Он оставляет подсказки не потому, что хочет быть пойманным, а потому что не может удержаться от дешёвого позёрства. — Строгов поморщился. — Гоголь! Надо же было выбрать Гоголя. Это же водевиль, а не трагедия.

— Гоголь писал не только водевили. «Шинель», «Записки сумасшедшего», «Мёртвые души»…

— Знаю-знаю, — перебил он. — Вы филолог, вы сейчас прочитаете мне лекцию о маленьком человеке. Но оставим академические споры. Важно другое: этот человек опасен именно своей непредсказуемостью. Я убивал по системе. Я выбирал жертв, которые воплощали порок в чистом виде. Я давал им шанс — нет, не спастись, но хотя бы осознать. А он убивает ради самого процесса. Ему нравится оставлять подписи. Нравится, когда о нём говорят. Он — актёр, которому нужна аудитория.

— Вы знаете его имя?

— Я знаю имя, которым он подписывал письма. Но оно наверняка фальшивое. «Читатель». Он так себя называет. «Ваш преданный Читатель». — Строгов усмехнулся. — Пошло, не правда ли?

Алиса запоминала каждое слово. «Читатель». Это уже что-то.

— Как он выглядит? Вы можете его описать?

— Я видел его только однажды, на суде. Тогда он сидел в заднем ряду — молодой человек, лет двадцати пяти, может, чуть старше. Худой, сутулый, в очках. Таких сотни в любом университете. Я тогда не обратил на него внимания. А через месяц получил первое письмо.

— Вы сохранили письма?

— Их изъяли при обыске. Наверняка лежат где-то в вашем управлении, покрытые пылью. Проверьте вещдоки по моему делу. Письма с пометкой «от Ч.». Три конверта, бумага в клетку, почерк — убористый, с сильным наклоном влево. Он писал о том, что я «открыл ему глаза на истинное предназначение литературы». Что «книги должны не просто читать, их должны проживать». Пафосные фразы, но за ними — холодный расчёт.

— Почему вы не рассказали об этом на следствии?

— Потому что меня не спрашивали. — Он развёл руками. — Ваши коллеги интересовались только моими преступлениями. Их не волновало, кто ещё может вдохновиться моим примером. А меня — волновало. Я знал, что рано или поздно появится тот, кто захочет продолжить. Но я думал, что это будет кто-то… более достойный.

Он замолчал, и в комнате повисла тишина. Алиса слышала только гудение лампы под потолком и далёкий стук — где-то в недрах колонии хлопнула железная дверь.

— Зачем вы согласились говорить со мной? — спросила она наконец. — Вы ведь отказывали мне три раза.

Строгов долго смотрел на неё, и в его взгляде читалось что-то похожее на нежность. Странную, извращённую, но нежность.

— Потому что вы — единственная, кто может понять, — сказал он тихо. — Не простить. Не оправдать. Понять. Вы читали мои письма, мои показания, мои дневники. Вы знаете, почему я стал тем, кем стал. И вы не отвернулись. Вам было страшно, вам было противно, но вы не отвернулись. Вы смотрели на меня и видели не чудовище, а человека. Ошибавшегося, сломавшегося, но человека. — Он перевёл дыхание. — Я не жду от вас прощения, Алиса. Я жду только одного: чтобы вы запомнили. Не мои преступления. Меня.

— Зачем?

— Потому что когда-нибудь, когда меня не станет, кто-то должен будет рассказать, что Тень — это не просто тьма. Это то, что остаётся, когда свет встречает препятствие. И препятствие это — я сам.

Алиса почувствовала, как к горлу подступает ком. Она ненавидела его за это — за способность говорить о себе с такой пронзительной, почти поэтической грустью. За способность заставить её, пусть на миг, забыть о том, что перед ней — убийца.

— Вы сказали, что этот «Читатель» опасен, — произнесла она, возвращая разговор в деловое русло. — Как его найти? Где он может нанести следующий удар?

Строгов откинулся на спинку стула.

— Вы читали «Мёртвые души»?

— Разумеется.

— Тогда вспомните: Чичиков скупал мёртвые души — крестьян, которые умерли, но по ревизским сказкам числились живыми. Он строил на этом капитал. А теперь подумайте: кто в современном Петербурге торгует душами? Только не в буквальном смысле. В переносном. Кто покупает и продаёт репутации? Кто создаёт фальшивые биографии? Кто делает из пустоты товар?

— Политтехнологи? Пиарщики? — предположила Алиса.

— Теплее. Но подумайте ещё. — Он наклонился ближе к стеклу. — Чичиков был обходителен, вежлив, умел нравиться. Он проникал в доверие, а потом обманывал. У «Читателя» та же тактика. Он выбирает жертв, которые занимаются обманом. Штерн, антиквар, торговал подделками — выдавал фарфоровые новоделы за старину. Ваш лондонский ростовщик обирал эмигрантов. Домовладелец выселял стариков на улицу. Все они были, по сути, Чичиковыми. Торговцами пустотой. И следующий будет таким же. Ищите того, кто недавно совершил крупную аферу, но вышел сухим из воды. Того, о ком писали в новостях. Того, кто считает себя неуязвимым.

— И как скоро он ударит?

— Гоголь работал быстро. «Ревизор» был написан за два месяца, «Мёртвые души» — за четыре года, но это не важно. Важно, что его герои нетерпеливы. Городничий боялся ревизора и действовал в панике. Чичиков спешил скупить души, пока не разоблачили. «Читатель» тоже спешит. Он уже выбрал следующую жертву. Возможно, даже совершил задуманное. Проверьте новости за последние часы.

Алиса встала. Разговор подходил к концу, но она чувствовала, что Строгов чего-то недоговаривает.

— Почему вы помогаете мне? — спросила она. — Почему не оставите его в покое? Пусть бы делал, что хочет.

— Потому что он портит моё наследие, — жёстко ответил Строгов. — Я не хочу, чтобы меня запомнили, как предшественника бездарного эпигона. Я хочу, чтобы моё дело осталось уникальным. Пусть даже в истории криминалистики. — Он помолчал. — И ещё… я не хочу, чтобы он причинил вред вам.

— Мне?

— Вы — единственный человек, который говорит со мной на равных. Единственный, кто не боится и не презирает. Если с вами что-то случится, мне будет… скучно. А скука в одиночной камере, поверьте, страшнее любого наказания.

Он улыбнулся — печально и чуть насмешливо. И в эту минуту Алиса поняла: Строгов действительно привязан к ней. Не как к женщине, не как к другу — как к идеальному читателю. Тому, кто понимает текст до конца. И от этого понимания ей стало не по себе.

— Я приеду ещё раз, — сказала она. — Если понадобится.

— Я знаю, — ответил он. — Вы всегда приезжаете, когда нужно.

Она вышла из комнаты, чувствуя на спине его взгляд — тяжёлый, немигающий, проникающий, казалось, сквозь стены.

В коридоре её ждал Герасимов. Он стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. При виде Алисы он оттолкнулся от стены и шагнул навстречу.

— Ну что?

— Он знает убийцу. Вернее, знает, кто это может быть. Называет себя «Читатель». Писал Строгову письма в камеру. Возможно, был на суде. Молодой парень, очки, неприметная внешность.

— Это уже что-то. — Герасимов кивнул. — Я запрошу архивы.

— Ещё он сказал, что следующая жертва — кто-то из тех, кто «торгует пустотой». Аферист, пиарщик, махинатор. Тот, кто недавно провернул громкое дело и избежал наказания. Нужно поднять сводки.

— Сделаем. А вы… — он замялся. — Как вы?

— Нормально. — Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Он странный, Герасимов. Он не пытался меня завербовать или запугать. Он просто… говорил. Как будто мы старые знакомые, которые встретились после долгой разлуки. Это пугает больше всего.

— Он всегда так делал. Проникал в голову.

— Да. Но теперь он в моей голове уже давно. И он это знает. — Она посмотрела ему в глаза. — Я не боюсь его. Я боюсь, что однажды перестану видеть разницу между его правдой и своей.

Герасимов взял её за руку. Просто взял — без слов, без лишних жестов. Она не отстранилась.

— Пока я рядом, вы не перестанете, — сказал он. — Обещаю.

Она кивнула, и они вместе вышли на улицу, где холодный ноябрьский ветер хлестал по лицу, а снег уже не таял, ложась белой пеленой на бетонные плиты и колючую проволоку.

Они вернулись в Петербург поздно вечером. В управлении их ждал Ветров с новостями: в сводках за сегодня значилось сообщение о смерти известного политтехнолога Григория Штейна, который полгода назад организовал скандальную предвыборную кампанию в одном из регионов и ушёл от ответственности благодаря связям. Его нашли в загородном доме, застреленным из собственного пистолета. Рядом с телом — раскрытый томик «Мёртвых душ» с продавленной строчкой: «И какой же русский не любит быстрой езды?». И знаком на стене.

«Читатель» снова опередил их. Но теперь у них была зацепка. Письма. Архивы. И свидетельство самого Строгова. Охота началась по-настоящему.

Герасимов сел за стол и принялся набирать запросы. Алиса, сидевшая в углу кабинета с чашкой давно остывшего чая, смотрела на карту Петербурга с разноцветными булавками и думала о том, что сказал Строгов напоследок.

«Я не хочу, чтобы он причинил вред вам».

Была ли это забота? Или просто очередной ход в его бесконечной игре?

Она не знала. Но одно понимала точно: этот разговор — не последний. И тень Строгова ещё долго будет стоять между ней и тем человеком, который сейчас сидел напротив и которого она, кажется, начинала любить.

Глава 3. Читатель

Гоголь сжёг второй том «Мёртвых душ» за десять дней до смерти. Никто не знает, что было в той рукописи. Одни говорят — продолжение похождений Чичикова. Другие — духовное перерождение героя. Третьи — просто бред сумасшедшего.

«Читатель» не сжигал рукописи. Он писал их заново. Кровью.

Утро после возвращения из колонии выдалось тяжёлым. Герасимов спал всего три часа, но проснулся с ощущением, что не спал вовсе. В голове крутились обрывки вчерашних разговоров, перемежаясь с картинами преступлений. Штерн с томиком «Ревизора» на груди. Знак на стене. Слово «Помнишь?», вдавленное в бумагу. Слова Строгова о «Читателе» — молодом, сутулом, в очках. И новое тело — Григорий Штейн, политтехнолог, застреленный в загородном доме с томиком «Мёртвых душ».

Он плеснул в лицо ледяной водой и посмотрел на себя в зеркало. Из отражения глядел усталый мужчина тридцати трёх лет, с тёмными кругами под глазами и ранней сединой на висках. За полтора года, прошедших после дела Строгова, седины прибавилось. Он помнил, как находил первые серебряные нити — тогда, после той ночи в церкви, — и думал, что это плата за пережитое. Теперь он понимал: плата продолжает взиматься. И конца этому пока не видно.

В управление он приехал к восьми. Ветров уже сидел в его кабинете с неизменным стаканчиком кофе и видом человека, который спал ещё меньше.

— Ты когда-нибудь спишь? — спросил Герасимов вместо приветствия.

— На пенсии отосплюсь, — буркнул Ветров. — Если доживу. У меня новости. Во-первых, письма нашлись.

Он подвинул по столу тонкую папку. Герасимов открыл её. Внутри лежали три конверта из дешёвой коричневой бумаги, каждый в отдельном прозрачном файле. Обратный адрес на всех трёх был один и тот же: «Санкт-Петербург, до востребования». Отправитель — «Ч.». Бумага в клетку, мелкий почерк с сильным наклоном влево. Строгов описал всё точно.

— Их изъяли при обыске в камере Строгова ещё полтора года назад, — пояснил Ветров. — Но тогда никто не придал им значения. Мало ли кто пишет маньякам. Лежали в коробке с вещдоками. Я запросил — подняли.

— Что в них?

— Читай. Первое — самое короткое.

Герасимов достал первый лист из файла и пробежал глазами. Почерк действительно был мелкий, буквы теснились друг к другу, словно писавший боялся, что бумаги не хватит.

«Уважаемый Михаил Валерьевич!

Пишет Вам человек, который присутствовал на всех заседаниях Вашего суда. Я не журналист и не родственник жертв. Я просто читатель. Тот самый читатель, о котором мечтает каждый автор, — внимательный, преданный, понимающий.

Я читал все Ваши показания, которые попали в прессу. Я читал Ваши письма (те, что удалось найти в архивах). Я прочитал всего Достоевского — «пятикнижие» и не только, — чтобы понять, что Вы хотели сказать. И я понял.

Вы не убивали этих людей. Вы давали им шанс — умереть осмысленно. Превратить свою никчёмную жизнь в часть великого замысла. Вы сделали их персонажами, а персонажи, в отличие от людей, не умирают. Они остаются на страницах.

Я хочу стать Вашим учеником. Не в буквальном смысле, конечно, — я понимаю, что Вы в заключении и наша переписка будет ограниченной. Но я хочу продолжить Ваше дело. Не сейчас. Позже. Когда уляжется шум. Когда все забудут. Тогда я напомню.

Пожалуйста, не отвечайте мне. Я знаю, что письма проверяют. Просто знайте: у Вас есть Читатель. И он Вас не забудет.

С уважением, Ч.»

Герасимов отложил лист. Руки чуть дрожали.

— Он писал это полтора года назад. За полтора года до первого убийства. Он планировал всё это заранее.

— Я же говорю, — Ветров допил кофе и скомкал стаканчик. — Это не просто фанатик. Это стратег.

— Дальше.

Второе письмо было длиннее.

«Михаил Валерьевич!