Тень автора

Пролог

Полтора года спустя

Петербургская осень, как всегда, не обещала ничего хорошего. Дождь то начинался, то затихал, оставляя на асфальте маслянистые лужи, в которых отражались размытые огни фонарей. В такую ночь город напоминал декорацию к спектаклю, который ещё не начался, но уже заставил зрителей занять свои места.

В одном из старых домов на Литейном проспекте, где рельефные украшения на потолках помнили ещё царские времена, а в подъезде пахло пылью и дорогими сигарами, дверь квартиры номер семнадцать была приоткрыта. Внутри горел приглушённый свет.

Тот, кто вошёл сюда час назад, не пользовался отмычками. Он просто нажал на звонок, и хозяин открыл сам — потому что ждал гостя. Не этого гостя, разумеется, но в ту минуту он ещё не знал, что его ждут совсем не для светской беседы.

Теперь хозяин лежал на полу посреди гостиной, окружённый осколками фарфоровых статуэток, которые собирал всю жизнь. Глаза его были открыты и смотрели в потолок с выражением крайнего изумления — казалось, даже после смерти он не мог поверить в случившееся.

Убийца не торопился. Он аккуратно вытер руки платком, поправил воротник чёрного пальто и оглядел комнату. Взгляд его упал на книжный шкаф, где за стеклом теснились прижизненные издания русских классиков. Он открыл дверцу, провёл пальцем по корешкам и вытащил тонкий томик в потёртом переплёте. Гоголь. «Ревизор». Издание 1898 года, довольно потрёпанное и выцветшее.

Раскрыв книгу на нужной странице, он подчеркнул карандашом одну строчку — аккуратно, по линейке, словно готовил конспект. Затем, не вытирая пальцев, испачканных кровью, положил томик на грудь убитого.

На стене, над антикварной тумбой из красного дерева, он нарисовал маркером уже знакомый знак: три вертикальные линии, перечёркнутые одной горизонтальной. Символ Голгофы, перевёрнутый смысл.

Он отступил на шаг и полюбовался своей работой. Затем достал из кармана телефон, набрал сообщение — всего три слова — и отправил его на номер, который значился в его записной книжке под кодовым именем «Читатель».

После этого он покинул квартиру так же тихо, как и вошёл. Дождь на улице усилился, смывая следы. Петербург умел хранить секреты.

Артём Герасимов проснулся от телефонного звонка в шестом часу утра. За окнами его квартиры на Фонтанке ещё стояла глубокая тьма, и только далёкий гул просыпающегося города обещал, что когда-нибудь рассвет всё-таки наступит. Он лёжа, машинально, нащупал телефон и услышал голос дежурного — встревоженный, почти срывающийся:

— Артём Сергеевич, труп на Литейном. Коллекционер. И там… В общем, вам лучше приехать самому.

— Что значит «там»? — спросил Герасимов, уже натягивая брюки.

— Книга. И знак. Тот самый, что у Строгова.

Горелов одним рывком сел на кровать, сна как не бывало. Он положил трубку и несколько секунд сидел неподвижно, глядя на стену, где до сих пор висела карта Петербурга с булавками — наследие того дела, которое он закрыл, но которое так и не отпустило его до конца.

Строгов сидел в колонии особого режима. Герасимов проверял это месяц назад — лично звонил начальнику учреждения. Значит, либо у него появился подражатель, либо… Либо всё, что случилось тогда в ту ночь в церкви на окраине города, было не финалом, а только антрактом.

Он оделся, взял ключи от машины и уже в дверях задержал взгляд на фотографии, стоявшей на полке. Алиса Морозова улыбалась ему с того самого дня, когда они вдвоём стояли на набережной канала Грибоедова под первым снегом. Они не виделись почти год. После закрытия дела она пыталась вернуться к нормальной жизни, а он — он просто не знал, как вернуться к ней после всего, что между ними было. Или не было. Он и сам до сих пор не понял.

Герасимов мотнул головой, отгоняя ненужные сейчас мысли, и вышел в промозглую питерскую ночь. Машина несла его по пустым улицам, а в голове крутилась одна и та же строчка — не из Достоевского, из Гоголя. «Чему смеётесь? — Над собою смеётесь!».

Он ещё не знал, что эта строчка — не случайность.

И что автор нового спектакля уже написал для него роль.

Глава 1. Чужой почерк

Достоевский утверждал, что Петербург — «самый умышленный город на свете». Гоголь видел его иначе — городом, где нос сбегает от хозяина, а мёртвые души покупаются оптом. Артём Герасимов никогда не любил Гоголя. Тот казался ему несерьёзным для города, где каждый второй подъезд пахнет кровью и временем.

Но этой осенью Гоголь сам пришёл к нему. Без приглашения. Как всегда — бесцеремонно.

Телефон зазвонил в пять сорок три утра. Герасимов помнил это точно, потому что первым делом бросил взгляд на светящийся циферблат электронных часов, прежде чем нашарить трубку. С некоторых пор он приучил себя фиксировать время всех важных звонков — профессиональная деформация, ставшая чем-то вроде суеверия. Время — единственное, что нельзя подделать. Всё остальное — можно.

— Артём Сергеевич, — голос дежурного звучал так, будто его обладатель уже выпил три чашки кофе и ни одна не помогла. — Труп на Литейном. Дом семь, квартира семнадцать. Коллекционер антиквариата. И там… В общем, вам лучше приехать самому.

— Что значит «там»? — Герасимов уже спустил ноги на пол, нащупывая тапочки. Холодный воздух квартиры обжёг кожу.

— Книга. И знак. Тот самый, что у Строгова.

Пауза. Герасимов услышал, как где-то в глубине дома, этажом ниже, хлопнула входная дверь. Соседка повела на прогулку своего вечно недовольного мопса. Жизнь продолжалась.

— Строгов в колонии, — сказал он, скорее для себя, чем для дежурного. — Я проверял.

— Так и я о чём. Книга новая, а знак старый. Приезжайте, Артём Сергеевич. Тут без вас не разобраться.

Он положил трубку и несколько секунд сидел неподвижно, глядя на карту Петербурга, пришпиленную к стене над письменным столом. Карта была старая, ещё с прошлого расследования. Разноцветные булавки отмечали места преступлений: красные — «Преступление и наказание», синие — «Идиот», чёрные — «Бесы». Он так и не снял её. Рука не поднималась. Казалось, убери он карту — и всё случившееся станет окончательно реальным. А так — висит себе, как напоминание о кошмаре, который можно принять за вымысел.

На соседней полке стояла фотография в простой деревянной рамке. Алиса Морозова на набережной канала Грибоедова, под первым ноябрьским снегом. Он снял её на телефон в тот день, когда они закрыли дело. Она смеялась — не наигранно, не эксцентрично, а просто и открыто, как смеются люди, пережившие страшное и оставшиеся в живых. Герасимов помнил, что хотел сказать ей тогда что-то важное, но так и не решился. Потом были рапорты, допросы, суд. Потом — неловкая попытка встретиться в кафе, закончившаяся вежливым «спасибо за всё, до свидания». Потом — тишина. Почти год.

Он отвёл взгляд от фотографии, быстро оделся, плеснул в лицо ледяной водой из-под крана и вышел в подъезд, где пахло кошками и старой штукатуркой. Машина ждала во дворе — тёмно-синий «Форд», купленный три года назад и с тех пор служивший ему верой и правдой. Герасимов завёл двигатель и выехал на пустые улицы.

Петербург в шесть утра был почти нереален. Фонари ещё горели, но их свет размывался в густом молочном тумане, наползавшем с Невы. Дворники скребли по лобовому стеклу, размазывая водяную пыль. Он проехал Литейный мост, глядя на чёрную воду, и подумал, что город снова выглядит как декорация. Как будто кто-то расставил кулисы, повесил задник и ждёт, когда на сцену выйдут актёры.

Только на этот раз я не знаю ни сценария, ни автора.

Дом, где было совершено преступление, на Литейном проспекте был старым, постройки конца девятнадцатого века. Фасад облупился, обнажив кирпичную кладку, но массивная дубовая дверь с медной ручкой всё ещё выглядела внушительно. У подъезда уже стояли две полицейские машины и карета скорой помощи. Жёлтая лента огораживала вход, за ней мялся дежурный участковый — молодой парень с покрасневшими от недосыпа глазами.

— Герасимов, Следственный комитет, — Артём показал удостоверение.

— Проходите, товарищ подполковник. Квартира на втором этаже. Криминалисты уже там.

Подъезд был тёмный и обшарпанный. Шаги отдавались эхом от высоких потолков. Широкая лестница с коваными перилами вела наверх. На площадке второго этажа пахло полиролью и чем-то ещё — железным, тошнотворным, что Герасимов узнал бы из тысячи запахов. Кровь.

Дверь квартиры номер семнадцать была распахнута настежь. В прихожей толпились люди в форме, но при появлении Герасимова расступились. Он прошёл в гостиную и остановился на пороге.

Комната была большой, метров сорок, с высокими окнами, задёрнутыми тяжёлыми бархатными шторами. Вдоль стен стояли застеклённые витрины с фарфоровыми статуэтками — пастушками, балеринами, амурчиками. Многие были разбиты, осколки усеивали пол, словно кто-то в ярости смахнул целую полку. Но Герасимов сразу понял: это не ярость. Слишком аккуратно лежали осколки, слишком ровной линией. Часть статуэток стояла нетронутой. Кто-то разбил их выборочно.

Тело лежало в центре комнаты, на персидском ковре, который, судя по тёмным пятнам, впитал немало крови. Мужчина лет шестидесяти, крупный, с аккуратной седой бородкой и залысинами. Одет в дорогой домашний халат, расшитый шёлком. Причина смерти не вызывала сомнений: колотая рана в области сердца. Орудие отсутствовало. Убийца унёс его с собой.

Но не это заставило Герасимова замереть на пороге.

На груди убитого лежала книга. Небольшой томик в потёртом переплёте, раскрытый примерно посередине. Рядом с ним, прямо на ковре, валялся простой графитовый карандаш. А на стене, над антикварным бюро красного дерева, чернел уже знакомый символ: три вертикальные линии, перечёркнутые одной горизонтальной. Знак Голгофы, перевёрнутый смысл. Подпись Строгова.

Герасимов подошёл ближе, стараясь не наступить на осколки. Присел на корточки рядом с телом и осторожно, через перчатку, приподнял книгу. Гоголь. «Ревизор». Издание 1898 года, достаточно старое и потрепанное. Книга была раскрыта на сцене, где Городничий произносит свою знаменитую реплику. Одна строчка была подчёркнута карандашом — аккуратно, по линейке:

«Чему смеётесь? — Над собою смеётесь!»

— Он её не просто подчеркнул, — раздался голос за спиной.

Герасимов обернулся. В дверях стоял майор Ветров, в неизменном помятом плаще. Он выглядел так, будто его тоже подняли с постели, но в отличие от Герасимова, Ветров успел где-то раздобыть стаканчик с кофе.

— Здорово, Тёма. Давно не виделись.

— Полгода, — Герасимов кивнул. — Что ты сказал?

— Я говорю, он её не просто подчеркнул. Смотри. — Ветров подошёл ближе и указал толстым пальцем на страницу. — Карандаш. Графитовый. Но на странице следов графита нет. Только вдавленная линия.

Герасимов присмотрелся. Действительно: линия была не нарисована, а продавлена. Как будто кто-то приложил линейку и с силой провёл карандашом, не оставляя следа. Или — провёл чем-то твёрдым, просто имитируя подчёркивание.

— Он не хотел пачкать книгу, — медленно произнёс Герасимов. — Коллекционное издание. Убийца знал цену.

— Или не хотел оставлять следов карандаша, по которым можно что-то определить, — добавил Ветров. — Но это ещё не всё. Глянь на знак.

Герасимов подошёл к стене. Три вертикальные линии, одна горизонтальная. На первый взгляд — точная копия символа, который Строгов оставлял на местах своих преступлений. Но, приглядевшись, он заметил разницу. У Строгова линии всегда были ровными, почти чертёжными — он рисовал их с какой-то болезненной аккуратностью. Здесь же горизонтальная линия была чуть длиннее, а вертикальные — слегка наклонены вправо. Почерк другой.

— Это не он, — сказал Герасимов.

— Уверен?

— У Строгова линия горизонта была короче. Он всегда говорил, что перекладина на кресте — самая короткая, потому что человеческое страдание конечно, а божественное — бесконечно. Здесь она длиннее вертикальных. Кто-то другой рисовал.

— Подражатель? — Ветров отхлебнул кофе.

— Или ученик.

Они замолчали. Криминалист, работавший с телом, поднял голову:

— Артём Сергеевич, есть ещё кое-что. Взгляните на осколки.

Герасимов подошёл к витрине. Разбитые статуэтки лежали на полу, но среди них были и целые. Он провёл взглядом по полке: пастушка, балерина, амур с луком… Все целые статуэтки стояли ровно, а разбитые лежали на полу. Но при этом не было ощущения хаоса. Осколки лежали кучками, каждая — под тем местом, где раньше стояла фигурка.

— Кто-то разбил их методично, — сказал Герасимов. — По одной. Снимал с полки и бросал на пол.

— Именно, — подтвердил криминалист. — И, судя по расположению осколков, он делал это уже после убийства. Следов борьбы нет. Хозяин был мёртв, когда начали бить фарфор.

— Зачем?

— Может, искал что-то? — предположил Ветров. — Тайник?

— Нет. Если бы искал тайник, разбил бы всё подряд. А он разбил выборочно. Посмотри: все пастушки целы, все балерины разбиты. Амуры — половина цела, половина нет. Какой-то принцип есть, но я его пока не понимаю.

Герасимов вернулся к телу. Что-то не давало ему покоя. Что-то связанное с книгой. Он снова взял в руки томик «Ревизора» и перевернул несколько страниц назад, к началу сцены. И тогда заметил то, что пропустил в первый раз.

На полях, возле реплики Городничего, тем же вдавленным почерком было выведено одно слово. Всего одно. Но оно заставило Герасимова похолодеть.

«Помнишь?»

— Он обращается к кому-то, — прошептал Герасимов. — Это не просто подпись. Это вопрос.

— К кому? — Ветров заглянул через плечо.

— Пока не знаю. Но он ждёт, что тот, кто это прочитает, поймёт.

Он закрыл книгу и бережно передал её криминалисту.

— Упакуйте. И проверьте на отпечатки. Хотя, уверен, их там не будет.

Остаток утра прошёл в рутине: опрос соседей (никто ничего не видел и не слышал), выемка записей с камер видеонаблюдения (камеры в подъезде не работали — «второй месяц как ремонт»), оформление протокола. Жертву звали Илья Петрович Штерн, шестьдесят два года, антиквар, коллекционер русского фарфора и прижизненных изданий классиков. Жил один, посетителей принимал редко, врагов, по словам соседей, не имел. Обычный петербургский затворник, каких в этом городе тысячи.

Но одна деталь всё же всплыла. В записной книжке Штерна, найденной в ящике бюро, значился телефонный номер. Без подписи, просто девять цифр. Герасимов пробил его по базе. Номер принадлежал Михаилу Валерьевичу Строгову. Вернее, принадлежал полтора года назад, до его ареста. Теперь он был отключён, но сам факт связи между жертвой и человеком, которого Герасимов лично отправил за решётку, заставлял о многом задуматься.

— Может, просто покупал у него антиквариат? — предположил Ветров, когда они сидели в кабинете Герасимова на Фонтанке. За окнами уже рассвело, но серое небо не обещало ничего хорошего. — Строгов до своего… хм… увлечения был священником. У таких людей часто бывают старые книги, иконы.

— Возможно. Но номер записан в книжку не как «Михаил» или «отец Михаил». Просто номер. Без имени. Так записывают тех, с кем не хотят афишировать связь.

— Думаешь, Штерн знал, кто такой Строгов на самом деле?

— Думаю, нам нужно выяснить это. И ещё — мне нужна информация по Лондону. — Герасимов повернулся к компьютеру. — Три месяца назад там были похожие убийства. По Диккенсу.

— Диккенс? — Ветров присвистнул. — Это уже не наша епархия.

— Наша. Потому что, если это тот же человек, он перебрался сюда. И сменил автора.

Ветров ушёл поднимать международные каналы, а Герасимов остался один. Он сел за стол, положил перед собой фотографию знака, книгу (точнее, её копию — оригинал увезли на экспертизу) и записную книжку Штерна. В голове крутилась одна и та же мысль: «Помнишь?». К кому обращается убийца? К нему, к Герасимову? К Строгову? Или к кому-то третьему?

Он вспомнил тот день в церкви Спаса Нерукотворного. Строгов, стоящий на коленях. Его шёпот: «Прости, что я возомнил себя Тобой». Искреннее раскаяние или блестящая игра? Герасимов до сих пор не знал ответа. На суде Строгов вёл себя тихо, признал вину, отказался от последнего слова. Психиатрическая экспертиза признала его вменяемым. Его отправили в колонию особого режима, где он, по отчётам администрации, «соблюдает режим, не конфликтует, читает много». Что он читает? Герасимов запросил список — ему отказали, сославшись на врачебную тайну. Тогда он не стал настаивать. Теперь подумал, что зря.

Он открыл ящик стола и достал тонкую папку. Личное дело Строгова — копия, которую он сделал для себя и хранил, сам не зная зачем. Биография, послужной список, материалы допросов. Из них следовало: Михаил Валерьевич Строгов, 1969 года рождения, уроженец Вологодской области. В 1994 году рукоположен в сан. Служил в разных приходах. В 2012 году лишён сана за «действия, несовместимые с духовным званием» — формулировка туманная, но Герасимов знал подробности: Строгов отказался исповедовать человека, которого считал нераскаянным грешником, и публично обвинил церковное начальство в лицемерии. Потом — скитания, случайные заработки, первое убийство в Лондоне.

Герасимов закрыл папку. Ему нужно было понять, что за человек стоит за новыми убийствами. И лучше всех в этом могла разобраться только она.

Алиса Морозова.

Он не звонил ей почти год. После того декабрьского вечера, когда они попрощались у дверей её квартиры, он несколько раз набирал её номер, но не решался нажать кнопку вызова. Что он мог ей сказать? «Привет, как дела?» — глупо. «Я скучаю» — страшно. «Давай встретимся» — навязчиво. Он не умел говорить о чувствах. Он умел только работать.

Но сейчас работа требовала именно этого.

Он взял телефон. Нашёл в списке контактов её имя — «Алиса М.». Просто инициал, будто она — персонаж книги, а не живой человек. Нажал «вызов».

Гудок. Второй. Третий. Он уже хотел сбросить, когда услышал её голос — немного удивлённый, но не враждебный:

— Артём Сергеевич? Вы?

— Я.

Пауза. Он представил, как она стоит сейчас — скорее всего, на кухне, с чашкой кофе в руке, в том самом смешном халате с кошачьими ушами, который он однажды видел, когда приехал слишком рано. Или, может быть, она уже на кафедре, готовится к лекции, окружённая кипами книг. Он не знал. Он слишком долго не интересовался.

— Что-то случилось? — спросила она, и в её голосе он уловил нотку тревоги. Она сразу всё поняла. Она всегда всё понимала.

— Случилось. Мне нужна ваша помощь.

— Опять?

— Опять.

Тишина. Ему показалось, что прошла вечность, прежде чем она ответила:

— Я жду вас в «Баре Королевы». Через час.

И повесила трубку.

Кафе «Бар Королевы» на Итальянской улице не изменилось. Тот же полуподвальный зал с низкими потолками, те же афиши Серебряного века на стенах, тот же запах старой бумаги и крепкого кофе. Герасимов спустился по ступенькам и сразу увидел её. Она сидела за тем же столиком, что и полтора года назад, когда они только начинали расследование. Перед ней лежала раскрытая книга, но на этот раз — не Достоевский. Что-то другое. Он не разглядел названия.

— Здравствуйте, Артём Сергеевич, — она подняла голову, и он заметил, что она изменилась. Не внешне — внешне она была всё та же: тёмные волосы, небрежно собранные в пучок, светлые глаза, лёгкая усмешка в уголках губ. Но что-то в её взгляде стало другим. Более спокойным? Или, наоборот, более закрытым? Он не мог понять.

— Здравствуйте, Алиса… — он запнулся на отчестве. Раньше она всегда настаивала, чтобы он называл её по имени, без отчества. — Просто Алиса.

— Ну вот, уже прогресс, — она улыбнулась, но улыбка вышла чуть натянутой. — Садитесь. Рассказывайте.

Он сел напротив и выложил на стол фотографии с места преступления. Она взяла их, внимательно рассмотрела. Особенно долго задержалась на снимке знака и на развороте книги.

— Гоголь, — произнесла она наконец. — «Ревизор». Хрестоматийная строчка. Но подчеркнута не маркером, не чернилами…

— Вдавлена. Мы заметили. Убийца не хотел портить книгу.

— Или не хотел оставлять следов, по которым можно определить нажим, угол наклона, марку карандаша… Да, это не Строгов. Строгов всегда оставлял следы. Он хотел, чтобы его работу видели. Он гордился ей. А этот — нет. Он прячется.

— Но знак тот же.

— Знак — это подпись, — Алиса откинулась на спинку стула. — Но подпись можно подделать. Важнее другое: зачем Гоголь? Почему не Достоевский? Строгов работал по «пятикнижию». Его последователь, если это последователь, должен был бы продолжать. Но он выбрал другого автора. Почему?

— Может быть, он не последователь? Может быть, он хочет сказать, что Строгов — не единственный учитель? Что есть и другие… тени?

— Возможно. — Алиса задумчиво провела пальцем по краю чашки. — Гоголь и Достоевский — они ведь связаны. Помните: «Все мы вышли из гоголевской „Шинели“»? Достоевский считал Гоголя своим учителем. Если Строгов — это Достоевский, то новый убийца может быть… Гоголем? Но это слишком прямолинейно.

— Здесь ещё надпись на полях, — Герасимов показал ей копию страницы. — Одно слово: «Помнишь?».

Она долго смотрела на это слово. Потом перевела взгляд на него.

— Это обращение. Личное. Кому-то, кто должен вспомнить что-то конкретное. Вы уже проверили прошлое жертвы?

— Проверяем. Но я думаю, это обращение не к жертве. Жертва — просто материал. Как всегда.

— Тогда к кому? К вам?

— Не знаю. Может быть, к Строгову.

При упоминании этого имени Алиса чуть заметно вздрогнула. Герасимов заметил это.

— Вы с ним общались после суда? — спросил он осторожно.

— Нет. — Она покачала головой. — Я пыталась. Посылала запросы на свидания. Он отказал. Все три раза.

— Почему?

— Не знаю. Может быть, не хотел меня видеть. Может быть, считал, что наш разговор окончен. А может быть, — она помедлила, — берёг меня.

— Берёг? От чего?

— От себя. — Она подняла глаза, и Герасимов увидел в них что-то, чего не видел раньше. Не страх. Скорее — печальное понимание. — Строгов — не просто убийца. Он — идеолог. Он залезает в голову и остаётся там навсегда. Вы это знаете не хуже меня. Вы же сами были его «Иваном Карамазовым», помните?

Он помнил. Слишком хорошо помнил.

— Алиса, — сказал он, подавшись вперёд. — Я понимаю, что не имею права просить вас об этом. После всего, что было. Но… никто не знает Строгова так, как вы. Если новый убийца действительно связан с ним, если он — его ученик или последователь, нам нужен ключ. И этот ключ — в голове у Строгова.

— Вы хотите, чтобы я поехала к нему в колонию? — она усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — Он же отказывает мне.

— Отказывал. Но сейчас ситуация изменилась. У него появился подражатель. А Строгов — человек гордый. Он не потерпит, чтобы кто-то работал под его именем без его одобрения. Возможно, теперь он захочет говорить.

Алиса долго молчала. Потом взяла фотографию знака, поднесла ближе к свету и тихо произнесла:

— Знаете, что он сказал мне в тот день, в церкви? Когда вы вышли, и мы остались вдвоём на минуту. Он сказал: «Вы ещё придёте ко мне, Алиса. Не как к заключённому. Как к исповеднику».

— И вы пришли? — тихо спросил Герасимов.

— Нет, — она покачала головой. — Я не хотела давать ему эту власть. Но теперь… — она посмотрела на фотографии, разложенные на столе, на слово «Помнишь?», на перевёрнутый крест. — Теперь мне кажется, что у меня нет выбора.

— Выбор есть всегда, — сказал Герасимов. — Я не заставляю вас. Я прошу.

— Вы просите, — повторила она. — Это новое. Раньше вы требовали.

— Раньше я был дураком.

Она улыбнулась — на этот раз почти искренне.

— Ладно. Я попробую. Но с одним условием: вы не будете меня контролировать. Никаких прослушек, никаких скрытых камер. Только я и он. Как в прошлый раз.

— Это слишком опасно.

— Я знаю. Но иначе он не станет говорить. Ему нужна аудитория. Один зритель. И этим зрителем должна быть я.

Герасимов хотел возразить, но осёкся. Он видел по её глазам: она уже всё решила.

— Хорошо, — сказал он. — Я согласен. Но если что-то пойдёт не так…