- -
- 100%
- +
— Хорошо, — сказал он, принимая решение быстрее, чем привык. — Допустим, я возьму вас моделью. Что вы хотите получить в итоге? Скульптуру? Это займет недели. Месяцы. Вы готовы посвятить этому столько времени?
— Время не имеет значения. Оно для меня течет иначе. Я готова на все, что вы сочтете нужным, если это поможет мне ощутить собственные границы.
«На все», — мысленно повторил Даниил, и эти слова аукнулись в нем смутным, почти эротическим эхом. Он подавил его, напомнив себе, что перед ним — глубоко больной человек, ищущий исцеления. Но художник в нем уже делал стойку, как гончая, почуявшая дичь. Нет — не дичь. Скорее скульптор, нашедший редчайший кусок мрамора, в котором таится совершенная статуя.
— Тогда давайте проведем пробу, — предложил он, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Я попрошу вас раздеться до белья и встать на подиум. Мне нужно оценить пластику.
Ника кивнула — коротко, по-деловому. Не смущаясь, она сбросила плащ прямо на пол. Тот упал мокрой кучей. Затем, не глядя на Даниила, она стянула через голову платье — под ним оказалось простое хлопковое белье телесного цвета, без кружев и украшений. Она сняла тяжелые ботинки, оставшись босиком, и поднялась на деревянный подиум в центре мастерской — круглую площадку, вытертую ногами десятков моделей.
Даниил отступил на несколько шагов, чтобы видеть ее целиком. И замер.
Она была прекрасна той особой, нездешней красотой, которую редко встретишь в жизни. Худоба не выглядела болезненной — скорее, утонченной, как у готических мадонн. Плечи — покатые, ключицы — как крылья птицы. Грудь небольшая, с нежной голубизной вен под полупрозрачной кожей. Талия узкая, живот плоский, с едва заметной ложбинкой посередине. Бедра — мальчишеские, но в их линии таилась скрытая женственность, как обещание. И ноги — длинные, с острыми коленями, с выступающими косточками лодыжек.
Но поразила Даниила не сама красота. Поразила неподвижность ее тела. Человек не может стоять настолько статично — всегда есть микроскопические покачивания, подрагивания мышц, сглатывание, моргание. Ника же стояла как мраморное изваяние. Ее кожа в резком свете ламп казалась матовой, без единого изъяна, и Даниил поймал себя на мысли, что хочет прикоснуться к ней, чтобы проверить — не холодная ли она на ощупь? Потому что выглядела она именно холодной, как статуя в зимнем саду.
— Вы замерзли? — спросил он, заранее зная ответ.
— Я не знаю. Мне не холодно. И не тепло.
Он подошел ближе, остановился в метре от подиума. С этого расстояния было видно, что по коже у нее не бегут мурашки, хотя в мастерской было не больше восемнадцати градусов — Даниил специально не включал обогреватель, чтобы глина не сохла слишком быстро. Он протянул руку и осторожно, как касаются дикого зверя, притронулся кончиками пальцев к ее плечу.
Кожа оказалась теплой. Обычная человеческая кожа, мягкая, с едва уловимым пушком. Ника не дрогнула, не перевела взгляда. Ее зрачки были направлены куда-то в стену за его спиной.
— Вы чувствуете мое прикосновение? — спросил он, хотя уже знал ответ.
— Нет.
— Совсем?
— Совсем. Но я знаю, что вы прикасаетесь. Я вижу.
Он убрал руку. Потом, повинуясь безотчетному импульсу, сильно надавил пальцем на то же место — настолько сильно, что под ногтем должен был остаться след. Ника не шелохнулась. Только спустя пару секунд спросила:
— Вы сделали что-то еще?
— Я надавил. Довольно сильно. На вашей коже останется синяк.
— Жаль, что я не могу его ощутить. Синяки — это хоть какое-то свидетельство, что тело существует.
Он отступил, чувствуя, как сердце колотится в груди. Это было невероятно. Возбуждающе. Страшно. Она не лгала. Она действительно не чувствовала ничего — ни легкого касания, ни боли. Перед ним стоял живой человек с мертвой кожей, и где-то на задворках его сознания уже зрела темная мысль: а что если попробовать пробить эту стену? Что если найти способ, которым можно достучаться до ее нервов, до ее эмоций, до ее запертого «я»? Ведь она сама сказала — «мучительно это хорошо».
Он оборвал себя. Не сейчас. Сейчас — только работа.
— Хорошо, — сказал он, отходя к столу и беря в руки мягкий графитовый карандаш и большой лист бумаги. — Я сделаю несколько набросков. Постойте так. Можете опустить руки вдоль тела. Смотреть прямо перед собой.
Она подчинилась. Даниил начал рисовать, и рука двигалась по бумаге почти автоматически — сработала многолетняя мышечная память. Линия плеча, изгиб талии, падение тени под ключицей. Но он то и дело ловил себя на том, что смотрит не на ее тело как на форму, а внутрь него, пытаясь представить, каково это — существовать, не ощущая собственной оболочки. Быть призраком в мире плоти.
За окном совсем стемнело. Дождь стих, уступив место ветру, который завывал в водосточных трубах. В мастерской горела только одна лампа, и от этого углы тонули во мраке, а подиум с девушкой казался островком света в океане теней. Даниил рисовал, но мысли его скакали. Он вспоминал слова Ники о том, что она чувствует эмоции, и вдруг задал вопрос, не поднимая головы:
— Что вы ощущаете сейчас? От меня?
Пауза. Карандаш скрипел. Затем ее голос, ровный, но с какой-то новой ноткой:
— Вы возбуждены. Но не сексуально. Скорее... вы как ребенок, который нашел новую игрушку. И одновременно вы боитесь. Вас пугает то, чего вы не понимаете.
Он перестал рисовать и поднял глаза. Она стояла все в той же позе, но теперь смотрела прямо на него, и в ее прозрачных глазах мелькнуло что-то похожее на понимание — или на его тень.
— Вы хорошо читаете, — сказал он сухо.
— Это не чтение. Это как слышать музыку. У вас сейчас тональность — ми минор. Меланхолия и предвкушение.
Он отложил карандаш. Подошел к подиуму. Теперь они смотрели друг на друга в упор, и в этом взгляде не было ни флирта, ни враждебности — только взаимное, жадное изучение. Два исследователя, обнаружившие друг в друге недостающие части пазла.
— Я хочу предложить вам нечто большее, чем просто позирование, — сказал он тихо. — Я хочу сделать вас своей постоянной моделью. Но не обычной. Я хочу... вылепить вас. Не просто портрет. Я хочу попытаться через работу с вашим телом, через глину, через прикосновения — достучаться до ваших нервов. Возможно, если я буду достаточно... интенсивен, ваша кожа вспомнит, что она живая. А вы, — он сделал паузу, — вы будете моими руками. Вы будете рассказывать мне, что вы чувствуете внутри — эмоции, вибрации, все то, что вам доступно. А я буду переводить это в форму. Мы создадим нечто вместе. Не просто скульптуру. Новое тело. Новое ощущение.
Ника слушала, не перебивая. Ее лицо оставалось бесстрастным, но Даниил заметил, как дрогнули ресницы.
— Вы верите, что это возможно? — спросила она.
— Я не знаю. Но я хочу попробовать. Мне... нужно. Так же, как вам.
Она чуть склонила голову к плечу — тот самый механический жест, который он заметил раньше. Но теперь он показался ему не кукольным, а скорее трогательным — как у человека, который разучился выражать эмоции телом и вынужден заново изобретать язык жестов.
— Скажите, — произнесла она задумчиво, — а что нужно вам? Вы ведь не просто так ищете модель. У вас было объявление. Вы ищете кого-то особенного. Почему?
Даниил отвернулся, прошелся по мастерской. Остановился у бюста Аглаи, провел по нему ладонью — все та же вата.
— Я теряю осязание, — сказал он глухо. — Не так, как вы — у меня нет врожденной патологии. Это... случилось. Психосоматика, говорят врачи. Мои руки перестали чувствовать текстуру, объем, тонкие нюансы. Я скульптор-гиперреалист, Ника. Моя работа на девяносто процентов состоит из осязания. Я должен пальцами ощущать каждую пору, каждую морщинку. Без этого мои работы — мертвые слепки. Как та глина, которую вы трогали. И я подумал... — он запнулся. — Я подумал, что если я встречу человека, который чувствует иначе, который может провести меня в мир эмоций, в то время как я буду пытаться пробудить его тело... возможно, мы сможем исцелить друг друга.
Тишина в мастерской стала почти осязаемой. Ника не отвечала, и Даниил боялся обернуться, боясь увидеть в ее глазах насмешку или жалость. Но когда он все же повернулся, она стояла все так же неподвижно, только по щекам ее текли слезы — две блестящие дорожки в резком свете лампы. Она не плакала — она просто плакала, беззвучно и без всякого выражения на лице.
— Что с вами? — он шагнул к ней.
— Ничего. — Она поднесла руку к щеке, коснулась влаги, посмотрела на мокрые пальцы с тем же отстраненным любопытством. — Просто у вас сейчас мажор. Соль мажор. Надежда. Я давно не слышала надежды.
Он стоял перед ней, растерянный и потрясенный, и чувствовал, как в груди зарождается нечто, чему он пока не мог дать имени. Это было страшно — страшнее, чем творческий кризис, страшнее, чем потеря дара. Это было начало пути, с которого невозможно свернуть.
— Значит, договорились? — спросил он хрипло.
— Договорились, — ответила она, и по ее лицу скользнула тень улыбки — или это только показалось в колеблющемся свете?
Она начала одеваться — молча, все так же механически. Даниил смотрел, как исчезает под тканью это странное, не-вполне-живое тело, и думал о том, что с этой минуты его жизнь изменится безвозвратно. Он не знал еще, какими методами будет «лепить» ее чувства, не знал, до каких границ готов дойти в своем эксперименте. Но одно он знал точно: завтра, когда она придет снова, он начнет. С чего именно — с глины? с прикосновений? с боли? — покажет время.
Ника зашнуровала ботинки, накинула плащ и направилась к выходу. У двери обернулась.
— Даниил, — сказала она, и ее низкий голос прозвучал почти интимно в пустом пространстве. — Я хочу попросить вас об одной вещи.
— Да?
— Не бойтесь сделать мне больно. По-настоящему больно. Если есть хоть один шанс, что я почувствую... я хочу его использовать.
Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Дверь закрылась за ней с мягким щелчком. Даниил остался один в мастерской, среди незавершенных статуй, и долго стоял, глядя на то место, где только что была она. Воздух еще хранил запах дождя и чего-то неуловимого — не духов, не мыла. Может, просто запах ее отсутствия.
Он подошел к бюсту Аглаи. Прикоснулся к глине — и впервые за много недель ему показалось, что кончики пальцев уловили нечто помимо давления. Слабое, едва заметное тепло, исходящее будто бы изнутри материала. Или это разыгралось воображение?
Он не знал. Но когда ложился спать под утро, в его груди впервые за долгое время теплилось нечто, отдаленно напоминающее предвкушение. Завтра она придет. Завтра начнется их странный, пугающий, невозможный эксперимент. Эксперимент на грани между искусством и болью, между исцелением и разрушением.
А за окном выл ветер, и старый дом скрипел, как корабль в открытом море. Мастерская затихла. Глина ждала.
«Кожа и тень»
Глава вторая
Утро вытекло из-за горизонта медленно, словно гуашь, разведенная в слишком большом количестве воды. Серый свет затопил мастерскую, просочился сквозь немытые окна, лег на глиняные лица незавершенных статуй, и Даниилу показалось, что они оживают в этом рассеянном сумраке — не по-настоящему, а так, как оживают тени в колеблющемся пламени свечи. Он проснулся на продавленном диване в углу мастерской, куда рухнул под утро, даже не поднявшись в квартиру. Шея затекла, во рту стоял металлический привкус усталости, но сознание было ясным, как никогда за последние месяцы. Первая мысль, пронзившая его, едва он открыл глаза: «Она придет».
Он сел, растирая лицо ладонями. Щетина колола пальцы, и он на мгновение задержал руки у щек, прислушиваясь к ощущениям. Колется. Это хорошо. Это значит, что нервные окончания еще живы, что глубокая чувствительность не ушла. Но тонкая — та самая, что различает шелк и наждак, теплое дыхание и сквозняк, — молчала. Он провел пальцами по обивке дивана: шершавая ткань, стертая до основы. Фактура узнавалась памятью, а не нервами. Как вчера. Как месяц назад. Но сегодня это не вызвало привычного отчаяния. Потому что сегодня что-то должно было измениться.
Он встал и первым делом подошел к бюсту Аглаи. Глина за ночь слегка подсохла, поверхность посветлела. Даниил прикоснулся к ней — и снова то же смутное тепло, которое почудилось ему накануне. Или не почудилось? Он надавил большим пальцем на скулу балерины, закрыл глаза, попытался «услышать» материал. Где-то глубоко-глубоко, на границе сознания, будто бы шевельнулась слабая вибрация. Словно глина была не совсем мертва. Словно она помнила его руки и ждала их возвращения. Он не знал, правда это или самовнушение. Но это было лучше, чем ничего.
До прихода Ники оставалось несколько часов. Он поднялся в квартиру — три комнаты на втором этаже, обставленные аскетично, почти по-спартански: кровать, стол, книжные полки, забитые альбомами по анатомии и искусству. Вера, когда жила здесь, пыталась добавить уюта — вешала занавески, расставляла свечи, приносила цветы в горшках. После ее ухода цветы засохли, свечи он сжег в одну из бессонных ночей, а занавески снял, потому что они собирали пыль. Квартира стала такой же голой, как его мастерская, — функциональной оболочкой для тела, не более. Он не замечал этого раньше, но сегодня отсутствие уюта резануло глаз. Может, потому что вчера в мастерской появилось нечто, не вписывающееся в привычный аскетизм, — присутствие живого человека, которому не все равно.
Он принял душ, стоял под горячими струями, закрыв глаза, и думал о ней. О Нике. О том, как она стояла на подиуме — абсолютно неподвижная, беззащитная в своей нечувствительности, и одновременно защищенная ею же, как броней. О слезах, которые текли по ее лицу без всякого выражения. О том, как она сказала: «Не бойтесь сделать мне больно». И о том, как в нем самом отозвалась эта просьба — темным, глубоким резонансом, который он не хотел анализировать. Боялся анализировать.
Вытираясь жестким полотенцем, он поймал свое отражение в зеркале. Высокий, жилистый мужчина с начинающей пробиваться сединой на висках, с резкими складками у рта, которые залегли за последние полгода. Глаза — серо-зеленые, воспаленные, но сегодня в них горел какой-то новый огонек. Глаза человека, у которого появилась цель. Или одержимость? Он не знал. Он отвернулся от зеркала и пошел одеваться.
В девять утра он уже был в мастерской. Заварил себе крепкий кофе, открыл окно, впустив сырой октябрьский воздух, и начал готовить рабочее место. Снял с каркаса «Скорбящей» старую глину — она пошла трещинами от долгого бездействия и уже не годилась для тонкой работы. Оголил проволочный скелет, и тот выглядел зловеще, как останки неведомого существа. Затем размял свежую глину — серую, жирную, с характерным запахом сырой земли и подвала. Он мял ее долго, с ожесточением, пытаясь разбудить пальцы. Глина поддавалась, прогревалась от тепла рук, но обратной связи все не было. Только давление. Только сопротивление. Без оттенков.
В дверь постучали ровно в десять. Он открыл и увидел Нику. Сегодня она была в длинном сером пальто, из-под которого выглядывало то же черное платье или похожее. Волосы распущены — пепельные пряди спадали на плечи, и в них поблескивали капли недавно прошедшего дождя. Лицо бледное, как всегда, но Даниилу показалось, что под глазами залегли тени — она тоже не спала. В руках она держала небольшую холщовую сумку.
— Доброе утро, — произнесла она своим низким, безэмоциональным голосом.
— Доброе. Проходите.
Она переступила порог и оглядела мастерскую. Взгляд задержался на обнаженном каркасе «Скорбящей», затем переместился на размятую глину, лежащую на рабочем столе.
— Вы начали без меня? — спросила она.
— Это подготовка. Сама работа начнется с вами. — Он закрыл дверь. — Вы завтракали?
— Я не голодна.
— Вам нужно есть. Вы слишком худая.
Она посмотрела на него, и в ее прозрачных глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.
— Зачем вам заботиться о моем весе?
— Затем, что вы теперь моя модель. Мне нужно, чтобы вы были в форме. Изможденная натура — это интересно, но не тогда, когда модель падает в обморок на третьем часу позирования.
Ника чуть склонила голову набок — знакомый механический жест.
— Я не падаю в обмороки. Мое тело не чувствует слабости. Оно может работать на пределе очень долго. Это одно из преимуществ моей особенности.
Даниил почувствовал легкий холодок от этих слов. «Может работать на пределе очень долго». Как машина. Как инструмент. Он понимал, что она говорит о себе без жалости, просто констатируя факт, но от этого факта веяло жутью. Человек, не знающий усталости, не знающий боли, — идеальный работник. Или идеальная жертва.
— И все же, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал мягко, — я попрошу вас есть нормально. Хотя бы ради меня. Чтобы я не отвлекался.
Она кивнула — коротко, по-деловому. Затем, не спрашивая разрешения, сняла пальто, повесила на крюк рядом с его плащом, стянула ботинки. Осталась босиком, в черном платье, которое сегодня показалось Даниилу чуть более облегающим, чем вчерашнее. Или, может, он просто начал замечать контуры ее тела острее.
— С чего начнем? — спросила она, и в голосе ее не было ни страха, ни предвкушения. Только готовность.
Даниил взял паузу. Он много думал об этом ночью и пришел к выводу, что обычное позирование здесь не подойдет. Ему нужно было понять ее — не просто как форму, но как существо, лишенное осязания и обладающее взамен чем-то иным. Ему нужно было нащупать каналы, по которым можно достучаться до ее запертого восприятия. И первый шаг должен быть простым. Базовым.
— Сегодня мы не будем лепить, — сказал он. — Сегодня мы будем знакомиться. Я хочу провести несколько тестов. Понять границы вашей нечувствительности. И вашей... сверхчувствительности.
Ника насторожилась — если можно назвать настороженностью едва уловимое напряжение в уголках ее бледных губ.
— Какие тесты?
— Сначала — простые. Я буду прикасаться к вам разными предметами. Вы не будете видеть, чем именно. Вы будете говорить мне, чувствуете ли вы что-нибудь. Хотя бы тень ощущения. Хотя бы намек.
Она подумала и кивнула.
— Хорошо. Мне закрыть глаза?
— Да. И повернитесь спиной.
Она подчинилась — повернулась, закрыла глаза. Ее спина под черной тканью платья была прямая, как струна. Даниил подошел к столу, где лежали его инструменты и всякая всячина, накопившаяся за годы. Выбрал мягкую беличью кисть — пушистую, почти невесомую. Подошел к Нике сзади и осторожно провел кисточкой по ее обнаженной шее, чуть ниже линии волос.
— Что-нибудь?
— Нет.
Он сменил инструмент — взял кусочек наждачной бумаги, мелкозернистой, но все же шершавой. Коснулся того же места — и надавил чуть сильнее.
— Ничего.
Он взял металлический шпатель, холодный и гладкий, приложил плашмя к ее плечу поверх платья, потом — к открытому участку руки.
— Ничего. Мне кажется, или вы надеялись, что я внезапно исцелюсь от прикосновения железа?
В ее голосе послышалось что-то похожее на иронию. Даниил хмыкнул.
— Я должен проверить все варианты. Даже самые примитивные.
Он прошелся по мастерской, размышляя. Обычные тактильные стимулы не работали — это было ясно с самого начала. Она не чувствовала ни легких касаний, ни грубых, ни гладких, ни шершавых. Но она говорила, что может ощущать глубокое давление и, возможно, сильную боль. И еще она говорила об эмоциях. Значит, вход в ее систему восприятия лежал не через кожу, а через что-то иное. Через то, что глубже.
— Откройте глаза, — сказал он.
Ника открыла и обернулась. Ее лицо было по-прежнему бесстрастно.
— Теперь другой тест. Я хочу, чтобы вы рассказали мне о себе. Не факты — факты я могу найти в медицинской энциклопедии. Расскажите, каково это — жить в вашем мире. Как вы узнали, что вы другая? Как вы ориентируетесь в пространстве? Что вы видите, чего не вижу я?
Она помолчала, перебирая край рукава. Жест был почти обычным, почти человеческим, и Даниил поймал себя на том, что радуется ему.
— Это долгая история, — сказала она.
— У нас много времени.
Ника прошлась по мастерской, остановилась у окна. Серый свет обрисовал ее профиль — острый, точеный, как на медали. Когда она заговорила, голос ее звучал глухо, словно из соседней комнаты.
— Я родилась в небольшом городе, далеко отсюда. Родители долго не понимали, что со мной что-то не так. Мама говорила, что я была слишком спокойным ребенком. Не плакала, когда мне меняли пеленки. Не ежилась, когда меня купали в прохладной воде. Не вздрагивала от громких звуков. Думали — ангельский характер. Потом заметили, что я не реагирую на прикосновения. Совсем. Мама могла гладить меня по голове — я не оборачивалась. Папа брал на руки — я не льнула к нему, как другие дети. Решили, что я аутистка. Водили по врачам, ставили диагнозы, лечили. Ничего не помогало. Потом один невролог догадался проверить тактильную чувствительность. Иглами, током, горячим и холодным. Я ничего не чувствовала. Тогда поставили окончательный диагноз: врожденная сенсорная невропатия, изолированная форма. Редчайший случай. Врачи из столицы приезжали на меня смотреть, как на музейный экспонат.
Она говорила без надрыва, но в ее словах была такая глубина одиночества, что Даниилу стало не по себе. Ребенок, который не чувствовал материнской ласки. Девочка, которая не знала, что такое тепло объятий. Подросток, для которого первый поцелуй был просто соприкосновением двух поверхностей.
— А эмоции? Когда вы поняли, что чувствуете чужие?
Ника повернулась от окна. Теперь ее лицо было в тени, и только глаза поблескивали странным, почти фосфоресцирующим светом.
— Это проявилось позже. Годам к семи. Я вдруг начала замечать, что знаю, что чувствует мама, даже если она молчит и стоит ко мне спиной. Я знала, когда она расстроена, когда сердится, когда боится. Я думала, так у всех. Но однажды сказала ей: «Не плачь, папа скоро вернется», — она как раз стояла у окна и думала о том, что отец задерживается в командировке. И она испугалась. Сильно испугалась. Спросила, откуда я знаю. Я не смогла объяснить. Просто чувствовала — от нее исходило... облако печали. Как туман. Как музыка в миноре. И тогда меня снова повели по врачам. На этот раз — психиатрам.
Она сделала паузу, и Даниил увидел, как ее пальцы, лежащие на подоконнике, чуть сжались — первый спонтанный жест за все утро.
— Психиатры не нашли у меня сумасшествия. Зато нашли другое. Эмоциональная гиперчувствительность — что-то вроде компенсаторного механизма. Мой мозг, лишенный сигналов от кожи, перенастроился на восприятие иных волн. Я не могу объяснить это научно. Я не ученый. Но я знаю, что каждый человек излучает. Вы излучаете прямо сейчас. Смесь волнения, надежды, подавленного страха и — любопытства. Очень сильного любопытства, почти голода.
Даниил отвел взгляд. Она читала его, как открытую книгу, и это было некомфортно. Но в то же время — невероятно полезно для его целей. Если она действительно чувствует эмоциональный фон с такой точностью, он может использовать это как инструмент. Как камертон, по которому будет настраивать свою работу.
— Продолжайте, — попросил он. — Что было дальше?
— Дальше было обычное детство, насколько оно вообще могло быть обычным. Я научилась маскироваться. Наблюдать за другими людьми и копировать их реакции. Если кто-то прикасался ко мне, я смотрела на выражение его лица и понимала, что должна почувствовать. Легкое касание — улыбка или нейтрально. Сильное — возможно, боль, значит, надо отстраниться или показать, что неприятно. Я выучила эту азбуку наизусть. Большинство знакомых до сих пор не знают о моей особенности. Думают, что я просто сдержанная. Немного холодная.
— А друзья? Близкие отношения?
Она покачала головой.
— Друзья были. Но дружба требует взаимности, а я не могу дать то, что другие получают от прикосновений. Объятия для меня — пустой ритуал. Держать за руку — бессмысленная трата мышечной энергии. Когда подруга плачет на плече, я не чувствую ни тепла ее слез, ни тяжести ее головы. Я только слышу ее эмоциональную волну — и это иногда невыносимо. Особенно если человек страдает по-настоящему. Это как слушать крик, который не прекращается.
— А мужчины? — спросил Даниил тише, чем собирался.
Ника посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.
— Вы хотите знать, была ли у меня сексуальная жизнь?
Он не отвел глаз, хотя внутри что-то дрогнуло.
— Да. Это важно для понимания вашего телесного опыта. Или его отсутствия.
Она вернулась на середину мастерской, встала у подиума, но не поднялась на него, а только оперлась рукой о деревянный край.
— Был один опыт. В университете. Молодой человек, который за мной ухаживал. Он был... настойчив. И я подумала: может быть, через секс я что-то почувствую. В книгах пишут, что это вершина телесных ощущений. Экстаз. Слияние. Я хотела проверить. — Она замолчала, и по ее лицу пробежала тень — почти незаметная. — Ничего. Я лежала и смотрела в потолок, пока он старался. Я не чувствовала ни его прикосновений, ни того, что он делал внутри. Единственное, что я ощущала, — его эмоции. Возбуждение, смешанное с разочарованием. Он чувствовал, что я не отвечаю. Это его злило, а потом — гасило желание. Когда он закончил, я сказала: «Спасибо, было интересно». Наверное, это прозвучало чудовищно. Он больше не звонил.