Анатомия пустоты

Даниил стоял, не зная, что сказать. История, рассказанная ее ровным голосом, была страшнее любой трагедии. Женщина, которая не может чувствовать ни ласки, ни боли, ни наслаждения. Живой мертвец в мире живых. И в то же время — острейший эмоциональный приемник, улавливающий чужие вибрации так чутко, как не снилось ни одному эмпату. Чудовищное сочетание. Дар и проклятие в одном флаконе.

— Теперь вы понимаете, — сказала она, — почему я здесь. Почему я согласилась на ваш эксперимент. Вы, Даниил, одержимы телом. Вы умеете придавать плоть бесформенному. Если кто-то и может научить мое тело чувствовать — это вы. А я... я могу стать вашими руками. Вашими нервами. Я буду рассказывать вам об эмоциях, запертых в ваших моделях, в вашей глине, в вас самих. Я буду вашим камертоном.

Он молчал. В голове его складывался план — смелый, рискованный, балансирующий на грани этики и чего-то запредельного. Но другого пути он не видел. Обычная тактильная стимуляция не работала. Значит, нужно идти глубже. Туда, где тело граничит с психикой, где боль превращается в сигнал, а сигнал — в осознание.

— Хорошо, — произнес он наконец. — Тогда давайте приступим к настоящему тесту. Я хочу попробовать нечто более... интенсивное.

Ника не спросила, что именно. Она просто выпрямилась, отошла от подиума и встала посреди комнаты, готовая ко всему.

— Раздевайтесь, — сказал Даниил. — Полностью. Сегодня я буду изучать ваше тело. Не как скульптор — как врач. Мне нужно составить карту вашей нечувствительности. Понять, есть ли зоны, где сохранилась хотя бы остаточная реакция. А затем — попытаться их разбудить.

Она начала раздеваться без тени смущения — так же, как вчера. Платье, белье — все полетело на стул. Через минуту она стояла перед ним обнаженная, прямая, как пламя свечи в безветренную погоду. Даниил видел ее уже второй раз, но сейчас, при дневном свете, она казалась еще более хрупкой и нереальной. Бледная кожа, просвечивающая голубизной вен на висках, на запястьях, на внутренней стороне бедер. Ребра, проступающие под грудью, как клавиши неведомого инструмента. Маленькая грудь с бледно-розовыми сосками, которые сжались от прохлады — чисто сосудистая реакция, не имеющая отношения к ощущениям. И шрамы. Теперь он заметил их — несколько тонких белых линий на левом предплечье, слишком ровных, чтобы быть случайными.

— Откуда это? — спросил он, указывая на шрамы.

— Подростковый период. — Она ответила без запинки, как будто ждала вопроса. — Я пыталась понять, есть ли предел. Сможет ли тело, не чувствующее боли, защитить себя. Оно не смогло. Я резала глубже и глубже, пока не задела вену. Кровь было не остановить, вызвали скорую. После этого я перестала экспериментировать. Поняла, что убить себя легко — достаточно одного неосторожного движения, которое я даже не замечу. А умирать я не хочу. По крайней мере, пока.

Даниил почувствовал, как холодок пробежал по спине. Подросток, который режет себя просто чтобы проверить, заболит ли. И не получающий ответа. Это было выше его понимания. Он подошел ближе, взял ее за левое запястье, повернул руку к свету. Шрамы были старые, побелевшие, но все еще заметные. Он провел по ним большим пальцем — безотчетно, почти нежно.

— Вы сейчас что-то чувствуете? — спросил он.

— Эмоционально — да. Ваше прикосновение наполнено... печалью. Жалостью. И любопытством. Но кожей — нет.

— А если так?

Он надавил на шрам ногтем, сильно, до побеления кожи вокруг. Ника не шелохнулась.

— Давление? — спросил он.

— Глубокое давление я иногда различаю. Сейчас — смутно. Как если бы на руку положили что-то тяжелое. Но не боль.

Он отпустил ее запястье, отступил на шаг.

— Я хочу попробовать температурный тест. Подойдите к столу.

Ника подошла, все так же бесстрастно. Даниил включил электроплитку, на которой иногда грел парафин для формовки, и поставил на нее металлический поднос. Затем взял кубик льда из холодильника, завернул в тонкую ткань.

— Сначала холод. Закройте глаза.

Она закрыла. Он приложил лед к ее плечу — кожа немедленно покрылась мурашками, но Ника молчала.

— Что-нибудь?

— Ничего. Только ваше ожидание. Вы ждете, что я вскрикну.

Он убрал лед, подождал, пока поднос на плитке нагреется — не раскалится, но станет ощутимо горячим. Коснулся его пальцем — терпимо, градусов пятьдесят. Взял Нику за руку и приложил ее ладонь к металлу.

— А теперь?

Она стояла неподвижно, и Даниил с ужасом смотрел, как ее кожа, прижатая к горячему металлу, начинает краснеть. Ника не отдергивала руку.

— Ника, вы чувствуете хоть что-нибудь? Горячо?

Молчание. Потом:

— Я чувствую вашу тревогу. Она громкая. Почти крик. Но кожей — нет. — И через паузу, все так же спокойно: — Кажется, пахнет горелым.

Даниил рванул ее руку от подноса. На ладони уже вздувался волдырь — ожог первой степени, болезненный для любого нормального человека. Ника посмотрела на свою покрасневшую ладонь с отстраненным интерессом.

— Надо же, — сказала она. — Кожа реагирует. Сосуды расширяются, жидкость скапливается. Тело знает, что ему больно. Только я не знаю.

Он схватил ее за плечи, развернул к себе лицом. Его трясло.

— Вы понимаете, что могли получить серьезный ожог? Вы даже не заметили бы, как у вас сгорела рука!

— Да, — ответила она спокойно. — Я знаю. Поэтому я и пришла к вам. Потому что я устала жить в теле, которое меня не защищает. Я хочу чувствовать боль. Хочу чувствовать хоть что-нибудь. Если для этого нужно обжечься, порезаться, упасть — я готова. Но я не хочу делать это в одиночку. Мне нужен свидетель. Мне нужен... проводник.

У Даниила перехватило горло. Он отпустил ее плечи и отошел к столу, где лежала аптечка. Достал пантеноловую мазь, осторожно обработал ожог, забинтовал ладонь. Ника следила за его манипуляциями с любопытством.

— Зачем вы это делаете? — спросила она. — Я все равно не чувствую.

— Потому что ваше тело — теперь и мой инструмент. — Он старался говорить сухо, но голос предательски дрожал. — Я не могу допустить, чтобы инструмент вышел из строя раньше времени.

— Красиво сказано. — В ее голосе снова послышалась тень иронии. — Но я слышу за этими словами другое. Вы заботитесь. Это странно. Приятно и странно.

Закончив с перевязкой, Даниил выпрямился и посмотрел на Нику. Она стояла перед ним, обнаженная, с забинтованной ладонью, бледная и безмятежная, как сошедшая с алтаря жрица. И в этот момент он почувствовал — не кожей, а где-то внутри, — что их связь уже не просто отношения художника и модели. Между ними завязывалось нечто более глубокое, более опасное. Симбиоз. Взаимопроникновение. Танец на краю.

— На сегодня хватит тестов, — сказал он. — Одевайтесь. Мы продолжим завтра.

Ника не стала спорить. Оделась молча, аккуратно, не потревожив повязку. Уже стоя у двери, она обернулась.

— Даниил, можно вопрос?

— Да.

— Почему вы боитесь себя?

Он замер. Вопрос попал в цель с точностью лазера.

— Я не боюсь, — ответил он, но сам услышал фальшь в своем голосе.

— Боитесь. Я чувствую. Это страх не передо мной и не перед ситуацией. Это страх перед тем, что вы можете сделать. Перед тем, что вы хотите сделать. — Она помолчала. — Это нормально. Я тоже боюсь. Но мой страх — другого цвета. Я боюсь, что ничего не выйдет. Что я навсегда останусь запертой в этой... колбе. А вы боитесь, что выйдет. Что вы перейдете черту. И вам понравится.

Она ушла. Дверь закрылась. Даниил остался стоять посреди мастерской, и слова Ники звенели в воздухе, как удары камертона. «Вы боитесь, что перейдете черту. И вам понравится». Она была права, черт возьми. Она была дьявольски, пугающе права.

Следующие несколько дней прошли в ритме интенсивного исследования. Даниил разработал систему: утром — позирование и лепка, днем — тесты, вечером — разговоры. Он хотел узнать о Нике все: как она спит (плохо, без сновидений, потому что сновидения требуют телесных ощущений), что она ест (без аппетита, просто чтобы поддерживать силы), как она ориентируется в темноте (по памяти и по эмоциональному фону окружающих — она «слышит» чужие ауры даже сквозь стены). Он выяснил, что у нее нет родителей — мать умерла, когда Нике было девятнадцать, отец спился и исчез. Что она училась на философском факультете, но бросила — не потому что было трудно, а потому что академическая среда казалась ей пресной, лишенной подлинных эмоций. Что она живет одна в съемной квартире на окраине и зарабатывает странными подработками: то ли переводами, то ли редактурой — она не вдавалась в детали.

Параллельно он лепил. На третий день он начал ее портрет — для начала, погрудный, чтобы освоиться с анатомией ее лица. Ника позировала терпеливо, часами не меняя позы, не жалуясь на усталость. Ее способность к неподвижности была сверхъестественной — ни один мускул не дрожал, ни одно веко не опускалось раньше времени. Она смотрела в пустоту остановившимся взглядом, и Даниил, работая над ее бюстом, все чаще ловил себя на мысли, что лепит не просто женщину — лепит отсутствие. Пустоту, принявшую форму человеческого лица.

Глина под его пальцами оставалась глухой. По-прежнему — только давление, только сопротивление. Но что-то изменилось. Теперь, когда он работал над портретом Ники, он мог спрашивать ее: «Что ты чувствуешь? Какая сейчас эмоция?» — и она отвечала. Она описывала его собственное состояние, и это было похоже на зеркало, в котором отражался невидимый спектр. «Ты напряжен, — говорила она. — Твоя тревога — оранжевая с черными прожилками. Ты хочешь, чтобы глина ожила, но боишься, что не сможешь». И он, слыша это, вдруг начинал понимать, куда нужно надавить, где добавить объема, где сгладить. Ника стала его обратной связью — не тактильной, но эмоциональной. Он лепил не форму, а чувство, которое форма вызывала в ней. И портрет получался странным — не то чтобы непохожим, но каким-то более настоящим, чем сама Ника. Как будто он лепил не ее лицо, а ее душу, проступающую сквозь кости и мышцы.

Однако Даниил не забывал о главной цели. Если Ника хотела почувствовать свое тело, одних разговоров и лепки было недостаточно. Нужно было идти глубже. В прямом смысле — в глубину тканей, туда, где заканчивается кожа и начинается живая, кровоточащая плоть. И однажды вечером, после особенно долгого сеанса, он решился на следующий шаг.

— Сегодня мы попробуем новое упражнение, — сказал он, когда Ника, размяв затекшие мышцы (она не чувствовала затекания, но знала, что мышцам нужна разминка), собиралась уходить.

— Какое?

— Я хочу поработать с твоим восприятием боли. Настоящей боли. Не той, что мы пробовали раньше, — ожоги, порезы. Это все поверхностно. Я хочу попробовать нечто более... контролируемое. Иглы.

Ника замерла. Ее глаза блеснули.

— Акупунктура?

— Не совсем. Я не врач. Но я знаю анатомию. Я знаю, где проходят нервы, где находятся болевые точки. Я хочу стимулировать их точечно. Возможно, если раздражать нерв напрямую, сигнал пробьется к мозгу даже в обход кожи.

— Ты хочешь втыкать в меня иглы? — спросила она без испуга, скорее с исследовательским интересом.

— Да. Тонкие, стерильные. Я не поврежу ткани. Но боль будет. По крайней мере, должна быть. Если твои нервы вообще способны ее проводить.

Ника подумала. Затем кивнула.

— Хорошо. Когда?

— Прямо сейчас. Если ты готова.

Она была готова. Она снова разделась — на этот раз без просьбы, сама, привычно, как будто нагота в этой мастерской стала для нее естественным состоянием. Даниил попросил ее лечь на старую кушетку, которую он когда-то использовал для натурщиц в сложных позах. Ника легла на спину, вытянулась, закрыла глаза. Ее тело на темной обивке казалось вырезанным из слоновой кости.

Даниил принес коробочку с акупунктурными иглами — тонкими, как волос, купленными когда-то для анатомических штудий. Протер спиртом ее плечо, ключицу, участок на внутренней стороне предплечья. Все места, где нервы проходят близко к поверхности.

— Я начну с малого. Скажи сразу, если почувствуешь хоть что-то.

Она кивнула, не открывая глаз. Даниил взял первую иглу, приставил к коже над ключицей — туда, где проходит надключичный нерв. Задержал дыхание. И ввел иглу.

Кожа чуть подалась, затем игла проскользнула в ткани. Ника не шелохнулась. Он вводил иглу медленно, миллиметр за миллиметром, пока не достиг нужной глубины — там, где теоретически нерв должен был отозваться резкой болью.

— Что-нибудь?

— Ничего. Только твое волнение. Оно сейчас цвета индиго.

Он вынул иглу, перешел к предплечью. Там проходил срединный нерв — один из самых чувствительных. Он нащупал точку, ввел иглу глубже. Ника молчала.

— А сейчас?

— Нет. Но ты разочарован. Твоя аура тускнеет.

Даниил выругался про себя. Неужели даже прямая стимуляция нервов не работает? Тогда что же остается? Он обошел кушетку, остановился у ее ног. Длинные, стройные ноги с выступающими лодыжками. Он вспомнил анатомический атлас: подколенная ямка, большеберцовый нерв. Очень болезненная зона.

— Я попробую еще одно место. Будет сильнее.

Она не ответила. Он ввел иглу в подколенную ямку — и вдруг Ника вздрогнула. Не сильно, едва заметно, но Даниил уловил это движение всем своим обостренным вниманием.

— Ты дернулась! — воскликнул он. — Ты что-то почувствовала?

Ника открыла глаза. В них было странное выражение — смесь удивления и чего-то похожего на голод.

— Не боль, — сказала она медленно, как будто пробуя слова на вкус. — Но что-то... что-то прошло. Как электрический разряд. Очень слабый. Как будто там, глубоко, зажглась искра и тут же погасла.

Даниил почувствовал, как сердце забилось быстрее. Значит, не все потеряно. Значит, глубинные нервы еще способны проводить сигналы — пусть слабые, искаженные, но способны. Просто нужно усилить стимул. Намного усилить.

Он вынул иглу. Руки его дрожали, но голова была ясной. Он понимал, что стоит на пороге опасной территории. Боль — это инструмент, которым легко злоупотребить. Особенно когда твоя модель сама просит об этом. Но с другой стороны — разве не этого хотела Ника? Разве не за этим она пришла? «Не бойтесь сделать мне больно. По-настоящему больно».

— На сегодня хватит, — сказал он, откладывая иглы. — Мы нашли зону, которая реагирует. Это прорыв. Но я не хочу форсировать.

Ника села на кушетке, потирая подколенную ямку — жест был скорее рефлекторным, чем осознанным.

— Почему? Если есть прогресс, надо продолжать.

— Потому что я должен понять, как именно стимулировать нервы, не повреждая их. Это требует подготовки. И потом... — он замялся. — Я должен разобраться в себе. В том, что я чувствую, когда делаю тебе больно.

Она посмотрела на него долгим, пронизывающим взглядом.

— Ты чувствуешь возбуждение, — сказала она тихо. — Не сексуальное. Творческое. Ты чувствуешь, что приближаешься к разгадке. И это опьяняет.

Он не ответил. Потому что это было правдой.

С того вечера их сеансы изменились. Даниил больше не ограничивался лепкой и разговорами. Он разработал целую программу сенсорной стимуляции: контрастные температуры, вибрация, электростимуляция слабыми токами (он нашел старый прибор для физиотерапии), точечное давление на нервные узлы. Ника терпела все с поразительной стойкостью, и иногда — очень редко — ему удавалось вызвать у нее смутное ощущение. То искру в глубине мышц, то тень вибрации в костях, то странное, почти неуловимое чувство распирания, когда он сильно давил на определенные точки. Она называла это «призраками ощущений» — слабыми, размытыми, но реальными. И каждый такой призрак был для нее драгоценностью. Она записывала их в дневник, который завела специально для их эксперимента: «15 октября. Внутренняя сторона бедра. Давление. Ощутила что-то похожее на тепло, идущее изнутри. Длилось три секунды. Цвет — оранжевый». «17 октября. Лодыжка. Электростимуляция. Короткое сокращение мышцы и смутное чувство «движения» внутри. Как будто там что-то живет».