Второй пилот

Глава 1. Возвращение в небо

Запах авиационного керосина въелся в бетонные стены ангара, в промасленные тряпки, в саму ткань реальности, которая начиналась за турникетом лётного комплекса. Ксения стояла у окна, выходившего на перрон, и смотрела, как тягач медленно, с чудовищной грацией гигантского насекомого, подтаскивает к телескопическому трапу её самолёт. Дождь барабанил по стеклу, размывая очертания воздушного судна, превращая его в тёмное, влажное пятно с горящими габаритными огнями. Красный, зелёный, белый. Мигали, как пульс. Её собственный пульс отдавался где-то в висках, в кончиках пальцев, которыми она сжимала пластиковый стаканчик с остывшим кофе. Вкус был отвратительный, горький, как и всё в это утро.

Она не летала триста сорок два дня. Не считала, просто помнила. Каждая цифра врезалась в память, словно зарубка на прикладе. Триста сорок два дня с того вечера, когда небо перестало быть её домом и стало приговором. С того вечера, когда она сидела в левом кресле, а он — в правом, и они смеялись над какой-то глупой шуткой, пока земля не бросилась им навстречу.

Ксения закрыла глаза. Перед внутренним взором мгновенно вспыхнула картинка: белая пелена за стеклом, вой сирены, крик, который, как ей потом сказали, принадлежал ей, но она его не слышала. Только хруст металла. И тишина. А потом — боль. Не физическая, та пришла позже, вместе с переломами и ушибами. Боль от осознания, что в правом кресле больше никто не сидит. Что кресло пусто, потому что его вырвало с корнем, когда они зацепили крылом верхушки деревьев на подлёте к аэропорту, который уже был виден в дымке.

— Тебе нужно решить, ты проходишь или нет? — голос за спиной прозвучал неожиданно, и Ксения вздрогнула так сильно, что кофе выплеснулся на рукав её белой рубашки. Она резко обернулась. Перед ней стоял командир эскадрильи, седой, грузный мужчина с лицом человека, который пережил столько, что его уже ничем нельзя удивить. Он держал в руке планшет, на котором, вероятно, был её предполётный лист.

— Я уже решила, — Ксения старалась, чтобы голос звучал ровно, но он предательски дрогнул. Она поставила стаканчик на подоконник и разлепила влажные от пота пальцы. — Прохожу.

Командир посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Он знал. Все знали. Эта история облетела все авиакомпании за первые сутки. Пилот, выжившая в катастрофе, в которой погиб её жених. Трагедия, сенсация, сплетня. Её имя стало синонимом слова «роковая». А теперь она снова в форме, снова у трапа, и все делают вид, что так и надо. Что это нормально.

— Хорошо, — кивнул он. — Вторым пойдёшь с Барковым. Он уже в кабине. Проводит инструктаж.

Имя резануло слух. Барков. Она слышала о нём. Легенда и проклятие лётного состава. Циничный, грубый, гениальный пилот, которого то отстраняли, то возвращали с почестями. Говорили, что он из тех, кто может посадить самолёт с отказавшим двигателем в горах и выйти из кабины с такой ухмылкой, будто выиграл партию в покер. Говорили также, что с ним невозможно работать. Что он не признаёт слабости. Что он выжимает из напарников всё до последней капли и не терпит возражений. Идеальный напарник для женщины, которая боится собственной тени в кабине.

— Поняла, — Ксения сглотнула комок в горле. Во рту было сухо, как в раскалённой пустыне. — Иду.

Она развернулась и пошла по коридору, чувствуя на себе взгляд командира. Каждый шаг давался с трудом, ноги были ватными, словно чужими. Мимо проходили техники в спецодежде, стюардессы с идеальными причёсками, пахло кофе, духами и сыростью. Обычная суета, в которой она когда-то чувствовала себя как рыба в воде. Теперь же каждый звук, каждый запах казался враждебным, усиленным до предела. Собственное сердце бухало в груди, как молот, отдаваясь в ушах.

У выхода на перрон её накрыло волной ледяного ветра. Дождь хлестал по асфальту, по крылу самолёта, по жёлтым жилетам наземного персонала. Ксения натянула пилотскую куртку, поправила фуражку и шагнула в эту промозглую мглу. Ботинки тут же промокли. Она шла к трапу, не поднимая глаз, глядя только на неровный бетон, на лужи, в которых дрожали отражения огней. Самолёт возвышался над ней, огромный, молчаливый, и его обтекатели походили на жабры какого-то доисторического чудовища, которое готово поглотить её целиком.

Трап был мокрым и скользким. Она поднималась медленно, считая ступени. Двенадцать, тринадцать, четырнадцать. Каждый вдох — маленькая победа. Дверь в кабину была приоткрыта. Оттуда пахло пластиком, кожей кресел и тем самым керосином, который, казалось, пропитал всё вокруг. Она толкнула дверь и вошла.

В пилотской кабине царил полумрак, разбавленный мягким светом приборов. Экраны уже светились, выводили какие-то данные, стрелки на панели подрагивали в такт вибрации от вспомогательной силовой установки. В правом кресле сидел мужчина. Он даже не обернулся, когда она вошла. Просто продолжал что-то быстро нажимать на панели, переключая тумблеры с какой-то ленивой уверенностью.

Ксения замерла на пороге. Спина у него была широкая, обтянутая тёмно-синей рубашкой с коротким рукавом. Волосы тёмные, коротко стриженные, на шее — маленькая родинка. Он был высоким, это она поняла по тому, как он сложился в кресле, подтянув ноги. Небрежная поза человека, который проводит в этом кресле больше времени, чем в собственной постели.

— Закрой дверь, — произнёс он, не поворачиваясь. Голос низкий, с хрипотцой, какой бывает у тех, кто много курит или много молчит. — И сядь. Тебе нужно пройти предполётную проверку.

Ксения закрыла дверь, отрезая звуки перрона. В кабине стало тихо, только гудела электроника да шумел кондиционер. Она сняла куртку, повесила её на крючок возле двери и прошла к левому креслу. Опустилась на знакомое, прохладное сиденье. Руки сами легли на штурвал, но тут же отпрянули, словно металл обжёг её.

Барков повернулся. Впервые она увидела его лицо. Оно было резким, с жёсткой линией челюсти, с глубокими складками у рта, с глазами, в которых одновременно было и презрение, и что-то ещё, чему Ксения не могла подобрать название. Взгляд у него был тяжёлый, оценивающий, как у хирурга перед сложной операцией. Он смотрел на неё так, будто видел насквозь — весь её страх, все её демоны, все её ночные кошмары.

— Значит, это ты, — произнёс он после паузы, которая показалась ей вечностью. — Та самая легенда. Выжившая.

Он не спрашивал. Он утверждал. И в его тоне не было ни сочувствия, ни любопытства. Только констатация факта, от которой ей стало не по себе.

— Меня зовут Ксения, — ответила она, чувствуя, как немеет язык.

— Я знаю, как тебя зовут, — он откинулся в кресле и скрестил руки на груди. — Вопрос в другом. Знаешь ли ты, зачем ты здесь?

Ксения сглотнула. Вопрос был прямым, как удар. Она посмотрела на его руки — крепкие, с длинными пальцами, на которых не было ни одного кольца. На левом запястье — старые часы с потёртым ремешком. Он, казалось, был собран из противоречий: дорогая рубашка, простые часы, грубые слова, но при этом какая-то скрытая собранность в каждом движении.

— Чтобы летать, — ответила она. — Чтобы работать.

— Летать, — повторил он, и его губы тронула усмешка, больше похожая на оскал. — А по-моему, ты боишься. У тебя руки дрожат.

Она инстинктивно опустила взгляд на свои ладони, лежавшие на коленях. Они действительно дрожали. Мелко, почти незаметно, но он заметил. Проклятье.

— Это пройдёт, — сказала она тихо, но сама не поверила своим словам.

— Не пройдёт, — отрезал он, и его голос стал жёстче. — Страх не проходит. Он либо съедает тебя, либо ты учишься с ним жить. И судя по тому, что я вижу, он уже почти тебя съел.

Ксения сжала зубы. Злость — вот что было нужно. Злость могла заглушить страх, хотя бы на время. Она подняла на него глаза и встретила его взгляд, не отводя.

— Вы не знаете меня. Не смейте делать выводы.

Барков хмыкнул. В этом звуке было что-то, от чего ей захотелось встать и уйти. Но она не могла. Мама ждала её. Мама с её бледным лицом на больничной подушке, с капельницей в вене, с врачами, которые разводят руками и говорят, что нужна операция, что нужны деньги, что времени мало. Эта картина стояла перед глазами ярче, чем все воспоминания о крушении.

— Выводы я делаю на основе того, что вижу, — сказал он спокойно, словно рассуждая о погоде. — А вижу я женщину, которая триста дней не садилась в кабину, которая боится прикоснуться к штурвалу и чьё сердцебиение я слышу даже через шум кондиционера. Ты слышишь? Оно колотится, как у кролика в силке.

Ксения замерла. Слышит? Да, наверное. В кабине было тихо, а её сердце стучало так, что, казалось, заглушало все остальные звуки. Ей стало стыдно и от этого стыда — ещё страшнее.

— Если вы такой специалист по страху, — процедила она, стараясь, чтобы голос не сорвался, — то должны знать, что лучший способ его преодолеть — это делать то, что нужно. Я здесь. Я прошла медкомиссию. Я прошла все проверки. Я готова.

— Готова, — эхом повторил он. — Посмотрим.

Он выпрямился и протянул руку к панели, нажимая несколько кнопок. На экранах загорелись новые данные. Ксения автоматически проследила за его пальцами, отмечая, как уверенно они порхают по клавишам. Он знал эту машину наизусть.

— Начнём предполётную проверку, — сказал он уже деловым тоном, без тени насмешки. — Ты помнишь порядок?

— Да, — ответила она.

— Тогда начинай. Слева направо, сверху вниз.

Ксения перевела дыхание. Это была её территория. Знакомая последовательность действий, которая могла отвлечь её от страха, занять руки и мозг. Она потянулась к тумблерам и начала переключать их, сверяясь с контрольным списком, который лежал на коленях. Голос её звучал глухо, но уверенно.

— Стояночный тормоз включён, — произносила она, водя пальцем по панели. — Навигационные огни выключены. Топливные насосы — выключены. Аккумуляторы — включены.

Барков молчал, наблюдая за ней. Его взгляд был пристальным, но уже не таким враждебным. В нём появилась какая-то профессиональная цепкость, как у тренера, который следит за подопечной. Он иногда кивал, иногда хмурился, когда она задерживалась на чём-то дольше положенного.

— Аварийный радиомаяк выключен, — продолжала Ксения. — Давление в гидравлической системе — в норме. Закрылки — убраны.

Процесс поглощал её, как и раньше. Руки двигались сами, вспоминая каждую кнопку, каждый рычаг. Это было как танец, который не забываешь, даже если не танцевал много лет. Она чувствовала, как страх отступает куда-то на задний план, уступая место концентрации.

— Неплохо, — произнёс Барков, когда она закончила. — Мышцы помнят. Но это не значит, что ты готова.

Ксения вздохнула. Похвала из его уст звучала как оскорбление. Она откинулась в кресле и посмотрела в лобовое стекло. Дождь всё так же хлестал по аэродрому, размывая картинку. Видимость была скверная, но не критичная. Она знала, что через полчаса им взлетать.

— Почему вы так со мной? — спросила она, не поворачиваясь к нему. — Я ведь не сделала вам ничего плохого.

Он помолчал, и тишина в кабине стала почти осязаемой. Потом услышала, как он выдохнул, чуть слышно, как выдыхают перед тем, как сказать что-то, что не хотят говорить.

— Я не тактик, Ксения, — сказал он, и впервые в его голосе не было жёсткости. — Я не умею гладить по голове и говорить: «Всё будет хорошо». Не будет хорошо. Будут сложные рейсы, турбулентность, отказы, усталость. И если в самый ответственный момент ты запаникуешь, если твой страх возьмёт верх, ты убьёшь не только себя. Ты убьёшь всех, кто сидит сзади. Поэтому я говорю с тобой так. Потому что лучше я сейчас сделаю тебе больно словами, чем потом ты сделаешь больно всем на борту.

Ксения почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Нет, только не это. Она сжала челюсти, заставляя себя не раскисать. Его слова были жестоки, но справедливы. И это была худшая из возможных правд.

— Я не запаникую, — сказала она, и её голос прозвучал твёрдо, словно она сама поверила в это. — Я больше не имею права на панику.

— Вот как, — произнёс он задумчиво. — И почему же?

— Потому что у меня есть причина быть здесь. Причина важнее моего страха.

Барков посмотрел на неё долгим взглядом, и в его глазах что-то изменилось. Ушла насмешка, ушло презрение. Осталось только усталое понимание.

— У всех есть причины, — сказал он тихо. — Только они не всегда спасают.

Дверь в кабину приоткрылась, и вошла бортпроводница с подносом, на котором стояли два стаканчика с чаем. Она улыбнулась дежурной улыбкой, поставила поднос на откидной столик и удалилась, не сказав ни слова. Запах чая смешался с запахом пластика и керосина. Ксения взяла стаканчик, но пить не стала, просто грела о него озябшие пальцы.

Барков взял свой стаканчик, сделал глоток и поморщился.

— Остыл уже, — проворчал он. — Вечно у них всё остывает.

Ксения не ответила. Она смотрела на экран, где высвечивался план полёта. Строки цифр, букв, стрелочки, обозначения маршрута. Всё это было знакомо, как азбука, которую она учила с детства. И от этого становилось легче.

— Взлёт через двадцать минут, — сказал Барков, ставя стаканчик. — Проверь связь с диспетчером. И не забудь — я слежу за каждым твоим движением.

Он не сказал это грубо, скорее констатировал факт. Ксения кивнула, потянулась к радиостанции. Надела наушники, чувствуя, как мягкие амбушюры касаются ушей. В эфире зашуршало, потом раздался голос диспетчера — спокойный, безликий, как голос робота.

— Вышка, борт четыреста двенадцать на связи. Разрешите запуск двигателей, — произнесла она, и её голос не дрогнул.

— Борт четыреста двенадцать, вышка. Запуск разрешаю. Давление — семьсот пятьдесят один. Ветер у земли — двенадцать узлов, порывы до восемнадцати. Влажность — восемьдесят процентов. Видимость — четыре километра.

— Принято, — ответила Ксения и повернула тумблер запуска.

Тихий гул перешёл в низкий, вибрирующий рокот. Турбины начали раскручиваться, и самолёт ожил. Задрожал всем своим огромным телом, как зверь, которого разбудили после долгой спячки. Ксения посмотрела на приборы, проверяя параметры. Всё в норме. Она почувствовала, как где-то в глубине живота зарождается предательский комок страха, но заставила себя дышать медленно, размеренно.

— Что чувствуешь? — спросил Барков. Он смотрел на неё из-под полуопущенных век, небрежно положив руку на центральный пульт.

— Страх, — честно ответила она. — Но я справлюсь.

— Это неплохо, — сказал он неожиданно. — Страх — это энергия. Если научиться направлять его в нужное русло, он станет твоим топливом. Ты же не боишься скорости, когда ведёшь машину?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я контролирую машину.

— Вот и здесь то же самое. Ты контролируешь самолёт. Ты его часть. Доверься своим рукам, своей голове. А не своим чувствам.

Ксения посмотрела на него. В этот момент он не был похож на циничного грубияна. Скорее на инструктора, который действительно хочет, чтобы его ученица взлетела. И это было странно, непривычно.

Они выруливали на взлётную полосу. Дождь стучал по фюзеляжу, дворники лениво смахивали воду с лобового стекла, создавая монотонный ритм. Впереди была полоса, длинная, серая, уходящая в дождливую пелену. Красные огни её краёв мигали, как предупреждение.

— Борт четыреста двенадцать, взлёт разрешаю, — прозвучал голос диспетчера.

— Взлётный режим, — произнёс Барков. — Работаем.

Ксения положила ладони на ручку управления двигателями и плавно двинула их вперёд. Рёв турбин усилился, перешёл в оглушающий вой. Самолёт задрожал, рванулся вперёд, прижимая их к спинкам кресел. Ксения смотрела на полосу, на размытые огни, и чувствовала, как ускоряется всё вокруг. Сердце колотилось так, что, казалось, проломит рёбра. Руки на штурвале были ледяными, но хватка — твёрдой.

— Разбег, — услышала она свой голос, и он звучал отстранённо, как во сне. — Скорость пятьдесят. Сто.

Самолёт слегка подбросило на стыках плит. Ксения сжала зубы. Перед глазами на миг мелькнула другая картина: белая пелена, вой сирены, тряска, паника. Она зажмурилась, потом резко открыла глаза. Нет. Не сейчас. Не сегодня.

— Сто сорок. Подъём, — произнесла она и потянула штурвал на себя.

Нос самолёта плавно пошёл вверх. Земля оторвалась, ухнула вниз, провалилась в серую муть. Дождь перестал хлестать по стеклу, сменившись плотной облачностью. Секунды растянулись в вечность. Затем самолёт вырвался из облаков, и в кабину хлынул солнечный свет.

Ксения зажмурилась. Свет был ярким, почти непереносимым. А потом она увидела небо. Чистое, синее, бескрайнее. То самое небо, которое она так любила и которого так боялась. Оно было таким же, как прежде. И это было прекрасно и мучительно одновременно.

— Мы взлетели, — прошептала она, не веря самой себе.

— Взлетели, — подтвердил Барков. — Теперь успокойся и веди самолёт. Турбулентности не избежать.

Она кивнула, сглатывая слёзы. Слёзы облегчения, смешанные со страхом. Она снова была в небе. Снова была пилотом. Но впервые за долгое время это не приносило ей радости. Только чувство, что она делает что-то, что должна делать. Ради мамы. Ради себя. Ради того, чтобы доказать всем, что она не сломалась.

Прошло полчаса. Полет проходил спокойно. Ксения расслабилась настолько, насколько это было возможно в её состоянии. Она следила за приборами, изредка переговаривалась с диспетчером. Барков в основном молчал, иногда внося пометки в планшет. В его молчании не было враждебности. Скорее, выжидание.

— Расскажи о том рейсе, — произнёс он внезапно, не отрываясь от планшета.

Ксения вздрогнула. Вопрос застал врасплох, как удар ниже пояса.

— Зачем? — спросила она сухо.

— Затем, что это не даёт тебе покоя. И будет давить, пока не выговоришься. Я не психолог, но я знаю таких, как ты. Ты должна проговорить это вслух. Хотя бы раз.

Она стиснула штурвал так, что побелели костяшки пальцев. Перед глазами снова вспыхнули обрывки воспоминаний: предупреждение о сдвиге ветра, резкий крен, крик Артёма: «Держи!», отчаянная борьба со штурвалом, а потом — удар. И тишина.

— Там был сдвиг ветра, — сказала она, и голос её звучал как чужой. — Внезапный, сильный. Нас бросило вниз. Артём пытался выровнять, но не успел. Мы зацепили лес. Я отключилась. Очнулась уже на земле.

— Ты считаешь себя виноватой? — спросил Барков. Его голос был ровным, без сочувствия, но и без осуждения.

— Я была командиром, — ответила она. — Значит, виновата.

— Глупости, — отрезал он. — В таких условиях виноват не пилот. Виновата система, которая не предупредила вас вовремя. Или техника. Или погода. Или сам Господь Бог. Но только не ты.

Ксения покачала головой. Он не понимал. Никто не понимал. Её вина была не в том, что она не справилась. А в том, что выжила. Что осталась жить, когда он — нет. Это была вина, которую не снять ни словами, ни временем.

— Ладно, — произнёс Барков после паузы. — Не хочешь — не говори. Но запомни: пока ты будешь таскать это в себе, страх будет сильнее тебя. Он питается твоим молчанием.

Он отвернулся к окну и стал смотреть на облака, проплывающие внизу, похожие на бескрайнее белое море. Ксения тоже посмотрела вниз. Облака казались мягкими, почти осязаемыми. За ними скрывалась земля, полная людей, машин, суеты. А здесь, на высоте десяти тысяч метров, была только она, этот грубый человек в правом кресле и гул турбин.

Она почувствовала, как по телу разливается странная усталость. Не физическая, а душевная. Такая, какая бывает после долгого разговора с самим собой. Она откинулась в кресле и закрыла глаза на секунду.

— Не спи, — раздался голос Баркова. — Впереди зона турбулентности. Будет трясти.

— Я не сплю, — ответила она, не открывая глаз.

— Открой глаза, когда я с тобой разговариваю, — в его голосе снова появилась сталь. — И приготовься. Если начнётся болтанка, я возьму управление на себя. Посмотрю, как ты реагируешь.

Ксения открыла глаза и посмотрела на него. Он смотрел прямо перед собой, на приборы, и лицо его было сосредоточенным. Шрам на подбородке, которого она раньше не заметила, делал его ещё более жёстким.

— Я справлюсь, — сказала она.

— Не сомневаюсь, — ответил он, и ей показалось, что в его голосе промелькнула тень улыбки.

Самолёт слегка качнуло. Затем ещё раз. Лёгкая дрожь пробежала по фюзеляжу. Ксения машинально проверила ремни. Всё было затянуто. Она положила руки на штурвал и стала ждать.

Турбулентность накрыла их внезапно, как волна. Самолёт резко тряхнуло, потом ещё раз, сильнее. Ксения почувствовала, как желудок подпрыгивает к горлу. Приборы заплясали, цифры на экранах задрожали. Ремень впился в плечи. Она стиснула штурвал, борясь с желанием зажмуриться.

— Держи ровно, — скомандовал Барков. — Не борись с болтанкой, амортизируй её.

Она слышала его сквозь гул и тряску. Голос был спокойным, как у врача, дающего указания медсестре. Ксения попыталась расслабить руки, но пальцы не слушались, вцепившись в штурвал мёртвой хваткой. Пот стекал по спине.

— Отпусти немного, — повторил он. — Ты не удержишь машину силой. Дай ей идти по волнам.

Она заставила себя ослабить хватку. Самолёт продолжало швырять, но теперь она не боролась, а поддавалась, как учили когда-то давно, в лётном училище. Страх никуда не делся, но превратился в острую, почти электрическую концентрацию. Каждая клеточка тела была напряжена до предела.

Болтанка продолжалась минут десять. Потом так же внезапно прекратилась. Самолёт снова плыл ровно, как лодка по спокойной глади озера. Ксения выдохнула. Лоб был мокрым от пота. Она поднесла руку, чтобы стереть капли, и заметила, что пальцы всё ещё дрожат.

— Нормально, — произнёс Барков. — Для первого раза после такого перерыва — вполне нормально. Но руки у тебя до сих пор трясутся.

— Спасибо за комплимент, — процедила она.

Он хмыкнул. Потом потянулся и вытащил из кармана рубашки какую-то таблетку. Протянул ей.

— Что это? — спросила она подозрительно.

— Успокоительное. Лёгкое. Не от него не будет сонливости. Просто снимет дрожь.

— Я не буду пить таблетки за штурвалом, — отрезала она.

— Правильно, — он убрал таблетку обратно. — Я проверял. Хорошо, что не берёшь всякую дрянь.

Ксения удивлённо посмотрела на него. Это была очередная проверка. Он проверял её на прочность, на профессионализм, на здравый смысл. И она, сама того не зная, прошла её.

— Вы всегда такой? — спросила она.

— Какой?

— Проверяете людей, тыкаете в их слабые места, смотрите на реакцию.

— Это моя работа, — ответил он. — Я инструктор. Лучше я узнаю твои слабости сейчас, на земле и в спокойном полёте, чем потом, в экстренной ситуации.

Ксения покачала головой. В его словах была логика, но от этого не становилось легче. Она чувствовала себя подопытным кроликом под микроскопом.

— И какие ещё проверки меня ждут? — спросила она с вызовом.

— Всё зависит от тебя, — ответил он, и в его глазах снова мелькнула та самая циничная искра. — Если будешь хорошо себя вести, может, ограничимся только профессиональными.

Она не нашла, что ответить. Отвернулась к боковому окну и стала смотреть на бескрайние облака, подсвеченные заходящим солнцем. Они были розоватыми и золотистыми, как гигантские куски сахарной ваты. Красиво. Почти до слёз.

До посадки оставалось около часа. Впереди был аэропорт назначения, суета, отель, чужая постель. И завтра новый рейс, и снова этот человек в правом кресле. И так день за днём, пока она не заработает достаточно денег на операцию.

Когда они начали снижение, Барков снова заговорил.

— Я видел твоё личное дело, — сказал он, глядя на приборы. — У тебя были отличные показатели. Ты была одной из лучших.

— Была, — согласилась она.

— Я не верю, что это прошло. Пилот с таким инстинктом, как у тебя, не теряет его из-за одной аварии.

Ксения горько усмехнулась.

— Одна авария, как вы говорите, стоила мне всего.

Он не ответил. Молчание снова повисло между ними, но в нём не было неловкости. Скорее, какая-то странная общность, как у двух людей, которые оба знают цену небу.

Посадка прошла мягко. Самолёт коснулся полосы почти бесшумно, покатился, замедляясь. Ксения вела его до самого терминала, чувствуя, как усталость наваливается свинцовой тяжестью. Когда они наконец остановились и выключили двигатели, тишина показалась оглушительной.

Она отстегнула ремень и сняла наушники. В ушах звенело.

— Неплохо для начала, — сказал Барков. Он встал со своего кресла, потянулся. — Увидимся завтра, напарница.

Он вышел из кабины первым, оставив её одну. Ксения сидела, глядя на опустевшее правое кресло, и чувствовала, как внутри неё борются два чувства: невыносимая усталость и тихая, робкая радость. Она сделала это. Она пережила первый рейс. Впервые за долгое время она не упала в обморок от страха, не сорвалась.