- -
- 100%
- +
Эви и Элис начали медленно опускаться из воздуха. Каэн шагнул вперёд — один шаг, но покрыл расстояние в десять метров, пространство сжалось, чтобы позволить ему оказаться там, где нужно. Поймал дочерей — по одной в каждую руку, прижал к груди с силой, которая могла бы сломать рёбра, но вместо этого только защищала.
Сёстры подняли головы одновременно. Карие глаза встретились с карими глазами. И в этот момент стало очевидно — они его дочери. Та же форма глаз, тот же изгиб бровей, та же линия подбородка. Но где его черты были высечены из гранита уверенности, их лица были выточены из алебастра сомнений.
— Папа? — прошептала Эви, и в её голосе шестнадцатилетняя убийца превратилась в ребёнка, которому приснился хороший сон после череды кошмаров.
— Откуда... как... — Элис не могла подобрать слова. После смерти и воскрешения её голос приобрёл потусторонний оттенок, но сейчас звучал просто растерянно.
Каэн опустил их на пол — бережно, как опускают хрустальные статуэтки, которые могут разбиться от неосторожного движения. Отступил на шаг, давая им пространство, но его присутствие всё равно заполняло храм, как вода заполняет сосуд.
— Семнадцать лет, — сказал он, и в его голосе была боль человека, который считал каждый день. — Семнадцать лет я держался подальше. Смотрел издалека. Получал отчёты от информаторов. Знал, когда у Элис прорезался первый зуб. Знал, когда Эви сказала первое слово. Знал, когда вы начали красть друг у друга.
Он повернулся к жрице Терене. Женщина попыталась выпрямиться под его взглядом, но колени предательски дрожали — не от страха, от чего-то более примитивного и честного.
— Первородная, — кивнул он с уважением, которое заставило её почувствовать себя не древней старухой, а женщиной, достойной внимания такого мужчины. — Спасибо, что присматривали за ними. Несовершенно, но старались.
— Каэн Безродный, — выдохнула жрица, и в её голосе слышалось благоговение. — Легенда во плоти. Единственный, кто родился без пары и выжил.
— Не единственный, — поправил он. — Просто единственный, о ком известно. Есть и другие. Мы находим друг друга, узнаём по отсутствию... — он коснулся плеча, где у других были бы наплечники, — этого проклятия.
Драен, всё ещё заключённый в девяностолетнее тело из-за ритуала, попытался говорить: — Вы... отец Элис? Но она никогда не говорила...
— Она не знала, — Каэн посмотрел на юношу-старика с чем-то похожим на одобрение. — Ты отдал десятилетия жизни, чтобы спасти её. Благородно. Глупо, но благородно. Настоящая любовь всегда глупа.
Эш, полураспавшийся на химерные составляющие, захрипел из двух глоток одновременно: — Если вы... их отец... почему... позволили... этому... случиться?
Каэн подошёл к умирающему юноше, опустился на одно колено рядом. Положил руку на искорёженную грудь, где второе сердце пробивалось наружу. Тепло разлилось от прикосновения — не магия, просто жизненная сила человека, которого хватило бы на десятерых.
— Потому что некоторые уроки нельзя преподать. Их можно только прожить. Они должны были дойти до края, заглянуть в пропасть поглощения, чтобы понять — им это не нужно.
Он встал, повернулся к дочерям. Эви и Элис стояли, держась друг за друга — не как хищник и жертва, а как два потерянных ребёнка в тёмном лесу.
— Ваша мать, — начал он, и его голос стал мягче, теплее, как вино, согретое в ладонях, — была самой красивой женщиной империи. Волосы цвета воронова крыла, как у вас. Глаза... её глаза были зелёными, цвета морской волны перед штормом. Вы не унаследовали их цвет, но унаследовали их силу. Способность смотреть сквозь человека, видеть его суть.
Он достал из внутреннего кармана что-то маленькое. Медальон. Открыл. Внутри — портрет женщины такой красоты, что даже нарисованная, она заставляла сердце пропускать удар.
— Лилианна Тераморн. Ваша мать. Единственная женщина, которую я любил. Единственная, кто почти уничтожил меня этой любовью.
— Она умерла при родах, — сказала Элис. — Нам говорили...
— Ложь из милосердия, — Каэн закрыл медальон, спрятал обратно. — Она умерла, когда вам было три месяца. Умерла, потому что пыталась сделать с вами то, что Эви пыталась сделать с Элис. Поглотить. Вернуть обратно в себя. Она не выносила мысли, что вы — отдельные существа, а не части её.
Тишина, которая последовала, была тяжёлой, как свинец.
— Я остановил её, — продолжил Каэн. — Физически остановил, когда она начала ритуал поглощения. Ритуал требует всей жизненной силы того, кто его проводит. Она умерла на моих руках, проклиная меня за то, что не дал ей забрать вас с собой. Последними словами было: "Они всё равно уничтожат друг друга. Близнецы всегда уничтожают друг друга."
— Но мы не близнецы! — воскликнула Эви. — Мы же чувствуем серебряную пуповину!
Каэн покачал головой. Подошёл ближе, протянул руку между ними. Там, где должна была быть невидимая связь, его пальцы прошли сквозь пустоту.
— Иллюзия. Самовнушение. Вы так отчаянно хотели быть нормальными в мире пар, что создали связь из ничего. Но это дало вам то, чего не было у других — выбор. Настоящие близнецы не выбирают свою связь. Вы выбрали. И можете выбрать отпустить.
Металл тернового разлома на плечах сестёр задрожал, запел погребальную песню. Наплечники начали отслаиваться — не болезненно, а естественно, как змея сбрасывает кожу.
— Невозможно, — прошептала жрица Терена. — Наплечники нельзя снять...
— Нельзя снять то, что выросло из реальной связи, — поправил Каэн. — Но то, что выросло из иллюзии, может исчезнуть, когда иллюзия развеяна.
Металл осыпался с плеч сестёр серебряной пылью. Там, где были раны от прорастания, кожа оказалась чистой, гладкой, без шрамов. Как будто тернового разлома никогда не было.
Эви посмотрела на свои плечи, потом на Элис. Впервые за много лет в её глазах не было голода. Только изумление и что-то похожее на облегчение.
— Я... я не чувствую тебя, — сказала она сестре. — Не чувствую твоих мыслей, твоих эмоций. Ты... отдельная.
— И ты отдельная, — ответила Элис, и в её голосе звучала не потеря, а освобождение.
Сёстры смотрели друг на друга, как будто видели впервые. Не отражения, не половинки, не хищника и жертву. Просто двух девушек, которые выросли вместе и могут выбрать — остаться вместе или разойтись.
Каэн наблюдал за ними с выражением, которое могло бы быть гордостью, если бы не примесь грусти. Повернулся к глазу богини, всё ещё смотрящему из расколотого Сердца храма.
— Доволь
— Довольна, старая мать? — спросил он. — Цикл прерван. Больше не будет близнецов-каннибалов. Не будет тернового разлома.
Глаз моргнул. Медленно. Устало. И начал закрываться. Впервые за тысячу лет богиня возвращалась ко сну, успокоенная тем, что ошибка исправлена.
Но прежде чем веко сомкнулось полностью, из зрачка вырвался луч света — не агрессивный, а тёплый, как солнечный зайчик. Коснулся Драена.
Девяностолетнее тело задрожало. Морщины начали разглаживаться. Седые волосы темнели. За считанные секунды годы, отданные в ритуале, вернулись. Драен снова стал семнадцатилетним юношей — но изменённым. В глазах осталась мудрость прожитых и отданных десятилетий.
Луч переместился к Эшу. Разрывающееся надвое тело начало собираться. Мёртвый близнец втягивался обратно внутрь, занимая положенное ему место призрака под кожей. Раны закрывались. Кости срастались. Через минуту Эш лежал на полу целым — измученным, но живым.
Последним луч коснулся Каэна. На мгновение — как прощальный поцелуй. И в этом касании была благодарность древнего существа человеку, показавшему иной путь.
Глаз закрылся. Сердце богини забилось медленнее, переходя в режим глубокого сна. Храм начал меняться — агрессивная органика втягивалась обратно в стены, кристалл становился просто кристаллом, не живой плотью.
— Что теперь? — спросила Элис, глядя на отца.
Каэн улыбнулся — впервые за всю сцену. Улыбка преобразила его лицо, делая моложе, показывая того двадцатилетнего юношу, который когда-то влюбился в их мать.
— Теперь вы свободны. Можете остаться вместе по выбору, не по принуждению. Можете разойтись, найти свои пути. Можете простить меня или ненавидеть всю жизнь. Это ваш выбор. Настоящий выбор свободных людей.
— А ты? — спросила Эви. — Останешься?
Вопрос повис в воздухе. Каэн молчал долго, глядя на дочерей — красивых, сильных, сломанных, но починенных. Его дочерей.
— Если позволите, — сказал он наконец. — Семнадцать лет опоздания — большой срок. Но может быть, не слишком большой, чтобы попытаться.
Элис первой шагнула к нему. Медленно, неуверенно, как ходят по тонкому льду. Подняла руку, коснулась его щеки — проверяя, реален ли он.
— Ты пахнешь морем, — сказала она удивлённо. — Я всегда любила море, хотя никогда его не видела.
— Это память крови, — ответил Каэн. — Я провёл годы на кораблях, уходя всё дальше от империи. Но море не удержало. Вы — удержали.
Эви подошла с другой стороны. Не касаясь, но близко. Изучала его лицо, находя в нём свои черты.
— Ты красивый, — сказала она с типичной для неё прямотой. — Неудивительно, что мама сошла с ума от любви.
— Красота — проклятие в мире уродливых истин, — ответил Каэн. — Ваша мать любила не меня. Она любила идею обладания мной. Как ты любила идею обладания Элис.
— Любила, — согласилась Эви. — Прошедшее время. Теперь... не знаю. Теперь я чувствую пустоту там, где был голод. Это странно. Но не плохо.
Жрица Терена откашлялась, привлекая внимание.
— Церемония расщепления провалена. Наплечники уничтожены. По закону империи, вы обе должны быть изгнаны или казнены.
— По закону империи, — кивнул Каэн. — Но империя близнецов только что закончилась. Богиня спит. Цикл разорван. Нужны новые законы для нового мира.
Он повернулся ко всем присутствующим — жрицам, стражникам, Драену и Эшу.
— Идите и расскажите. Пусть знают — можно родиться целым. Можно жить без пары. Можно любить, не пожирая. Эра близнецов закончилась. Начинается эра выбора.
— А если не поверят? — спросил Драен, поднимаясь на ноги.
Каэн пожал плечами.
— Тогда они увидят доказательство. Меня. Человека, который родился один и прожил пятьдесят два года. Моих дочерей, которые были фальшивыми близнецами и стали настоящими сёстрами. Вас, химер, которые больше не прячутся.
Он достал из кармана два предмета. Две цепочки с кулонами. Протянул по одной каждой дочери.
— Это были обручальные кольца ваших родителей. Я переплавил их. Теперь это просто украшения. Но если захотите — могут стать напоминанием. О том, что даже из разрушенного можно создать что-то новое.
Элис взяла цепочку, надела. Кулон лёг точно в ложбинку между ключиц — тяжёлый, тёплый, настоящий.
Эви держала свою в руке, разглядывая.
— На ней гравировка, — заметила она.
— "Ты целая", — прочитал Каэн. — На обеих. Чтобы помнили.
В храме стало тихо. Не зловещей тишиной застывшего времени, а мирной тишиной момента, когда всё сказано и начинается что-то новое.
Солнце — настоящее солнце, не свет двух враждующих лун — пробилось сквозь разбитые витражи. Осветило четыре фигуры в центре: отца и двух дочерей, стоящих треугольником. И юношу с серыми глазами, смотрящего на одну из них с любовью, которая выдержала смерть и воскрешение.
— Пойдёмте, — сказал Каэн. — Покажу вам море. Элис права — кровь помнит. Пора познакомить вас с тем, что помнит ваша кровь.
И они пошли. Из храма, ставшего просто зданием. Из Цитадели, потерявшей смысл. Из империи, которая должна была научиться жить без близнецов.
Четверо целых людей, идущих к морю, где волны не спрашивают, один ты или с парой — просто омывают берег, принимая всех.
Глава 13. Кто из нас ...Гадкая сестра?
В день Первого посвящения она подменила кровь в моих жилах.
Стоп.
Остановитесь прямо сейчас, читатель. Перечитайте первую фразу. Кто говорит? Чей это голос звучит в вашей голове? Элис, жертвы? Или это вы сами, вспоминая момент, когда кто-то близкий начал красть вас по частям — может быть, не так буквально, не иглой в вене, а словами, жестами, медленным растворением границ?
Местоимение "она" — это ловушка языка. Оно создаёт иллюзию разделения там, где его может не быть. В момент, когда я произношу эти слова — а кто я, кстати? — металл тернового разлома сплетает наши нервные системы в структуру, для которой у анатомов нет названия. Представьте ленту Мёбиуса из живой плоти, где ваша боль становится моим наслаждением, а моя смерть — вашим рождением.
Вы всё ещё уверены, что знаете, кто здесь злодей?
Я стою — или мы стоим, или никто не стоит, потому что стояние подразумевает отдельное тело — в эпицентре коллапсирующей реальности. Храм Хрустального сердца больше не помнит, что он здание. Стены дышат, потолок моргает, пол пульсирует в ритме сердца, которое не принадлежит никому конкретно. Это сердце богини? Моё? Эви? Ваше, дорогой читатель, бьющееся быстрее от погружения в эту историю?
Позвольте представиться заново. Я — Элис. Шестнадцать лет. Тёмные волосы до пояса, которые сестра заплетала каждое утро, потому что мои руки забыли, как делать это самостоятельно. Карие глаза — но только один из них точно мой, второй смотрит с лица Эви, и я вижу мир стереоскопически: собой и ею одновременно. Я та, кого называют жертвой.
Но давайте будем честными друг с другом, раз уж вы зашли так далеко в этой истории. Вы когда-нибудь получали удовольствие от собственной боли? Не физической — экзистенциальной. От того, чтобы позволить кому-то важному ранить вас, потому что их внимание — даже разрушительное — лучше, чем одиночество?
Я получала. Каждую ночь, пять ночей подряд.
Первая ночь: она вошла с иглой, и я притворилась спящей. Могла закричать, позвать жриц, сопротивляться. Вместо этого расслабила мышцы, позволяя яду течь по венам. Знаете, что я почувствовала? Облегчение. Наконец-то кто-то хотел меня достаточно сильно, чтобы совершить преступление.
Вторая ночь: я специально легла в позу, удобную для инъекции. Подставила вену. Это было как подставлять шею вампиру — акт извращённого доверия.
Третья ночь: начала оставлять подсказки. Переложила флакон с пожирающей росой на видное место. Я была дилером своей сестры-наркоманки, только валютой была не химическая зависимость, а метафизическая.
Четвёртая ночь: почувствовала, как мои воспоминания перетекают к ней, и вместо ужаса испытала что-то близкое к оргазму души — экстаз растворения, освобождение от бремени быть собой.
Пятая ночь: уже не помнила, где кончаюсь я и начинается она. И это было прекрасно.
Отвратительно? Да. Честно? Тоже да.
А теперь позвольте представить мою сестру. Эви. Та же внешность — мы близнецы, помните? Или не близнецы, как утверждает отец, а две девочки, создавшие иллюзию связи из страха одиночества. Но разве иллюзия, во которую верят шестнадцать лет, не становится реальностью?
Эви — каталог преступлений во плоти. Воровка улыбок (украла мою в семь лет). Похитительница голосов (присвоила мою интонацию в десять). Коллекционер воспоминаний (у неё есть ожерелье из кристаллизованных моментов моей жизни). Убийца (я умерла в её руках, хоть и вернулась). Каннибал души.
Чудовище?
А вы, читатель? Вы никогда не хотели поглотить того, кого любите? Не в сексуальном смысле — глубже. Хотели влезть под кожу, узнать каждую мысль, присвоить каждый вздох? Социальные сети построены на этом голоде — мы пожираем чужие жизни через экраны, притворяясь, что это называется "интересом".
Эви просто честнее. Она не скрывает свой голод за эвфемизмами.
Вот воспоминание, которое я вижу сейчас — её или моё, уже неважно:
Нам три года. Мать укладывает нас спать в разные кроватки. Эви плачет всю ночь, протягивая руки через прутья, пытаясь дотянуться до меня. "Почему мы два?" — спрашивает она утром. "Почему не один большой человек?" Мать смеётся, но в её смехе слышится тревога. Она уже видит — одна из дочерей родилась с дырой в форме другой.
Пять лет. Эви заболевает. В бреду называет моё имя, но когда я подхожу, кричит: "Не ты! Настоящая Элис! Та, что внутри меня!" Доктор говорит, что это лихорадка. Но Эви говорила правду — она искала версию меня, которая существовала только в её воображении. Элис, которая никогда не скажет "нет". Элис, которая всегда рядом. Элис-часть-Эви.
Семь лет. Первая кража. Но вот что я никому не рассказывала: я знала, что она собирается сделать. Видела, как она изучает заклинания неправильного сплетения. И специально улыбнулась той самой улыбкой, которую она хотела украсть. Подарила её, завёрнутую в иллюзию кражи.
Кто из нас манипулятор?
Десять лет. Эви начинает коллекционировать мальчиков. Целует их, глядя мне в глаза. Каждый поцелуй — послание: "Смотри, как много людей хотят меня. Но я выбираю тебя." А я встречаюсь с Драеном взглядами через площадь и думаю: "Смотри, Эви, кто-то хочет меня, не тебя-через-меня." Мы играем в эмоциональные шахматы, где фигуры — это люди, а доска — наши искалеченные души.
Тринадцать. Эви говорит: "Я люблю тебя больше жизни." Я отвечаю: "Докажи." И она начинает доказывать, планируя пять ночей кражи. А я начинаю готовиться стать украденной.
Вы следите за мыслью, читатель? Или вы уже запутались, кто палач, а кто жертва? Хорошо. Путаница — это честность. Ясность — привилегия тех, кто никогда не любил до самоуничтожения.
Сейчас, стоя в центре коллапсирующего храма, с металлом тернового разлома, сплетающим наши тела в двойную спираль, я вижу всё одновременно. Прошлое, где мы были двумя девочками. Настоящее, где мы становимся одной. Будущее, где мы — новая богиня, пожирающая саму себя в бесконечном цикле.
Драен кричит из своего девяностолетнего тела. Знаете, что он сделал? Отдал десятилетия жизни, чтобы вернуть меня из смерти. Романтично? Или это тоже форма насилия — вернуть человека, который выбрал умереть? Он держал мою душу в своём теле, носил меня внутри себя, как беременная носит ребёнка. Три души в одном теле: он, его мёртвый близнец и я. Это любовь или коллекционирование?
Спросите себя: если бы вы могли спасти любимого человека, но ценой было бы запереть его внутри себя навечно, вы бы сделали это? А если бы любимый человек не хотел быть спасённым?
Каэн, наш отец, стоит как монумент всему, чем мы не можем быть. Два метра двадцать сантиметров одиночного величия. Единственный человек в империи, родившийся целым. Красивый так, что даже сейчас, в момент экзистенциального кризиса, я чувствую, как что-то сжимается внизу живота — генетическая память о безопасности в отцовских руках, которых у нас никогда не было.
Он бросил нас в три месяца. Увидел, как Эви тянется ко мне сильнее, чем я к ней, и сбежал. Семнадцать лет отсутствия. Это предательство или милосердие? Он говорит, что мы не близнецы, что серебряная пуповина — иллюзия. Но если мы верили в иллюзию достаточно сильно, чтобы вырастить из неё металлических паразитов в плечах, разве она не стала реальностью?
Реальность — это консенсус. Мы с Эви согласились быть близнецами, и мир принял наше соглашение.
Жрица Терена наблюдает за нами, и я слышу, как скрипят её кости. Не её кости — кости её сестры Марены, умершей сорок лет назад. Кальций мигрировал из скелета Сосуда в тело Ловца через серебряную пуповину. Теперь Терена — ходячее кладбище, каждое движение — скрип чужих костей. Это нормально в нашем мире. Это называется "священная связь".
Вы всё ещё считаете Эви чудовищем? Или начинаете видеть — она просто продукт системы, доведённый до логического абсолюта?
Империя близнецов построена на фундаментальной лжи: что одиночество — это смерть, а близость — жизнь. Но какая близость? Мы носим мёртвых близнецов в телах (привет, химеры), мёртвые кости в скелетах (привет, выжившие Ловцы), чужие воспоминания в головах (привет, мнемонические кристаллы). Мы — цивилизация некрофилов, притворяющихся романтиками.
И вот откровение, от которого металл в плечах воет голосами всех умерших близнецов:
Гадкая сестра — это вы, читатель.
Да, вы. Читающий эту историю и думающий: "Я бы никогда." Или хуже: "Я бы хотел, чтобы кто-то любил меня так сильно." Вы, создающий в голове иерархию: Эви — зло, Элис — жертва, Драен — герой, Каэн — загадка. Вы, жаждущий простых ответов на сложные вопросы.
Но вы дочитали до сюда. Значит, что-то в этой истории резонирует. Может, вы узнали себя в Эви — в том голоде, который невозможно насытить? Или в Элис — в желании раствориться, сбросить ответственность за собственное существование? А может, в Драене — готовом на любую жертву, лишь бы быть нужным?
Мы все гадкие сёстры друг другу. Мы пожираем и позволяем пожирать. Крадём и отдаём. Паразитируем и становимся питательной средой. Называем это любовью, дружбой, семьёй. Строим империи на взаимном каннибализме и удивляемся, почему так одиноки.
Но знаете, что самое прекрасное в осознании своей гадости?
Возможность выбрать иное.
Я смотрю в глаза Эви — или она смотрит в мои, или мы обе смотрим глазами читателя — и вижу отражение отражения отражения. Бесконечная рекурсия вины и прощения, голода и отдачи, любви и ненависти.
— Я вижу тебя, — говорю я на всех языках одновременно.
— Я вижу себя, — отвечает она/я/вы.
И происходит чудо. Или катастрофа. В нашем мире это часто одно и то же.
Терновый разлом, питающийся конфликтом между жертвой и хищником, начинает голодать. Без чёткого разделения ролей он теряет смысл. Металл осыпается с наших плеч серебряной пылью, и каждая пылинка — это момент, когда мы могли выбрать иначе, но не выбрали.
Наши тела всё ещё сплетены — физически, метафизически, метафорически. Но что-то глубже разжимается. Хватка ослабевает. Не потому что мы перестали любить друг друга. Потому что начали любить иначе.
— Прости, — шепчем мы хором.
За что? За всё. За ничего. За то, что родились в мире, который не научил нас быть отдельными. За то, что создали друг из друга монстров. За то, что позволили это создание. За то, что сейчас, может быть, слишком поздно что-то менять.
Или не поздно?
Время в храме течёт странно. Я помню будущее, где мы с Эви становимся новой богиней. Помню прошлое, где мы просто две девочки, которые боялись спать в разных комнатах. Помню настоящее — вечное, мучительное настоящее, где мы учимся отпускать.
Отпускать — самый жестокий акт любви. Сказать: "Я люблю тебя достаточно, чтобы позволить тебе существовать без меня." Это противоречит всем инстинктам, всей культуре империи близнецов, всей логике мира, где одиночество равно смерти.
Но что, если смерть милосерднее такой жизни?
Что, если одиночество честнее такой близости?
Что, если две гадкие сестры могут стать просто... сёстрами?
Я не знаю ответов, читатель. Я задаю вопросы. Вам. Себе. Эви. Богине, чей глаз всё ещё смотрит из расколотого Сердца. Миру, который построен на красивой лжи о необходимости другого.
История заканчивается. Или начинается. В цикличном времени тернового разлома каждый конец — это начало, каждая смерть — рождение, каждое прощание — встреча.
Я — Элис, которая умерла и вернулась не целой.
Я — Эви, которая убила и не может насытиться.
Я — мы, которые учимся быть врозь.
Я — вы, дочитавшие до конца и теперь несущие эту историю в себе, как паразита, как дар, как проклятие, как благословение.
Кто из нас гадкая сестра?
Все.
Никто.
Вопрос поставлен неверно.
Правильный вопрос: что мы будем делать с этой гадостью? Продолжать пожирать друг друга, оправдывая это любовью? Или научимся любить на безопасном расстоянии, где "я" и "ты" — это два отдельных слова, а не одно, разорванное пополам?
Выбор за вами, читатель.
Как и всегда был.
ИТОГ ПЕРВОЙ ЧАСТИ_Тайны, погребённые под металлом
РАСКРЫТЫЕ ИСТИНЫ:
Близнецы Тераморн — временная аномалия
Элис и Эви не просто фальшивые близнецы. Каэн утверждает, что их серебряная пуповина — иллюзия, созданная страхом одиночества. Но если иллюзия материализовалась в терновый разлом, значит ли это, что вера сильнее крови? И почему именно они — единственные за 400 лет после Лилит Беспощадной — смогли вырастить металл, растущий одновременно вверх и вниз?
Химеры ходят среди нас
Драен и Эш Харроу — химеры, носящие мёртвых близнецов под кожей. Но они не уникальны. В подвалах Цитадели зеркальных душ хранятся записи о "бракованных" детях — один на тысячу рождений. Их топят, сжигают, прячут. Сколько химер выжило, притворяясь обычными одиночками?
Каэн — живое противоречие
Два метра двадцать истинного одиночества. Родился без пары в мире, где это невозможно. Прожил 52 года без серебряной пуповины, без наплечников, без Сосуда. Утверждает, что есть другие, как он. Целое тайное общество "полных". Но если они существуют, почему позволяют империи близнецов продолжать пожирать саму себя? Что им выгодно в этой системе взаимного каннибализма?