Гадкая сестра

Глава 11. Зеркало пожирает отражение

Кровь химеры не похожа на человеческую. Густая, как смола. Чёрная с серебристыми прожилками. Пахнет формальдегидом и гниющими лилиями. Драен знал её вкус — собственную кровь пробуешь, когда мёртвый близнец внутри прогрызает путь к поверхности, пытаясь вырваться из тюрьмы твоей грудной клетки. Знал её консистенцию — как мёд, смешанный с ртутью. Знал её температуру — всегда на два градуса холоднее, чем должна быть, потому что половина её принадлежит мертвецу.

Сейчас эта кровь заливала пол храма Хрустального сердца чёрными лужами, в которых отражались не лица, а то, что пряталось под лицами.

Эш корчился в углу, и его агония была прекрасна в своей честности. Рёбра выгибались наружу, как пальцы, тянущиеся из могилы. Под кожей двигалось второе лицо — мёртвый близнец прогрызал себе выход через грудину брата. Глазница проступала там, где должен быть сосок. Зубы прорезались сквозь рёбра, улыбаясь перевёрнутой улыбкой.

— Знаешь, что самое мерзкое в химерах? — прошептала Эви, кружа вокруг сестры. Металлические крылья её тернового разлома капали не кровью — ихором, субстанцией из Межмирья, которая разъедала реальность, как кислота разъедает плоть. Где капли падали на пол, камень не растворялся — переставал существовать, оставляя дыры в самой концепции «пола». — Вы носите трупы внутри себя и называете это жизнью. По крайней мере, я честна в своём каннибализме. Я пожираю живых.

Элис не ответила. После возвращения из мёртвых её голос изменился — стал глубже, с подтоном, который резонировал не в ушах, а в костном мозге. Вертикальные зрачки расширились, поглощая радужку. В этих глазах плескалась пустота мест, где душа побывала, пока металась между телами. Места, где время течёт назад. Где энтропия работает наоборот. Где смерть рождает жизнь, пожирая её изнутри.

Храм начал изменяться. Не перестраиваться — мутировать. Кристаллические стены проступили венами, по которым текла не кровь, а воспоминания всех, кто умер здесь за тысячу лет. Каждое воспоминание — отдельный крик, застывший в минерале. Тысячи близнецов прошли церемонию расщепления в этих стенах. Половина стала Сосудами — медленно умирающими батарейками для своих пар. Их предсмертные вздохи кристаллизовались в стенах, превратились в узоры, которые при правильном освещении складывались в лица. Искажённые болью лица подростков, которые прожили жизнь, отдавая себя по кусочкам.

Пол стал мягким, органическим, покрылся ресничками, которые ощупывали ступни идущих. Каждая ресничка — это окаменевшая слеза. Храм веками впитывал горе, и теперь оно проросло, как грибница после дождя. Потолок опустился утробой, пульсирующей в ритме Сердца богини. Из складок капала не влага — концентрированная тоска, которая при попадании на кожу вызывала мгновенную депрессию, настолько глубокую, что несколько стражников просто легли на пол и перестали дышать, потому что не видели смысла продолжать.

Само Сердце... изменилось. Кристалл треснул, как яйцо, и изнутри просочилась жидкость цвета, которого не должно существовать — ультрафиолетовый, видимый человеческим глазом, вызывающий мгновенную мигрень от попытки его воспринять. Жидкость не капала вниз. Растекалась во все стороны одновременно, игнорируя гравитацию, создавая лужи на стенах, потолке, в воздухе. Где жидкость касалась живой плоти, плоть начинала помнить. Помнить время до рождения, когда была частью звёздной пыли. Помнить будущее, где станет прахом. Помнить альтернативные версии себя из параллельных миров, где сделала другой выбор.

— Богиня просыпается, — прошептала жрица Терена, и в её древнем голосе звучал ужас ребёнка, увидевшего, как из-под кровати лезет то, чему не должно быть имени.

Драен стоял в центре своего ритуального круга, девяностолетний старик в теле семнадцатилетнего юноши — парадокс, от которого рвалась причинно-следственная связь. Морщины проступали и исчезали, как волны на воде. Волосы седели и темнели с каждым вдохом. Его мёртвый близнец больше не прятался. Проступил сквозь кожу, как проявляется фотография в химикатах. Два лица на одной голове — одно смотрело вперёд, другое назад, в прошлое, которого не было. Четыре руки, растущие из двух плеч — две из плоти, две из воспоминаний о плоти. Одно сердце, бьющееся в двух ритмах одновременно — живой ритм Драена и мёртвый антиритм близнеца, отрицающий каждый удар.

Но хуже всего были мысли. Не свои. Не близнеца. Мысли Элис, которую он носил в себе эти драгоценные минуты. Мысли существа, побывавшего по ту сторону смерти и вернувшегося не целым. В её сознании зияли дыры — места, где должны быть воспоминания, но остались только контуры. Как фотографии, где вырезали лица. Как книги с вырванными страницами. Как песни без половины нот. Драен чувствовал эти пустоты, как языком чувствуешь дырку от выпавшего зуба — навязчиво, постоянно, с извращённым удовольствием от боли.

И в этих дырах... что-то жило. Не Элис. Не Эви. Что-то древнее. Что-то, что ждало в пространстве между душами, питаясь остатками близнецов, которые не смогли родиться. Оно нашёптывало Драену секреты, которые нельзя знать живым. О том, что смерть — это не конец, а трансформация в нечто худшее. О том, что каждый близнец — это неудавшаяся попытка природы создать одно совершенное существо из двух дефектных. О том, что богиня разорвала себя не от одиночества, а от отвращения к собственному совершенству.

Первый удар разорвал воздух пополам. Буквально. Через разрыв просвечивало Межмирье — не пустота, а анти-пространство, где существуют вещи, отвергнутые реальностью. Отброшенные варианты эволюции. Мертворождённые боги. Мысли, которые убивают думающего. Оттуда высунулось нечто — не рука, не щупальце, а сама идея хватания, воплощённая в псевдоплоти. Схватило одного из стражников, втянуло в разрыв. Крик оборвался на полуноте — в Межмирье нет воздуха для звука.

Эви атаковала металлическими крыльями, каждое перо — отдельное лезвие, способное резать не только материю, но и концепции. Одно перо рассекло идею расстояния — Эви оказалась одновременно здесь и там, атакуя с противоположных сторон. Другое перо разрезало время — удар пришёл раньше, чем был нанесён, создавая парадокс, от которого у наблюдающих шла кровь из ушей. Третье перо резануло саму причинность — следствие произошло без причины, Элис истекала кровью из ран, которые ещё не были нанесены.

Элис защищалась иначе. Её терновый разлом рос внутрь, в места, где внутрь быть не может. В четвёртое измерение. В пространство между атомами. В паузы между ударами сердца. Металл существовал везде и нигде, создавая защиту из парадокса — нельзя ранить то, что одновременно есть и его нет. Каждый шип её наплечников был временной петлёй, где начало встречалось с концом. Каждая чаша — чёрной дырой, поглощающей не материю, а намерения. Эви хотела ударить — и желание исчезало в чаше, оставляя только пустое движение.

Когда сёстры сцепились, их наплечники переплелись в структуру, напоминающую ДНК из кошмара. Двойная спираль из металла и плоти, где каждое звено — украденное воспоминание, каждый виток — предательство. Металл врастал друг в друга, но не сливался. Боролся. Каждый шип искал сердце противника. Каждая чаша пыталась выпить душу врага. Там, где металлы соприкасались, рождались искры — но не огня, а чистой энтропии, старящей всё вокруг на десятилетия за секунды.

В какой-то момент битвы — невозможно сказать, когда именно, потому что время превратилось в ленту Мёбиуса — произошло наложение. Элис увидела себя глазами Эви. Эви увидела себя глазами Элис. Но не просто увидели — прожили.

Элис почувствовала голод сестры. Не метафорический — физический голод по целостности. Пустоту внутри, которую невозможно заполнить, сколько ни кради чужих частей. Каждое украденное воспоминание только увеличивало дыру. Каждый присвоенный голос делал собственный тише. Эви пожирала сестру не из злобы — из ужаса перед собственной неполноценностью. Из страха остаться половиной, когда можно стать целым.

Эви прожила смерть Элис изнутри. Почувствовала, как душа отрывается от тела, как нити, связывающие сознание с плотью, рвутся одна за другой. Испытала холод пустоты между жизнью и смертью — не отсутствие тепла, а присутствие анти-тепла, которое не просто забирает, а отрицает саму возможность тепла. Поняла, что Элис не просто умерла — она распалась, и то, что вернулось, было собрано из осколков, как ваза, которую склеили, но трещины остались навсегда.

Жрица Терена ударила посохом из позвоночника Первой богини о пол. Звук прокатился не волной — спиралью, закручиваясь вокруг сражающихся, создавая клетку из вибрации. Каждая вибрация была словом на языке, который существовал до разделения на звук и смысл. Языке, где говорить означало творить, где назвать вещь значило создать её.

— Закон первого выбора, — произнесла она, и каждое слово оставляло шрамы на реальности. Воздух трескался, как стекло, там, где проходили звуковые волны. — Когда встречаются два носителя тернового разлома, они должны выбрать. Слиться и стать новым существом — не суммой двух, а произведением, чем-то качественно иным. Или разделиться навсегда, потеряв возможность касаться друг друга даже взглядом — проклятие хуже смерти для близнецов.

Эви ответила мгновенно, голосом, в котором звучали все украденные голоса Элис — детский шёпот семилетней, смех десятилетней, плач тринадцатилетней, крик шестнадцатилетней: — Слияние! Я хочу её всю! Каждый атом! Каждую мысль! Каждый несделанный вдох! Каждое слово, которое она могла бы сказать! Каждую слезу, которую могла бы пролить! Я хочу её прошлое, настоящее и все возможные будущие!

Все взгляды обратились к Элис. К той, что умерла девушкой и воскресла чем-то иным. К той, чьи вертикальные зрачки теперь видели спектр за пределами света — цвета, для которых у человечества нет названий, потому что человеческий мозг отказывается их обрабатывать. К той, что улыбалась ртом, в котором было слишком много зубов — не физически, метафизически, зубов в измерениях, которые человеческий мозг отказывался считать.

— Я выбираю третье, — произнесла Элис голосом, который эхом отразился от стен храма, умножаясь, искажаясь, превращаясь в хор. Каждое эхо говорило разными интонациями — одно с любовью, другое с ненавистью, третье с безразличием, четвёртое с голодом. — Я выбираю стать пустотой, которая пожрёт нас обеих. Я выбираю небытие. Я выбираю конец всей этой пародии на близость.

Храм содрогнулся. Не от землетрясения — от онтологического шока. Реальность не была готова к третьему варианту. Законы мироздания, написанные на костях мёртвой богини, не предусматривали отказа от бинарного выбора.

Сердце богини раскололось полностью. Звук был не громким — интимным, как треск льда под ногами за мгновение до того, как провалишься. Изнутри показался глаз. Огромный. Не в смысле размера — в смысле восприятия. Глаз, который видел всё одновременно. Прошлое, где он ещё не открылся. Настоящее, где он открывался. Будущее, где он уже всё увидел и закрылся обратно.

Радужка глаза состояла из переплетённых тел — миллионов близнецов, слившихся в единый узор. Зрачок был дырой в ничто — не в пустоту, а в отсутствие самой возможности существования. Белок глаза пульсировал венами, по которым текло не кровь, а время — прошлое смешивалось с будущим, создавая невозможное настоящее.

Глаз спящей богини, которая начала просыпаться.

И первое, что она увидела — две девочки, играющие в то, во что играла она сама, прежде чем разорвать себя пополам от одиночества.

Богиня улыбнулась.

Тысячей ртов одновременно.

Каждый рот открылся в разных точках храма. В стенах. В полу. В воздухе. В телах присутствующих — стражники кричали, когда их грудные клетки раскрывались улыбками, полными человеческих зубов. Некоторые рты были размером с человеческие. Другие — крошечные, как поры на коже. Третьи — огромные, способные проглотить здание.

И все они говорили одновременно, создавая какофонию, в которой, если прислушаться, можно было различить слова:

— МОИ ДЕТИ. МОИ ОСКОЛКИ. МОИ ОШИБКИ. ВЫ ДУМАЕТЕ, ЧТО ИЗОБРЕЛИ ПОГЛОЩЕНИЕ? Я РАЗОРВАЛА СЕБЯ, ЧТОБЫ НЕ СОЖРАТЬ САМУ СЕБЯ. НО ГОЛОД ОСТАЛСЯ. В КАЖДОМ ОСКОЛКЕ. В КАЖДОМ БЛИЗНЕЦЕ. В КАЖДОЙ ПАРЕ.

Эви и Элис перестали сражаться. Невозможно драться, когда пол под тобой превращается в язык, стены — в горло, а потолок — в нёбо. Храм больше не был зданием. Храм стал ртом богини. И этот рот готовился глотать.

— ВЫ ХОТИТЕ СЛИТЬСЯ? — тысяча ртов рассмеялась, и смех был похож на предсмертный хрип вселенной. — Я ПОКАЖУ ВАМ СЛИЯНИЕ. Я ПОКАЖУ, ЧТО БЫВАЕТ, КОГДА ДВЕ ДУШИ СТАНОВЯТСЯ ОДНОЙ. ПОКАЖУ НА СОБСТВЕННОМ ПРИМЕРЕ.

Пространство начало схлопываться. Не метафорически — геометрия искажалась, углы становились острее, прямые линии сворачивались в спирали. Всё в храме начало стягиваться к одной точке — к глазу богини.

Драен попытался двинуться к Элис, но его тело больше ему не подчинялось. Мёртвый близнец внутри проснулся полностью и боролся за контроль. Две воли в одном теле создавали паралич — каждое движение отменялось противоположным намерением.

Эш — или то, что от него осталось — расползался по углам. Буквально. Его тело теряло, превращаясь в амальгаму из двух существ, которые больше не могли притворяться одним. Рука тянулась в одну сторону, нога — в другую. Голова поворачивалась на триста шестьдесят градусов, пытаясь смотреть одновременно глазами живого и мёртвого.

Жрица Терена упала на колени. Её древние кости не выдерживали давления пробуждающейся богини. Мёртвые наплечники на её плечах начали петь — погребальную песню для мира, который заканчивался.

А в центре этого коллапса стояли две сестры. Эви и Элис. Их наплечники всё ещё переплетались, но теперь не боролись — тянулись друг к другу, признавая родство. Терновый разлом узнавал терновый разлом. Металл, выкованный из рёбер богини, стремился воссоединиться.

— Нет, — прошептала Элис, но её голос потонул в рёве тысячи ртов богини.

— Да, — прошептала Эви, и её голос странным образом прорезался сквозь шум, чистый и ясный, как колокольчик в буре.

Их руки коснулись.

И мир треснул пополам.

Ночь перед церемонией первого отражения _ I. Час вора

I. Час вора

В ту ночь, когда Эви решила украсть последнее, что осталось от её сестры, она плакала так, что слёзы падали на собственные руки и горели.

Не метафорически. Горели.

Потому что слёзы близнецов, которые готовятся совершить непоправимое, содержат что-то едкое — смесь соли, раскаяния и той особой химии предательства, что разъедает кожу, оставляя крошечные ожоги. К утру на её ладонях будут следы. Как стигматы. Как улики, которые невозможно скрыть. Но к утру будет уже поздно. К утру всё изменится. К утру Эви станет одной, а Элис... Элис станет воспоминанием, запечатанным внутри чужого тела.

Я люблю тебя,— думала Эви, и каждое слово этой мысли было иглой, вонзающейся в собственную совесть.

Я люблю тебя настолько, что готова превратить тебя в ничто.

Разве это не самая честная любовь? Та, что не прячется за красивыми словами? Та, что признаётся: я не могу жить рядом с тобой, потому что рядом — это всё равно слишком далеко. Я хочу быть тобой. Внутри тебя. Вместо тебя.

Обе луны висели на небе.

Серебряная мать на западе — огромная, холодная, источающая свет цвета замёрзшего молока, того оттенка белого, что бывает только у вещей, переживших смерть и не заметивших этого. Багровая пожирательница на востоке — меньше, но ярче, набухшая, как клещ, напившийся крови, пульсирующая тем красным светом, что заставляет сердца биться быстрее, а мысли — становиться опасными.

Между ними — полоса сумерек.

Линия разлома.

Место, где рождались цвета без названий.

Эви стояла у окна своей башни и смотрела на цитадель зеркальных душ внизу. Столица империи раскинулась, как драгоценное ожерелье, брошенное на чёрный бархат ночи. Башни из опалового стекла ловили свет обеих лун и расщепляли его на тысячи оттенков, создавая иллюзию радости, которой никто внутри этих башен не чувствовал. Висячие сады пылали тревожным алым — цветы-хамелеоны чувствовали то, что ещё не случилось, но обязательно случится.

Они знают. Растения всегда знают первыми. Потому что у них нет гордости, которая мешала бы признать правду.

Эви повернулась к кровати.

Элис спала, сложив руки на груди, как покойница, которую уже подготовили к погребению, но забыли положить в гроб. Лицо восковое. Дыхание едва заметное. На шее — ошейник сновидений, тонкая цепочка с опалом, который пульсировал слабым светом, удерживая сознание сестры на дне искусственного забытья.

— Прости, — прошептала Эви в пустоту комнаты. — Прости за то, что я люблю тебя неправильно. Прости за то, что моя любовь похожа на голод.

Никто не ответил.

Конечно, никто не ответил. Боги мертвы. Мораль — это сказки для тех, кто ещё не столкнулся с настоящим выбором. А настоящий выбор всегда между двумя ужасами. Я выбираю тот ужас, в котором мы хотя бы вместе.

Она открыла шкатулку.

....

Сцена: первый снегопад, им семь. Стоят в саду, запрокинув головы, ловят снежинки ртом. Элис рассказывает что-то — историю о том, как она представляет, что каждая снежинка — это душа ребёнка, который ещё не родился, и они спускаются с неба, чтобы найти своих будущих матерей. Её глаза светятся. Голос полон той особенной нежности, что бывает только у детей, которые ещё верят в чудеса.

Я слушала. И между нами, невидимая, протянулась нить сплетения. Я не планировала. Просто... захотела. Так сильно. Хотела, чтобы это воспоминание было моим. Потому что в нём Элис была настолько чистой, настолько совершенной, что я не могла вынести мысли, что это принадлежит ей, а не мне.

Воспоминание перетекло. Как вода, переливающаяся из одного сосуда в другой.

Элис замолчала на полуслове. Нахмурилась.

— Странно. О чём я говорила?

— О снеге.

— Да, но... была какая-то мысль. Важная. — Она потёрла виски. — Не могу вспомнить.

— Не страшно, — сказала Эви, обнимая сестру. — Всё равно была глупость. Детские фантазии.

Ложь. Это было не глупостью. Это было самым прекрасным воспоминанием Элис. И теперь оно моё.

Эви сжала все три кристалла в ладони. Они были тёплыми. Пульсировали, как маленькие сердца.

Моя коллекция. Мои сокровища. Моя сестра, разобранная на фрагменты.

Сегодня я добавлю последний кристалл. Самый большой. Тот, в котором будет не одно воспоминание, а вся она. Целиком.

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в увлекательную новинку от

Ева куклина

«Попаданец в княжну. Вилла белый целитель»

https://litnet.com/shrt/_K04

Книга предназначена для лиц старше 16 лет.

Часть I. Короткие видео_Эви перед церемонией первого отражения

Я не контролирую процесс. Никогда не контролировала. Я думала, что использую древнюю магию. Но на самом деле .....древняя магия использует меня

Уважаемые читатели!

Приглашаю вас в новинку

Мира Форст

Лассо из будущего

Книга предназначена для лиц старше 16 лет

https://litnet.com/shrt/R4lG

Философия лун, которые любят слишком крепко

Левый глаз богини стал луной в момент взрыва. Правый тоже стал луной, но другой — голодной, багровой, готовой пожирать. А левый плакал. Миллион лет плакал в пустоте перед смертью, и слёзы застыли серебром, кристаллизовались в небе как предупреждение или как обещание — смотря с какой стороны смотреть.

Глава 12. Каэн

Мир не раскололся — он затаил дыхание, как затаивают его женщины, когда в комнату входит мужчина, способный одним присутствием переписать их судьбу.

В эпицентре застывшей катастрофы, где две сестры-брюнетки висели в воздухе с протянутыми друг к другу руками, материализовалось присутствие такой интенсивности, что даже остановленное время дрогнуло, как дрожит струна арфы от прикосновения мастера.

Каэн не вошёл — он явился. Два метра двадцать сантиметров чистой, неразбавленной мужественности, которая заставляла пространство перестраиваться вокруг него. Воздух становился плотнее, свет — ярче, тени — глубже. Храм Хрустального сердца, привыкший к драмам близнецов, впервые за тысячелетие почувствовал присутствие чего-то принципиально иного.

Первое, что замечали все, кто его видел — невозможность. В мире, где люди рождаются парами, где одиночество равно проклятию, он двигался с уверенностью существа, которому не нужна вторая половина, чтобы быть целым. Эта целостность читалась в каждом жесте, в каждом шаге, в каждом взгляде карих, почти чёрных глаз с золотыми искрами в глубине — тех самых глаз, что смотрели на мир с лиц его дочерей, но разделённые, ослабленные, как разбавленное вино теряет крепость оригинала.

Пятьдесят два года оставили на нём следы, которые превратили красоту юности в нечто более опасное — магнетизм зрелости, помноженный на тайну. Лицо, которое в двадцать было просто красивым, теперь стало произведением искусства, где каждая линия рассказывала историю. Резкие скулы, унаследованные дочерьми и смягчённые в их лицах женственностью. Прямой нос с едва заметной горбинкой — след давно зажившего перелома, полученного в битве, о которой не говорят вслух. Жёсткая линия губ, которая могла становиться мягкой — но только для тех, кто заслуживал эту мягкость.

Тёмные волосы — цвета воронового крыла в безлунную ночь, с серебряными нитями, пробегающими от висков. Не седина старости, а отметины от прикосновения к местам, где время течёт иначе. Волосы достигали плеч, зачёсаны назад, открывая лоб и подчёркивая архитектуру лица, которое могло бы принадлежать древнему богу — из тех, кому поклонялись не из любви, а из благоговейного ужаса перед их красотой и силой.

Тело... Храм, построенный из мышц и шрамов. Широкие плечи, на которых не было наплечников — чистое, неотмеченное металлом совершенство. Грудь, поднимающаяся и опадающая с ритмом дыхания глубокого, как океан. Руки, в которых сила сочеталась с неожиданной грацией — руки, которые могли с одинаковой лёгкостью сломать шею врагу или успокоить плачущего ребёнка. На запястьях — тяжёлые серебряные браслеты, единственное украшение, которое он себе позволял. Металл был особенным — не из империи, а из мест, где небо касается земли и рождаются легенды.

Одет он был с той продуманной небрежностью, которая приходит к мужчинам, понявшим разницу между стилем и модой. Чёрная рубашка из ткани, которая двигалась как жидкость — шёлк, но не обычный, а тот, что ткут пауки в пещерах под Стеклянной пустыней, шёлк, который помнит прикосновения и хранит их годами. Ворот расстёгнут ровно настолько, чтобы видеть начало груди и тонкую цепочку, уходящую под ткань. На цепочке — ничего. Пустая петля, где когда-то висел медальон с портретами дочерей.

Тёмные брюки из кожи, мягкой, как бархат, облегающие бёдра и подчёркивающие длину ног — ноги человека, который прошёл полмира и готов пройти ещё столько же. Высокие сапоги, зашнурованные сложным узором, каждый узел которого был защитным символом от проклятий, которыми мир щедро одаривал одиночек.

Но больше всего завораживал его запах. Не парфюм — естественный аромат кожи, смешанный с чем-то неуловимым. Дым костров дальних земель. Соль морей, которых нет на картах империи. Металл и кровь от битв, которые он выигрывал в одиночку против целых армий близнецов. И под всем этим — что-то тёплое, почти домашнее, напоминающее о безопасности и защите.

Жрица Терена, семидесятилетняя женщина, давно забывшая о желаниях плоти, почувствовала, как что-то сжимается внизу живота. Стражницы храма, молодые женщины, выбравшие служение вместо замужества, не могли отвести взгляд, и их дыхание участилось под бронёй. Даже мнемонические стрекозы, бесполые существа из чистой магии, кружились вокруг него, привлечённые гравитацией его присутствия.

— Прекрати это, — произнёс Каэн, и его голос... О, его голос был оружием массового поражения. Глубокий баритон с хрипотцой, которая заставляла представлять, как этот голос звучит утром, после ночи... Голос, в котором слышались отголоски далёких земель, акценты мёртвых языков, интонации, которые ласкали слух, как опытные пальцы ласкают кожу.

Время дрогнуло, повинуясь. Не потому, что он обладал магией — магия была для близнецов. Время подчинилось из чистого уважения к существу, которое не нуждалось в костылях вроде серебряных пуповин, чтобы изменять реальность.