- -
- 100%
- +
Миро втянул воздух. Глубоко. Услышала, как его грудная клетка наполнилась, как он задержал этот воздух у себя внутри, будто пытался удержать в лёгких мой запах.
Ту на пхэнэлá (ты не скажешь), шепнул.
Нет, ответила.
Даже этого нетя не смогла произнести громче шёпота.
Он поднял вторую руку. Не коснулся, всё ещё не коснулся, но завис пальцами над моей ключицей, и я чувствовала его ладонь на расстоянии тепла, чувствовала её жар через холодный ноябрьский воздух, и этот жар был сильнее любого прикосновения. Мурашки поднялись у меня под платьем волной. Груди стали тяжёлыми и ныли. Внизу, под рёбрами, в том тугом комке, что свернулся в солнечном сплетении, разошлось тёплое, влажное, сладкое, и у меня подкосились колени по настоящему.
Он увидел. Он всё видел.
Тэ тýт, чайори (тебе, девочка), прошептал он так низко, что я скорее прочла его губами у своего уха, чем услышала. Тэ тýт тиро чач (тебе твоя правда). Скажи мне. Скажи, чего ты хочешь. Ничего не сделаю без твоего слова.
Чайори. Никогда в жизни ни один мужчина не спрашивал у меня, чего я хочу.
Сулейман не спрашивал. Мой отец не спрашивал. Тамáш, старший брат, не спрашивал. Мир так устроен для женщины Лэутари: её не спрашивают, её ставят перед решением. Её покупают. Ей говорят: будь такой, иди туда, выходи за того. И от мужчины, в трёх шагах от которого я стояла час назад, совершенно чужого, незнакомого, обещанного мне бабушкиным огнём, вопрос чего ты хочешьпрозвучал как удар под рёбра. Такой сильный, что я не смогла стоять.
Качнулась вперёд. Лоб мой коснулся его плеча. Через белую рубашку я почувствовала его кожу, горячую, твёрдую, пахнущую собой, и моя собственная рука поднялась и легла ему на грудь. Ладонь моя, маленькая, холодная с ноябрьского воздуха, оказалась на тёплом хлопке его рубашки, и под рубашкой билось его сердце.
Билось, чайори, так быстро, что я замерла.
Не медленно, как бьётся сердце мужчины, у которого всё под контролем. Не ровно, как бьётся сердце мужчины, который владеет ситуацией. Билось оглушительно, бешено, непристойно, как бьётся сердце у того, кто впервые встретил то, что искал всю жизнь. Сердце Миро стучало в мою ладонь, требовательно, как стучит заключённый в стену, прося, чтобы его выпустили.
Мои пальцы непроизвольно раскрылись на его груди, накрыли его сердце, и я услышала, как он коротко застонал. Тихо. В мои волосы. Почти беззвучно. Мужчины так стонут, когда им больно от чего то хорошего.
Его вторая ладонь всё таки легла на мою шею, сзади, под косой. Большим пальцем он нашёл ту самую ямку между ключицами. Ту, которую Сулейман разметил неделю назад одним взглядом. И провёл по ней подушечкой, медленно, раз, и ещё раз, и ещё. И каждый его круг в этой ямке посылал по моему позвоночнику короткие, горячие электрические разряды, и от каждого разряда я вздрагивала всем телом, всей его длиной, с головы до пят.
Патрина, выдохнул он в мои волосы. Патрина. Патрина мири (моя Патрина).
Вцепилась в его рубашку обеими руками. В ткань. В его грудь. Вцепилась так, что костяшки мои побелели, и стояла, прижавшись лбом к его ключице, и дышала через раз, и в ноздрях у меня был воск и лошадиный пот, и под моими ладонями стучало чужое сумасшедшее сердце, и я думала только одно: если он сейчас меня поцелует, я пропала навсегда.
Он это знал.
Знал и не целовал. Держал меня на этом миллиметре, на этом краю, на этой тонкой границе, через которую перешагнуть было нельзя, пока я сама не перешагну. А я не перешагивала. Стояла. Дрожала. Дышала. Прижимала его сердце к своей ладони и не отпускала.
Пятнадцать секунд так стояли. Или пятнадцать минут. Или пятнадцать лет. Не знаю, чайори. Время сломалось.
И тогда, чайори, через сад, через гравий, через ноябрьский воздух, долетел звук.
Ворота. Открываются. Автоматически. С мягким электрическим гулом, который я уже знала: так открывались ворота перед «Майбахом».
Миро замер. Его ладонь, большая, горячая, лежала на моей шее, и я почувствовала, как его пальцы одеревенели.
Сулейман вернулся.
Мы отпрянули друг от друга одновременно, синхронно, будто нас обоих дёрнули за одну верёвку. Я отступила на три шага назад, мои руки сами схватили шаль и туго запахнули её на груди, будто прикрывая то, чего не видно. Миро отступил на два шага, спрятал руки в карманы джинсов, и я увидела, как ходят желваки на его скулах.
Мы стояли по разные стороны от каменного коня. Фонтан журчал между нами, и вода стекала по каменным бокам, как слёзы.
Чёрный «Майбах» уже катил по гравию к крыльцу дома. Фары выхватывали кусты, дорожку, край сада. До нас свет не доставал, мы стояли в тени глицинии.
Миро посмотрел на меня через фонтан.
Смотрел долго. В его глазах горел тот самый костёр, разведённый от ярости, но теперь в нём было ещё что то. Тоска. Голод. Боль взрослого мужчины, у которого только что отняли то, чего он никогда в жизни не просил и что, однажды попробовав, уже не мог не хотеть.
Сказал одно слово. Тихо. Не произнося, а выдыхая:
Мири.
Моя.
И ушёл.
Пошёл в сторону, противоположную дому, в тень беседки, в темноту сада, в неизвестные его пути. Не оглянулся. Не махнул рукой. Просто исчез, как появился, как будто его и не было.
Я осталась у фонтана. Стояла, обняв себя руками, и меня трясло. Мелко, от щиколоток до макушки, как трясёт в лихорадке. Щека моя там, где был его палец, горела. Ямка между ключицами горела. Ладонь, накрывавшая его сердце, горела. Лоб, которым я прижалась к его плечу, горел. Колени горели. Всё моё тело было одним сплошным ожогом, и под шалью, под платьем, в самой последней и самой тайной точке моего тела, тоже горело, горело, горело, и я знала, что если сейчас опущу туда руку, моя собственная влага окажется на моих собственных пальцах, и это будет самое унизительное и самое честное свидетельство того, что только что произошло между мной и мужчиной, которого я увидела впервые в жизни.
Стояла у каменного коня. Дышала. Медленно. Считала вдохи, как когда то в детстве меня учила бабушка считать во время шторма. Один. Два. Три. На десятом вдохе пришла в себя.
Сулейман уже вошёл в дом. Свет на первом этаже включили. За занавесками большой гостиной двигался силуэт, я видела его, широкоплечий, тяжёлый, пересекающий комнату к бару.
Прошла к дому через сад. Медленно. На ватных ногах. Вошла через ту же стеклянную боковую дверь. Через коридор поднялась по мраморной лестнице на второй этаж. В свою белую комнату. Закрыла за собой дверь. Прислонилась к ней спиной, съехала по ней на пол, села на ковёр, обхватила колени руками.
Чайори. Я сидела на полу в чужой белой комнате и смеялась. Тихо, хрипло, в свои собственные колени. Смеялась и одновременно плакала. Слёзы текли по щекам, попадали на смеющиеся губы, солёные, горячие, и я слизывала их и продолжала смеяться и плакать одновременно, и моё тело не могло решить, какая из эмоций сильнее.
Потому что, чайори, я поняла одну страшную вещь.
Восемь дней. Бабушка сказала: восемь. Я считала: неделя на сборы и восьмой день приезд в новый дом.
А на восьмой день я встречу того.
Всё совпало, чайори. С точностью до часа. До того часа, когда я вышла в сад к каменному коню и услышала сзади тихое ту кóди.
Бабушкины гадания никогда не ошибаются.
Подняла голову. Стояло зеркало напротив, высокое, в золотой раме. В нём сидела я, в мятой шерстяной шали, растрёпанная, на белом ковре. Глаза в зеркале были чёрными. Абсолютно. Без малейшего намёка на зелень. Две бездны на бледном лице.
Чёрные, потому что я уже врала.
Врала себе. Говорила себе: ничего не было. Подумаешь, палец на щеке. Подумаешь, ладонь на его груди. Подумаешь, его сердце под моей рукой. Подумаешь, мирив моих волосах. Ничего не случилось. Ничего. Ничего.
А в зеркале на меня смотрела девушка с мёртвыми чёрными глазами, и девушка эта уже горела. Пылала. Вся. С головы до пят. От горла до самого низа живота. От подбородка, на который упал его палец, до бедра, которое потянулось вперёд навстречу его дыханию.
Сгорала, чайори.
Бабушка спрашивала: с кем.
Теперь я знала. Запомнила его имя навсегда, хоть услышала только раз, неделю назад, низким голосом его отца.
Миро.
Повторила вслух. Тихо. В пустую белую комнату.
Миро.
И от одного звука его имени в моём рту, от одного только слога, меня снова прошила дрожь, и у меня закрылись глаза, и я откинула голову назад и прижалась затылком к двери.
Где то в доме, внизу, Сулейман говорил в телефон. Голос его, приглушённый, властный, доходил ко мне через два этажа как дальний гром.
Где то в саду, я знала, Миро тоже шёл куда то один. Может быть, к лошадям. Может быть, к своему мотоциклу. Может быть, прямо по мокрой земле, босиком, потому что вспомнила: он был босой.
А я сидела на белом ковре в белой комнате белого дома и училась новой жизни.
Жизни, в которой я живу в доме отца, а мечтаю о сыне.
Жизни, в которой утром я буду здороваться с Сулейманом, улыбаться, кивать и носить его золото, а ночью считать шаги до сада.
Жизни, в которой мои глаза будут меняться по сто раз в день, и ни одно моё дане будет правдой, и ни одно моё нетне будет правдой тоже, потому что правдой будет одно единственное слово на романи, сказанное чужим горячим ртом в мои волосы.
Мири.
Моя.
Чайори, ты спрашиваешь, почему я не ушла. Почему не встала, не собрала чемодан, не вызвала такси, не уехала к Дрине под иву Йоноши, чтобы она залила мою грудь святой водой и заклинаниями и выжгла из меня этот воск и этот пот.
Я отвечу тебе честно.
Потому что к восьми часам вечера восьмого дня я уже знала: выжечь это нельзя. Нельзя отодрать от кожи. Нельзя смыть водой. Нельзя выплакать, выбросить, забыть. Это вошло в меня, как входит яд в кровь. Через ту самую запруду, которую открыла мне Дрина своими монетами и пророчеством много лет назад.
Я была отравлена.
И знала ещё одно, чайори. Знала с той минуты, как его сердце билось под моей ладонью.
Он отравлен тоже.
Нас двое теперь. Нас двое, и между нами три месяца до его мачехи. Шестьдесят пустых стульев в столовой. Сто метров сада. Тридцать семь шагов от его двери до моей, как я потом посчитаю. И одно единственное слово, сказанное мне в волосы: мири.
Встала с пола. Пошла к кровати. Легла не раздеваясь, прямо в платье и в маминой шали. Натянула одеяло до подбородка. Уставилась в потолок.
Потолок был белый.
Лежала и ждала, когда же этот первый, длинный, длинный день кончится. Ждала, и где то в саду шёл Миро, и я его слышала. Не ушами, чайори. Другим. Внутренним. Тем местом под рёбрами, которое у нас, Лэутари, умеет слышать.
И впервые в жизни, чайори, я поняла, за что бабушка так боялась меня. За что она стискивала мои ладони под ивой и просила запереть сердце на семь замков. За что плакала в ночь перед моим отъездом.
Она боялась не Сулеймана.
Она боялась этого.
Вот этого, когда девушка с русалочьей кровью впервые в жизни слышит мужчину всем телом, а не только ушами.
Потому что после этого, чайори, обратной дороги уже не бывает.
Не уходи, моя. Дальше пройдёт неделя, и я буду видеть его только за ужином, и он будет сидеть напротив меня в десяти стульях, и смотреть на меня поверх хрустального бокала, и ничем, ничем, ничем себя не выдавать. А я буду смотреть на него в ответ и тоже ничем не выдавать, а под столом мои пальцы будут крутить бабушкину монетку, и монетка нагревалась бы от моих пальцев до такого градуса, что в неё можно было бы прикурить, если бы бабушка разрешила.
Дальше Сулейман позовёт меня ночью в конюшню.
Одну.
Без Миро.
И покажет мне белую арабскую кобылу, и положит мою ладонь ей на морду, и встанет за моей спиной так близко, что я почувствую сандал, и скажет: «ты любишь лошадей, Патрина? Я помню, Дрина говорила, ты любишь лошадей. Она будет твоя. Моя тебе. Первый свадебный подарок. Назови имя».
И я назову.
Тсéра.
На романи, чайори, Тсéра означает звезда.
А звезда это всегда что-то, что горит и падает.
♥
Встречайте все книги литмоба "Цена Любви"
https://litnet.com/shrt/nt5A
1.Сладкая Арман"Невеста его отца"
https://litnet.com/shrt/8Uix
2.Миранда Шелтон"Нам нельзя. Сын моего жениха"
https://litnet.com/shrt/AKcF
3.Юлия Гойгель"Сын мужа.Научи меня любить"
https://litnet.com/shrt/5laA
4.Катя Островская"Любовь вне правил"
https://litnet.com/shrt/13PY
5.Вера Рудецкая"Цена одного "Да". Невеста отца"
https://litnet.com/shrt/EXRk
6.Бэта Джейн"Пять лепестков на удачу"
https://litnet.com/shrt/U0Kz
7.Люда Вэйд"Тебя не отпускаю"
https://litnet.com/shrt/CUlp
8.Зоя Берг"Невеста волка"
https://litnet.com/shrt/-IEo
9.Лебрута алей Ла, Майя Но "Ты (не) мой Сулейман"
https://litnet.com/shrt/EE9g
10.Мари Скай"Двойной капкан"
https://litnet.com/shrt/nu3i
11.Настя Перова"Ты будешь моей"
https://litnet.com/shrt/PfCB
12.АрмИя Бога"Запретная тема"
https://litnet.com/shrt/B676
13.Майя Рид"Чужая невеста. В плену у любви"
https://litnet.com/shrt/-TQJ
14.Ванесса Рай"Нежеланная. Моя навеки"
https://litnet.com/shrt/65C7
15. Нина Харт"Диана"
https://litnet.com/shrt/5Df2
16.Вивиана Торн"За гранью запрета"
https://litnet.com/shrt/l-8Y
ПРИЯТНОГО ЧТЕНИЯ!
♥
Глава 5. Хочу
Семь дней без него.
Утром просыпалась, прижимала ладонь к шее, к ключицам, к ямке между ними. Кожа помнила. Кожа предавала. Кожа звала.
А его не было.
Видела трижды. Издалека. И каждый раз моё тело делало то, чего я от него не просила.
Первый раз на рассвете, из окна. Шёл через двор от гаража, в чёрной футболке, мокрые волосы прилипли к шее, ткань обтягивала плечи так, что я видела, как под ней перекатываются мышцы с каждым шагом. Отступила от окна. Задела вазу. Пион упал на пол. Я не подняла. Стояла, вцепившись в подоконник, и дышала ртом, потому что нос забыл работать. Между ног стало горячо. От одного его затылка за стеклом, чайори. От одного затылка.
Второй раз в коридоре. После ванной. Босая, в халате, мокрые волосы на плечах. Дверь его спальни открылась.
Замерли.
В распахе рубашки бирюзовая бусина на кожаном шнурке. Лежала на ключице, на загорелой коже, поднималась с каждым его вдохом. Глаза мои сами пошли по этой бусине, вниз по линии шеи, к краю ключицы, к тёмной полоске волос, уходящей вниз по груди под ткань.
Он видел, как я смотрю. И медленно, невыносимо медленно облизнул нижнюю губу, не открывая рта.
Пробежала мимо. Влетела в свою комнату. Захлопнула дверь. Прижалась к ней лбом.
Дышала, как загнанная лошадь. Коротко, рвано, через полузакрытое горло. Пульс стучал в висках, на шее, в подушечках пальцев, и в том месте, в самом тайном, в самом стыдном, в самом честном месте моего тела, куда никогда не касалась мужская рука, пульс стучал тоже. Громче, чем в висках.
Колени разъехались сами. Спина скользнула по двери, и я оказалась на полу, полусидя, полулёжа, с раскинутыми ногами, и халат разошёлся, воздух комнаты коснулся моих бёдер, прохладный, нежный, и от этого прикосновения воздуха по коже пробежала волна мурашек, и соски под тонкой тканью затвердели так, что стало больно.
Положила ладонь на живот. Поверх халата. Не двигала. Просто положила, и тепло собственной руки разлилось по коже, вниз, к линии белья, и я думала: вот так бы он. Своими пальцами. Теми, что пахнут медовым воском. Медленно. Сначала на живот. Потом ниже. Одним пальцем по краю ткани, не заходя, только касаясь, только обещая, и я бы выгнулась ему навстречу, и он бы почувствовал, как я хочу его, потому что там, внизу, чайори, там было мокро, там было так мокро, что мне было стыдно, мне было двадцать лет и я сидела на полу чужого дома с мокрым бельём от одного облизанного мужского рта в коридоре.
Убрала руку. Сжала кулаки. Упёрлась ими в пол по обе стороны от бёдер.
Нельзя.
Нельзя.
Нельзя.
Открыла глаза. Белый потолок. Белые стены. Белая клетка.
Между ног пульсировало. Ровно, настойчиво, невыносимо. Каждый удар сердца отдавался там, как будто сердце переместилось, опустилось из груди вниз, и теперь билось именно в той точке, где я хотела его пальцы. Его ладонь. Его рот.
Его губы. Я подумала и застонала. Вслух. Тихо, в пустую белую комнату. И звук собственного стона меня напугал, потому что в нём не было ничего знакомого. Не мой голос. Голос самки, которую я ещё не знала. Голос женщины, которая хочет мужчину так, что готова рвать зубами.
Встала. На подкашивающихся ногах дошла до ванной. Включила холодную воду. Встала под неё прямо в халате. Холод ударил по плечам, по груди, по животу, и я охнула, и прижалась спиной к кафелю, и стояла так, пока зубы не начали стучать.
Не помогло. Ничего не помогло. Холодная вода била по телу, а внутри, в самом центре, жар не уходил. Жар переселился. Жил теперь не на коже, а глубже, под рёбрами, в костях, в крови, там, куда не достаёт вода.
Третий раз увидела его у фонтана. На шестой день.
Стояла, обхватив каменного коня руками, лбом к его мокрому боку. Не услышала шагов.
Здравствуй.
Подняла голову. Он стоял по другую сторону фонтана. В перчатках для верховой езды, в высоких сапогах. Лицо покрасневшее от мороза. Волосы растрёпаны ветром. Одна прядь упала на лоб, и я подумала: если бы я стояла ближе, я бы заправила эту прядь ему за ухо, и пальцы мои коснулись бы его виска, и висок был бы горячий, и пульс под его кожей стучал бы мне в пальцы, как стучал тогда, в ту первую ночь, когда я держала его запястье.
Здравствуй.
Не спускаешься к ужину.
Не спускаюсь.
Почему?
Молчал. Стояли по разные стороны коня, и вода текла между нами, и пар нашего дыхания смешивался, и в этом совпадении было больше близости, чем во многих объятиях.
Потому что не умею сидеть за одним столом с отцом, когда на твоей шее его золото.
Сказал это и ушёл.
Стояла у фонтана. Под платьем, под бельём, между ног снова стало горячо, и я ненавидела себя за это, чайори. Ненавидела и не могла перестать. Потому что его голос, произнёсший на твоей шее, прошёл по мне так, будто он сам провёл пальцами по этой шее, и по ключицам, и ниже, по вырезу платья, и ещё ниже, и мне было стыдно и мне было сладко и мне было невыносимо стоять.
Вернулась в белую комнату. Закрыла дверь. Легла на кровать. Лицом в подушку.
Лежала и думала о его руках. О том, как они держали поводья, в перчатках, широкие, уверенные. О том, какие эти руки без перчаток: горячие, шершавые, с мозолями у оснований пальцев и тонкими линиями на ладони. О том, как эти руки легли бы мне на бёдра. Крепко. Сжимая. Раздвигая.
Перевернулась на спину. Потолок белый. Люстра золотая. Между ног тяжёлый, мучительный, сладкий пульс, и каждый его удар требовал: тронь. Тронь себя. Представь, что это он. Закрой глаза и позволь себе. Никто не видит. Никто не узнает.
Правая рука сама поползла по животу вниз. Медленно. По ткани платья. По талии. По тазовой кости. Остановилась у линии белья. Пальцы легли на край. Один палец подцепил ткань.
И я представила. Всё сразу. Его лицо надо мной, его тёмные глаза с тем самым огнём, его дыхание на моих губах, горячее, рваное, и его шёпот: мири. И его руку вместо моей, большую, горячую, уверенную, но осторожную, потому что он осторожный, он всегда осторожный, он касается как касаются чуда, и его пальцы на мне были бы такими, как на моей щеке в ту первую ночь: нежными до дрожи.
Закусила подушку. Сжала бёдра. Тело свело от макушки до пяток. Не от прикосновения. Даже не от фантазии. От одного его имени, произнесённого мной беззвучно в белую подушку.
Миро.
Волна прошла по мне, густая, тяжёлая, обжигающая, и я задрожала, и закрыла глаза, и прижала ладонь к себе через платье, всей ладонью, крепко, и от этого давления внизу живота что-то распустилось, раскрылось, как раскрывается цветок от тепла, и мне стало так хорошо и так стыдно одновременно, что я не знала, плакать или смеяться.
Лежала потом. Долго. Смотрела в потолок. Рука на животе, бессильная, мокрая ладонь. Сердце колотилось в рёбра.
Подумала: вот какая я теперь. Патрина Лэутари, невеста Сулеймана Ловари, лежит на белой кровати в белой комнате белого дома и сходит с ума от мужчины, которого видела три раза издалека.
Подумала: бабушка знала. Видела в монетах. Кровь лоховлицы, русалочья кровь. Русалка не выбирает, кого утащить на дно. Она просто видит мужчину, и всё. И тонет сама, раньше, чем он.
Подумала: мои глаза сейчас чёрные. Потому что всё, что я говорю себе про «нельзя» и «не положено» и «чужой дом», это ложь. Правда в том, что я хочу его. Правда в том, что от одного его облизанного рта в коридоре я села на пол. Правда в том, что если он придёт ко мне ночью и коснётся моей шеи теми пальцами, я не скажу «уйди». Не смогу. Не захочу.
Перевернулась на бок. Свернулась клубком. Прижала колени к груди.
Между ног, всё ещё пульсировало. Тише. Медленнее. Но не отпускало. Как будто его имя, произнесённое в подушку, застряло там, внизу, и теперь жило во мне отдельной жизнью, и каждый его удар повторял: Миро. Миро. Миро.
Закрыла глаза. Попробовала уснуть. Не вышло. Встала. Умылась ледяной водой. Посмотрела в зеркало.
Зелёные. Яростно, ядовито, бесстыдно зелёные.
Потому что только что, чайори, лёжа на белой кровати с рукой на животе и его именем на губах, я не врала. Ни себе. Ни зеркалу. Ни бабушкиным монетам, которые лежали под подушкой и всё чувствовали.
Впервые за неделю. Чистая, обнажённая, мучительная правда.
Хочу его.
Хочу каждой клеткой, каждой порой, каждым волоском на руках, каждым вдохом, каждым ударом сердца, и тем тайным ударом между ног, который теперь будет стучать его именем, пока я жива.
Хочу.
И от этой правдыглаза мои горели зеленью, как два изумруда, вынутых из воды.
Дальше, будет хуже. Дальше Сулейман поведёт меня в конюшню и подарит белую лошадь, и положит мне руки на плечи, и его пальцы будут ласкать мою шею сзади, и моё тело ответит на чужие умелые руки, и от этого ответа мне станет тошно. А потом Сулейман повезёт меня в Имаджинариум, и на мне будет янтарный шёлк и золото, и я выйду на чёрный мрамор арены в зеркальном платье. И в верхней ложе будет стоять Миро, потому что он приехал сам, без приглашения, на мотоцикле, через час за нами.
И я буду танцевать только для него.
А весь зал подумает, что для них.
Глава 6. Имаджинáриум
Доки на окраине Будапешта.
«Майбах» свернул с набережной в промзону, и за окном потянулись кирпичные стены, покрытые мхом и граффити, решётчатые заборы, бетонные столбы с порванными проводами. Ноябрьское небо давило сверху, серое, низкое, как потолок в допросной. Тут и там на асфальте стояли лужи, в которых отражалось это небо, и казалось, что земля дырявая и через каждую дыру видно одно и то же: серость.
Красивая часть Будапешта осталась позади, чайори. Тут был другой город. Город подвалов, складов, причалов, где днём разгружали контейнеры, а ночью происходило то, о чём утренние газеты не пишут.
Сулейман положил телефон в карман пиджака. Повернулся ко мне.
Не суди по обёртке, Патрина. Лучшие вещи прячут в самых неприглядных местах. Алмазы добывают из грязи. А грязь тут только снаружи.
«Майбах» остановился перед воротами
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.