- -
- 100%
- +
Он смотрел на неё. Долго. Медленно окинул взглядом — от распущенных волос, от прядей, падающих на лицо, до открытых плеч, до платья, которое облегало её тело без единого выреза, до разреза, из-за которого виднелась нога.
— Красивая, — сказал он снова. Но теперь в его голосе не было восхищения. Была констатация факта. Как будто он оценивал вещь, которую собирался присвоить.
— Я не буду раздеваться, — сказала Аврора. Голос сел, но она выдавила из себя эти слова. — Вы можете меня заставить. Но я не буду делать это сама.
Данияр усмехнулся. Криво, холодно.
— Заставить? — повторил он. — Ты думаешь, мне нужны проблемы с мокрым телом? Я не насильник, Аврора. Я сказал — разденься сама. Если не хочешь — не надо.
Он шагнул к ней. Аврора попятилась, упёрлась спиной в холодное стекло окна.
— Но ты всё равно останешься здесь. До утра. И помнишь, что я говорил про тех, кто мне интересен?
Он остановился вплотную. Теперь между ними не было расстояния. Аврора чувствовала его запах, его тепло, его тяжесть. Его дыхание касалось её лица.
— Я оставляю их рядом, — сказал он тихо. — И смотрю, что будет дальше. А что будет дальше, зависит от тебя.
Он отступил на шаг. Прошёл к бару, взял бутылку шампанского, открыл. Налил себе, выпил. Поставил бокал на столик.
— Иди в душ, — сказал он. — Завтра рано вставать.
Аврора стояла у окна, не в силах пошевелиться. Её трясло. От холода, от страха, от унижения.
Она смотрела на него. На его спокойное лицо. На руки, которые минуту назад могли её коснуться. На ведёрко со льдом, где стояло шампанское. Лёд давно растаял, вода была холодной.
Она сама не поняла, как это произошло.
Её рука потянулась к ведёрку. Пальцы сжали холодный металл. Она подняла его.
Данияр повернулся к ней в тот момент, когда она замахнулась.
— Ты… — начал он.
Вода из ведёрка выплеснулась ему в лицо. Холодная, ледяная, она обожгла его, потекла по рубашке, по костюму, по рукам.
Данияр замер.
Аврора стояла с пустым ведёрком в руках, тяжело дыша, вся дрожа, но смотрела ему в глаза.
— Ты… — повторил он. Голос стал низким, опасным.
Он вытер лицо рукавом. Мокрые волосы прилипли ко лбу, вода стекала по шраму на виске. Он смотрел на неё. И в его глазах не было ничего, кроме тёмной, холодной ярости.
Аврора попятилась. Уронила ведёрко. Оно покатилось по ковру, звякнуло о ножку стула.
— Я… — начала она.
Он шагнул к ней. Быстро. Резко. Схватил за запястье, прижал к стене. Второй рукой взял за подбородок, заставил смотреть в глаза.
— Ты что, совсем дура? — спросил он. Голос тихий, вязкий, страшный. — Ты понимаешь, что я могу с тобой сделать?
— Понимаю, — выдохнула она. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала. — Делайте.
Данияр смотрел на неё. Долго. Тяжело. В его глазах боролись ярость и что-то ещё — что-то, чего она не могла прочитать.
Потом он усмехнулся.
— Хочешь, чтобы я тебя наказал? Чтобы потом было за что меня ненавидеть?
Он отпустил её подбородок, провёл пальцами по её щеке, вытирая слезу. Жест почти нежный — и от этого ещё более страшный.
— Не дождёшься, — сказал он. — Я не дам тебе лёгкого выхода.
Он отступил на шаг. Расстегнул мокрую рубашку, стянул её, бросил на пол. Аврора зажмурилась.
— Открой глаза, — приказал он.
Она открыла. Он стоял перед ней без рубашки. Торс в шрамах, старых и новых. Татуировки — тюремные, тяжёлые, о которых она боялась даже думать.
— Смотри, — сказал он. — Смотри на того, кого ты облила водой. Ты думаешь, кто-то когда-то делал со мной такое? Думаешь, ты первая?
Он шагнул к ней. Снова встал вплотную.
— Но ты сделала. Ты — маленькая учительница музыки, которая пришла соблазнять меня по приказу папаши, — облила меня водой. Ты хоть понимаешь, какая ты…
Он не договорил. Схватил её за плечи, развернул лицом к окну. Прижал к стеклу. Холод пробрал до костей.
— Теперь смотри, — сказал он ей на ухо. Голос хриплый, опасный. — Смотри на город. На этих людей. Они все боятся. А ты? Ты должна бояться.
Аврора вжалась в стекло. Холод пробирал сквозь тонкое платье. Она чувствовала его тело за спиной — горячее, жёсткое, влажное от воды.
— Отпустите меня, — прошептала она.
— Не отпущу, — ответил он. — Ты сама пришла. Сама выбрала. А теперь будешь платить.
Она рванулась. Ударила локтем. Попала — он охнул, но не отпустил. Только разозлился сильнее. Его пальцы впились в её плечи, сжали так, что она вскрикнула от боли.
— Брыкаешься? — его голос стал ниже, тяжелее. — Брыкайся. Мне нравится.
Она билась. Извивалась. Кричала. Он держал её одной рукой, прижимая к холодному стеклу, второй — рвал платье. Ткань трещала, открывая спину, плечи, бёдра. Аврора чувствовала, как его пальцы скользят по её коже — грубо, требовательно, не оставляя шанса.
— Тихо, — сказал он. — Тихо.
— Нет! — она рванулась снова. — Отпусти! Отпусти меня!
Он схватил её за волосы, дёрнул назад, запрокидывая голову. Она вскрикнула — от боли, от страха, от бессилия. Его губы прижались к её шее, горячие, влажные, собственнические.
— Я сказал — тихо, — прошептал он. — Не заставляй меня делать больно.
Она замерла. Всё тело дрожало, слёзы текли по щекам, но она не могла кричать. Не могла двигаться. Он держал её так, что любое движение отдавалось болью.
Он сорвал с неё остатки платья. Ткань упала на пол. Она стояла перед ним в одном белье, прижатая к стеклу, и чувствовала, как его тело прижимается к ней сзади — горячее, тяжёлое, неумолимое.
Его руки скользнули по её бокам, сжали талию, поднялись выше. Она зажмурилась, пытаясь отключиться, уйти внутрь себя, в темноту, где его нет. Но он не давал. Его пальцы впивались в её тело, оставляя синяки, его дыхание обжигало шею, его голос врезался в сознание.
— Открой глаза, — сказал он громко. — Смотри.
Она открыла. В стекле отражалась она — бледная, дрожащая, с разорванным платьем у ног. И он — тёмный, опасный, сжимающий её в своих руках. Она видела его глаза — чёрные, пустые, без намёка на то, что она для него человек.
Он прижался к ней сильнее, и она почувствовала его возбуждение через тонкую ткань белья. Её тело сжалось от ужаса, но он не обратил внимания.
— Ты хотела этого, — сказал он ей на ухо. — Ты пришла ко мне. Ты хотела соблазнить. Вот твой шанс.
— Нет, — прошептала она. — Я передумала. Я ушла. Я…
Он резко развернул её, прижал спиной к стеклу. Теперь она смотрела ему в лицо — жёсткое, холодное, с каплями воды на виске. Его руки сжали её запястья, подняли над головой, прижали к стеклу. Она не могла двинуться. Не могла вырваться.
— Поздно, — сказал он.
Он сорвал с неё бельё. Одним движением, грубо, не спрашивая. Она почувствовала, как ткань рвётся, как холодный воздух касается её тела. И его руки — горячие, тяжёлые — скользят по ней, не оставляя ни миллиметра.
Она кричала. Брыкалась. Пыталась вырваться. Но он был сильнее. Он держал её так, что она не могла пошевелиться. Его руки сжимали её бёдра, раздвигали, прижимали к себе. Она чувствовала его дыхание на своём лице, его глаза — чёрные, бездонные, в которых не было ничего, кроме желания взять.
Он вошёл в неё резко, без подготовки, без нежности. Она вскрикнула — от боли, от унижения, от того, что её тело не слушалось, не могло защититься. Он держал её крепко, прижимал к стеклу, и каждое движение отдавалось болью в спине, в бёдрах, в самом нутре.
Она перестала кричать. Слёзы текли по щекам, но она молчала. Смотрела в его глаза — пустые, холодные, равнодушные — и чувствовала, как внутри что-то умирает. Та самая искра, которая горела в ней, когда она облила его водой, когда сказала «спасибо за шанс», когда решила, что сможет противостоять. Она гасла.
Он двигался тяжело, ритмично, не глядя на неё. Его дыхание было хриплым, но лицо оставалось спокойным. Как будто он делал то, что делал всегда. Как будто она была такой же, как все. Как будто она ничего не значила.
Она закрыла глаза. Ушла в темноту. Там, в глубине, она спрятала ту себя, которую он не сможет достать. Ту, которая играет Шопена. Ту, которая ходит в церковь по воскресеньям. Ту, которая сказала «я передумала» и ушла.
Она спрятала её глубоко. Чтобы он не нашёл. Чтобы он не убил.
Когда всё закончилось, он отпустил её. Отступил. Аврора сползла по стеклу на пол, обхватила себя руками, сжалась в комок. Платье было разорвано, волосы растрепаны, причёска уничтожена. Она дрожала — крупно, противно, не могла остановиться.
Данияр стоял над ней. Смотрел. В его глазах не было торжества. Не было жалости. Только пустота.
— Ложись спать, — сказал он.
Развернулся и ушёл в другую комнату.
Аврора осталась на полу у окна. Город внизу горел огнями, равнодушный, чужой. Она смотрела на эти огни, пока они не расплылись в сплошное пятно. Слёзы закончились. Осталась только боль. И пустота.
Она не помнила, как добралась до кровати. Не помнила, как уснула. Помнила только, что всё тело болело, а внутри было пусто. Так пусто, что даже слёзы кончились.
Утро
Она проснулась от света. Солнце било в окна, заливало номер золотом. Красиво. Слишком красиво для того, что произошло здесь ночью.
Аврора открыла глаза. Пошевелилась — тело заныло, напоминая о каждом моменте. Она повернула голову.
Рядом никого не было.
Простыня смята, но холодная. Его нет давно. Она села, огляделась. Платье висело на спинке стула — разорванное, испорченное. Туфли валялись у кровати. Сумочка — на полу.
И на тумбочке у кровати — деньги.
Пачка. Толстая. Аккуратно сложенная, перетянутая банковской лентой. Рядом — ключ от номера и записка.
Аврора взяла записку. Одно слово, размашистым почерком:
«Условия выполнены».
Она смотрела на эти деньги. На эту плату. За ночь. За её тело. За её унижение.
Её вырвало. Прямо на ковёр, рядом с кроватью. Она стояла на коленях, дрожа всем телом, и её выворачивало наизнанку, хотя в желудке ничего не было.
Потом она встала. Нашла в ванной халат, натянула его поверх разорванного платья. Не глядя на себя в зеркало. Не глядя на деньги, которые оставила на тумбочке.
Она вышла из номера. Спустилась в лифте. Вышла на улицу. Села в такси, назвала адрес.
Всю дорогу смотрела в окно. Ничего не видела.
Дом
Она открыла дверь своим ключом. В прихожей пахло едой. Из кухни доносились голоса. Отец. И…
— Аврора! — Лёшка выскочил из кухни. Живой. Целый. Только синяки на лице, которые уже начали желтеть. — Аврора, ты где была? Нам сказали, что ты…
Он замолчал, увидев её.
Халат поверх разорванного платья. Синяки на запястьях — там, где он держал. Пустой взгляд.
— Аврора? — голос отца из кухни. — Ты… ты как?
Она посмотрела на них. На брата, который украл чужие деньги и даже не спросил, что с ней. На отца, который отправил её на заклание, чтобы спасти своего драгоценного сына.
— Не подходите ко мне, — сказала она. Голос прозвучал чужой. Не её.
Она прошла в свою комнату. Закрылась. Схватила халат, полотенце, заперлась в ванной.
Долго стояла под горячей водой. Тёрла себя мочалкой, пока кожа не покраснела, не стала гореть. Смывала его запах. Его прикосновения. Его руки, которые держали её.
Но ничего не смывалось.
Она села на пол в душевой кабине, обхватила колени руками, уткнулась в них лицом. Вода лилась сверху, горячая, почти обжигающая. Смешивалась со слезами.
Снаружи, за дверью ванной, она слышала голоса. Лёшка что-то спрашивал у отца, отец отвечал тихо, виновато. Они говорили о ней. Но никто не постучал. Никто не спросил, как она.
Аврора сидела на полу, дрожащим телом, и чувствовала только одно.
Грязь.
Она была грязной. И ни вода, ни слёзы, ни время не могли это смыть.
Она сидела там долго. Пока вода не стала холодной. Пока голоса за дверью не стихли. Пока не поняла, что её больше нет.
Есть только пустая оболочка, которая заплатила за чужую свободу.
И внутри этой оболочки — ничего. Пустота.
В соседней комнате отец и Лёшка сидели на кухне. Молчали.
— Она выйдет? — спросил Лёшка.
— Выйдет, — ответил отец. — Куда денется.
Он смотрел на телефон, который лежал на столе. Час назад пришло сообщение с неизвестного номера:
«Долг закрыт. Сын свободен. Дочь — моя. Ещё раз сунетесь — сотру в порошок. Всех».
Отец убрал телефон в карман. Посмотрел на дверь ванной, откуда доносился шум воды.
Он знал, что продал её. И знал, что будет спать спокойно. Потому что сын жив. А дочь… дочь переживёт.
Они всегда переживают.
Как вам сюжет и новая глава? Оставляйте отзывы и ставьте звёздочку на обложку — для меня это лучшая мотивация. Буду рада любой вашей реакции!
https://litnet.com/shrt/FXJC
Эльвира привыкла быть невидимкой. Пока ее сестра-близнец купается в роскоши и собирается замуж за самого холодного миллиардера в городе, она тихо работает в библиотеке и не мечтает о большем. Но когда сестра сбегает накануне важного ужина, семья заставляет Эльвиру занять ее место. Всего на один вечер. Просто посидеть, покивать, изобразить идеальную невесту. Она и представить не могла, что этот вечер перевернет всё. Ренат Холодный не привык всматриваться в женщин. Для него невеста — часть сделки, красивый фасад, не более. Но в этот вечер что-то идет не так. «Эмма» вдруг говорит умные вещи, смотрит иначе, пахнет по-другому. И он не может перестать думать о ней. Один вечер. Одна ошибка. Одна тайна, которая разрушит всё. Теперь Эльвире предстоит решить: уйти в тень навсегда или остаться в свете, который слепит глаза, но дарит самое дорогое — любовь человека, для которого она всегда была невидимкой. Только вот человек этот — жених ее сестры.
***
Глава 6
Аврора
Три недели спустя
Аврора научилась жить в тишине.
Она вставала утром, пила чай, смотрела в окно. Иногда сидела на кухне, когда отца не было дома, и смотрела, как плывут облака.
Она не играла на пианино.
Крышка инструмента в её комнате была закрыта. Сначала она пробовала открыть, поставить пальцы на клавиши. Но руки начинали дрожать, а в голове возникало одно воспоминание: его руки на её талии, его дыхание на шее, стекло за спиной, холодное и равнодушное.
Она закрывала крышку и уходила в ванную. Стояла под душем, пока вода не становилась ледяной.
Брат больше не появлялся. После того как его отпустили, он собрал вещи и уехал к друзьям в другой город. Перед отъездом зашёл к ней, постоял в дверях, помялся.
— Аврора… я… — начал он.
— Выходи, — сказала она, не глядя на него.
Он вышел. С тех пор она его не видела. Только слышала, как отец разговаривает с ним по телефону. «Да, нормально. Всё нормально». «Нет, не выходит. Сидит в своей комнате». «Я не знаю. Сходи сам».
Никто не пришёл.
Отец стал другим. Тихим, виноватым, но не настолько, чтобы сказать то, что нужно. Чтобы извиниться. Чтобы спросить, как она. Он просто ходил по квартире, вздыхал, иногда заглядывал в её комнату.
— Аврора, поешь.
— Не хочу.
— Ты худая, как щепка.
— Я сказала — не хочу.
Он уходил. Через час возвращался. Снова вздыхал. И так — каждый день.
Аврора не злилась на него. Не могла. Злость требовала сил, а сил не было. Она просто… существовала. Как тень. Как пустая комната, из которой вынесли всю мебель.
Она думала о нём каждую ночь. Не хотела думать — думала.
Воспоминания приходили сами. Его голос: «Раздевайся». Его руки, которые держали её. Его глаза — холодные, пустые, без намёка на то, что он видит в ней человека.
Месяц спустя
Аврора перестала считать дни.
Сначала она считала. Первая неделя — семь дней, сто шестьдесят восемь часов, десять тысяч восемьдесят минут. Она знала каждую минуту. Каждую секунду, когда вода в душе становилась ледяной, а кожа — красной. Каждую ночь, когда она просыпалась от собственного крика и долго смотрела в потолок, слушая, как бьётся сердце.
На второй неделе она перестала выходить из комнаты когда даже отца нет дома. Отец приносил еду, ставил на стол, уходил. Она не ела. Иногда пила чай. Смотрела, как он остывает. Смотрела, как плывут облака за окном.
На третьей неделе она попыталась играть на пианино. Открыла крышку. Положила пальцы на клавиши. И не смогла. Руки дрожали так, что она боялась сломать инструмент. Она закрыла крышку и ушла в ванную. Стояла под душем, пока вода не стала ледяной.
На четвёртой неделе она вышла на улицу. Не потому, что захотела. Потому что кончились продукты, а отец смотрел на неё с такой тоской, что она не могла больше это выносить.
Она надела чёрное платье. Не то, в котором была в «Астории». Другое. Длинное, с длинными рукавами, закрытое до горла. Волосы собрала в тугой пучок. Никакого макияжа. Лицо бледное, глаза впалые, губы потрескались. Она смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Из зеркала на неё смотрела чужая женщина. Старая. Уставшая. Сломленная.
Она вышла из дома, и солнце ударило в глаза, заставило зажмуриться. Месяц без света. Месяц в четырёх стенах. Месяц, который она хотела стереть из памяти.
Она пошла в магазин. Хлеб, молоко, что-то ещё. Шла медленно, опустив голову, не глядя по сторонам. Люди обходили её, не замечали. Она была тенью. И это было хорошо. Тени не больно. Тени ничего не чувствуют.
Она зашла в продуктовый магазин на углу. Маленький, тесный, с запахом хлеба и дешёвой химии. Взяла корзину, начала ходить по рядам. Хлеб, молоко, яйца. Всё механически, не думая.
Она заворачивала за угол у кассы, когда увидела его.
Данияр стоял у витрины с цветами. Рядом с ним — девушка. Молодая. Красивая. Длинные светлые волосы, короткое платье, идеальный макияж. Она смеялась, держала его под руку, что-то говорила. Данияр слушал, кивал, что-то отвечал. Его лицо было спокойным, равнодушным. Он не улыбался. Но он был с ней. Рядом.
Аврора замерла.
Корзина выпала из рук. Хлеб, молоко, яйца — всё разбилось, растекалось по полу белой лужицей. Она не заметила. Она смотрела на него.
Он был в чёрной рубашке, рукава закатаны до локтей. Волосы чуть зачёсаны назад, шрам на виске виден отчётливо. Часы на запястье — те же, что в ту ночь. И глаза. Чёрные, холодные, пустые.
Он поднял голову.
И увидел её.
Аврора хотела отвернуться. Хотела убежать. Хотела исчезнуть, раствориться в воздухе, стать той самой тенью, которой была минуту назад. Но ноги не слушались. Она стояла, вжавшись в стеллаж с консервами, и смотрела на него.
Данияр смотрел на неё.
Его лицо не изменилось. Ни одна мышца не дрогнула. Но Аврора видела. Видела, как его глаза скользнули по её лицу — бледному, измождённому, с тёмными кругами под глазами. По её платью — чёрному, закрытому, которое висело на ней как на вешалке. По её рукам — тонким, прозрачным, с синими венами, которые выступали под кожей.
Он смотрел на неё так, будто видел грязь. Будто она была чем-то, что случайно попало в поле зрения и теперь мешало. Без эмоций. Без жалости. Без того, что она боялась увидеть — без боли, без раскаяния.
Просто — пустота.
Аврора почувствовала, как земля уходит из-под ног. Как всё внутри обрывается. Она ждала этого момента месяц. Думала, что будет, когда она снова его увидит. Представляла, как он подойдёт, как скажет что-то, как она скажет ему всё, что накопилось.
Но он стоял на месте. Смотрел на неё. И не двигался.
Девушка рядом с ним что-то сказала, дёрнула за рукав. Данияр не ответил. Смотрел на Аврору. И в этом взгляде было всё.
Он видел, во что она превратилась. В тень. В оболочку. В то, что он из неё сделал. И ему было всё равно.
Аврора сделала шаг назад. Спиной врезалась в стеллаж. Банки зазвенели, чуть не упали. Она не заметила.
Данияр сделал шаг к ней.
Один шаг. Медленный, тяжёлый. Аврора чувствовала, как воздух между ними становится плотным, как её тело начинает дрожать. Она не могла дышать. Не могла думать. Могла только смотреть в его глаза — чёрные, холодные, бездонные.
Второй шаг.
Аврора попятилась. Снова врезалась в стеллаж. Банки посыпались на пол, зазвенели, покатились. Она не слышала.
Данияр остановился. Смотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Раздражение? Она не поняла. Она видела только одно: он приближается. Он хочет подойти. Он хочет…
Страх ударил в груди, сжал горло, лишил воздуха. Она не могла быть рядом с ним. Не могла смотреть на него. Не могла чувствовать его дыхание, его тепло, его руки, которые…
Она попятилась быстрее. Спиной к выходу, не отрывая от него глаз. Споткнулась о порог, чуть не упала, но удержалась. Рука сама нащупала дверную ручку, дёрнула.
Данияр смотрел ей вслед. Не двигался. Не говорил. Смотрел.
Аврора вылетела на улицу. Солнце ударило в глаза, ослепило. Она бежала. Не разбирая дороги, не глядя по сторонам. Белые пятна, голоса, сигналы машин — всё слилось в один сплошной шум. Она бежала, пока лёгкие не взорвались огнём, пока ноги не подкосились.
Она упала на колени у какой-то скамейки. Дышала тяжело, хрипло, как загнанный зверь. Слёзы текли по щекам, но она не чувствовала их. Она чувствовала только пустоту. Ту самую, которую увидела в его глазах.
Она была для него ничем. Грязью. Местом, которое он посетил и забыл. А она — она извела себя, иссушила, превратила в тень. Ради чего? Ради того, чтобы увидеть его с другой? Чтобы понять, что он не вспоминает о ней? Что та ночь для него — одна из многих?
Она сидела на корточках у скамейки, обхватив себя руками, и тряслась. Люди проходили мимо, смотрели с любопытством, но никто не остановился. Никому не было дела до девушки в чёрном платье, которая плачет посреди улицы.
Она не знала, сколько просидела так. Минуту. Час. Вечность. Когда подняла голову, солнце уже клонилось к закату. Город горел оранжевым, красным, золотым. Красиво. Слишком красиво для того, что она чувствовала.
Она встала. Ноги дрожали, платье было мокрым от слёз. Она посмотрела на свои руки — тонкие, прозрачные, с синими венами. Руки, которые когда-то играли Шопена. Руки, которые месяц не касались клавиш.
Она медленно пошла домой. Не бежала. Шла. Каждый шаг давался с трудом, но она шла. Потому что если она остановится — она не сможет пойти дальше. Никогда.
Дом
Она открыла дверь своим ключом. В прихожей пахло едой. Отец выглянул из кухни, увидел её лицо, и что-то в его глазах дрогнуло.
— Аврора… — начал он.
— Не надо, — сказала она. Голос прозвучал чужим, хриплым. — Не надо.
Она прошла в свою комнату. Закрыла дверь. Сняла платье, бросила на пол. Надела старый халат, подошла к пианино.
Стояла перед ним долго. Крышка закрыта, пыль осела на лакированном дереве. Она провела пальцами по крышке, оставляя полосы на пыли.
Она открыла крышку.
Клавиши были холодными, чужими. Она положила пальцы. Замерла.
Вспомнила его взгляд. Пустой, холодный, равнодушный. Вспомнила, как он смотрел на неё, будто на грязь. Вспомнила, как она бежала, как падала, как плакала.
И что-то внутри щёлкнуло.
Она ударила по клавишам. Громко, резко, некрасиво. Звук разнёсся по комнате, заставил стёкла задрожать. Она ударила снова. И снова. И снова.
Пальцы летали по клавишам, извлекая хаос. Не мелодию. Боль. Ярость. Отчаяние. Она играла свою ненависть, свою пустоту, свою смерть. Она играла так, как никогда не играла. Без правил, без школы, без Шопена.
Когда она остановилась, руки болели. На клавишах остались следы крови — ногти порвали кожу. Она смотрела на красные разводы, на свои пальцы, которые дрожали.
И вдруг — она улыбнулась.
Первый раз за месяц.
Она была жива. Он не убил её. Не смог. Она — жива. Играет. Кровоточит. Но живёт.
Она закрыла крышку пианино. Встала. Подошла к зеркалу. Посмотрела на своё отражение — бледное, худое, с тёмными кругами под глазами. Но в глазах уже не было пустоты. Там горело что-то новое. Что-то, что она не могла назвать.
Она вышла из комнаты. Отец сидел на кухне, сжимая в руках кружку. Увидел её — и замер.
— Аврора, ты…
— Я хочу есть, — сказала она. — Что у нас?
Отец смотрел на неё, не веря своим ушам. Потом вскочил, начал доставать тарелки, накладывать суп.
Аврора села за стол. Взяла ложку. Поела. Медленно, с трудом, но поела. Суп был горячий, наваристый. Она чувствовала вкус. Первый раз за месяц — вкус.
— Аврора, — отец сидел напротив, смотрел на неё с надеждой и страхом. — Я… я хотел сказать…
— Не надо, — она подняла на него глаза. — Не надо извинений. Не надо объяснений. Я не прощаю. Но я не хочу больше ненавидеть. Это тяжело.
Отец замолчал. Кивнул.
Она доела суп. Встала. Посмотрела на отца.
— Я завтра пойду в школу. Надо возвращаться к ученикам.
— Я отвезу, — сказал он быстро.
— Не надо. Я сама.
Она ушла в свою комнату. Легла на кровать. Смотрела в потолок.