Вопреки тебе

Глава 7

Ночь в гостинице.

Она спала.

Данияр сидел в кресле у окна и смотрел на неё. Свет от уличных фонарей падал на её лицо, делая его ещё более бледным, почти прозрачным. Она свернулась калачиком на кровати, обхватив себя руками, и спала тяжело, без движений, без звуков. Только плечи иногда вздрагивали — там, во сне, она всё ещё плакала.

Он видел, как она дрожала. Когда он вошёл в номер, когда она проснулась от его шагов и сжалась в комок, как испуганный зверёк. Видел, как слёзы текли по её щекам — беззвучно, без рыданий. Она даже не пыталась их вытереть. Просто лежала, уставившись в стену, и ждала.

Он не сказал ей ни слова. Не тронул. Просто сел в кресло и смотрел.

Она заснула через час. Усталость взяла своё — тело отключилось, чтобы не сойти с ума. Данияр ждал, пока её дыхание станет ровным, пока плечи перестанут вздрагивать. Потом встал.

Подошёл к кровати. Смотрел на неё сверху вниз.

Во сне её лицо было спокойным. Без страха, без боли, без той ненависти, которую он видел в её глазах, когда она смотрела на него. Просто лицо девчонки, которая играет Шопена по вечерам и ходит в церковь по воскресеньям.

Он сел на край кровати. Осторожно, чтобы не разбудить. Смотрел на её руки — тонкие, прозрачные, с синими венами. Руки, которые играли на том приёме. Руки, которые дрожали, когда она держала ведёрко с водой.

Он хотел дотронуться. Просто взять за руку, почувствовать, что она живая. Что он не убил её окончательно.

Но не стал.

Лёг рядом. На спину, глядя в потолок. Она не проснулась. Только чуть подвинулась во сне, ближе к теплу, и он почувствовал, как её дыхание касается его плеча.

Он не спал всю ночь.

Смотрел в потолок. Слушал её дыхание. Вспоминал.

Таких, как она, было много. Красивых, молодых, напуганных. Деньги приводили их в порядок — новая одежда, салоны, рестораны. Через месяц они забывали. Через два — выходили замуж за нормальных мужиков. Через три — смотрели на него без страха, будто ничего и не было.

Деньги всё решали. Всегда решали.

Но почему сейчас ему так хреново?

Он не понимал. Он делал всё, как всегда. Взял то, что хотел. Заплатил. Оставил деньги — достаточно, чтобы она могла не работать год, два, сколько нужно. Чтобы прийти в себя. Чтобы забыть.

Деньги лежали на тумбочке. Аккуратная пачка, перетянутая банковской лентой. Рядом — ключ от номера.

Он встал, когда начало светать. Посмотрел на неё в последний раз. Спала, свернувшись калачиком, такая маленькая, такая худая. Под одеялом почти не видно.

Он вышел из номера. Закрыл дверь. Остановился в коридоре.

— Борода, — сказал он в телефон. — Проследи, чтобы добралась домой нормально. Чтобы никто не тронул. И чтобы доехала.

— Сделаю, шеф.

Он убрал телефон. Пошёл к лифту. Не оглянулся.

Утро. Офис.

— Шеф, — Борода вошёл в кабинет без стука. В руках — белый конверт. — Это из гостиницы.

Данияр поднял бровь. Борода положил конверт на стол.

— Что там?

— Деньги, — Борода помялся. — Она не взяла. Оставила на тумбочке. Уборщица сдала.

Данияр смотрел на конверт. Не открывал. Не двигался.

— Не взяла, — повторил он.

— Да. И ключ. Тоже не взяла.

Он кивнул. Борода вышел.

Данияр взял конверт. Взвесил на ладони. Тяжёлый. Столько, сколько она зарабатывает за полгода. Может, за год.

Не взяла.

Он бросил конверт в ящик стола. Закрыл. Откинулся на спинку кресла.

В голове крутилось её лицо. Бледное, худое, с тёмными кругами под глазами. И взгляд. Тот, когда она смотрела на него в ту ночь. Не страх — пустота. Как будто она уже умерла, а тело ещё дышит.

Он сделал это. Он.

Месяц

Он не думал о ней.

Сначала он запретил себе думать. Загрузил работой, встречами, разборками. С утра до ночи — дела, люди, деньги. Не оставалось времени на мысли. Не должно было оставаться.

Чувства в его мире — роскошь. Роскошь, которую он не мог себе позволить. Да и чувствовать он не умел. Никогда не умел. Вырос среди тех, кто берёт, кто ломает, кто платит и забывает. Он был лучшим из них. Холодным, расчётливым, безжалостным.

Он не имел права на слабость. Не имел права на память.

Но по ночам, когда он оставался один в своём пустом доме, она приходила. Не звала, не плакала, не кричала. Просто стояла в углу комнаты, бледная, худая, в разорвонном платье. Смотрела на него пустыми глазами.

Он пил виски. Смотрел в одну точку. Ждал, когда она исчезнет.

Она исчезала под утро. А он не спал.

Он запрещал себе вспоминать, но память не слушалась. Всплывали детали, которые он не замечал тогда. Как дрожали её руки, когда она брала ведёрко с водой. Как она сжалась в комок, когда он вошёл в номер. Как она смотрела на деньги на тумбочке — не жадность, не облегчение. Пустота и отвращение.

Она не взяла деньги. Никто никогда не отказывался от его денег. Никто. Они брали деньги и ключ. И снова возвращались. Некоторые оставались, там же. Некоторые через время, но возвращались.

На третьей неделе он приказал Бороде выкинуть папку.

— Какую, шеф?

— Её папку. Все фотографии. Всё.

— Сделаю. Шеф, давно пора...

— Я сказал — выкинуть и всё.

Борода ушёл. Данияр слышал, как в соседней комнате шуршит бумага, как открывается мусорное ведро. Потом тишина.

Он выкинул её. Стереть, забыть, жить дальше. Как всегда.

Но пустота внутри не уходила. Она стала больше. Глубже. Темнее.

Встреча

Он не планировал идти в тот магазин. Девушка, которую подослал партнёр, захотела цветов. Он зашёл, потому что так проще, чем спорить. Купить букет, отвезти её домой, закрыть вопрос.

Она что-то говорила, смеялась, трогала его за руку. Он не слушал. Он уже забыл, как её зовут. Красивая. Молодая. Пустая. Таких много.

А потом он увидел её.

Она стояла у стеллажа с консервами, в чёрном платье, с тёмными кругами под глазами. Волосы собраны в тугой пучок, лицо бледное, губы потрескались. Она смотрела на него, и в её глазах было столько боли, что у него перехватило дыхание.

Он смотрел на неё и не узнавал. Та, которая облила его водой. Та, которая сказала «спасибо за шанс». Та, которая играла Шопена на приёме. Куда она делась? Перед ним стояла тень. Оболочка. То, что он из неё сделал.

Он хотел подойти. Хотел сказать что-то. Что — не знал. Просто хотел быть рядом. Хотел убедиться, что она жива. Что он не убил её окончательно.

Но когда он сделал шаг, она отшатнулась. Как от огня. Как от зверя. Она боялась его. До сих пор. Или уже никогда не перестанет?

Он смотрел, как она пятится, как врезается в стеллаж, как банки падают на пол. Смотрел, как она выбегает на улицу, как спотыкается на пороге. И не двинулся с места.

Девушка рядом что-то говорила, тянула его за рукав. Он не слышал. Он смотрел на дверь, за которой она исчезла. Смотрел долго. Потом повернулся.

— Поехали, — сказал он.

— Куда? — девушка улыбнулась. — Ко мне?

— Домой, — ответил он. — К тебе.

Он отвёз её. Не зашёл. Не попрощался. Просто закрыл дверь машины и сказал Бороде:

— Ко мне.

Дом

Он сидел в кабинете, смотрел в одну точку. Виски стоял рядом, полный. Он не пил. Просто сжимал стакан, смотрел на янтарную жидкость и думал.

Она была худая. Страшно худая. Лицо белое, глаза впалые, платье висело как на вешалке. Она смотрела на него так, будто он был её личным адом.

Он сделал это. Он.

Он хотел забыть. Он выкинул папку, стёр фотографии, запретил Бороде докладывать. Он делал всё, чтобы не думать о ней. Чтобы не чувствовать.

Но сейчас, сидя в пустом доме, сжимая стакан с виски, он понял: он не сможет забыть. Никогда.

Он жалел, что выкинул папку. Её школьное фото, где она с бантами и косой. Её смех на выпускном. Её лицо, когда она играла на рояле.

Он хотел бы увидеть её сейчас. Не в магазине, не в гостинице. Просто — увидеть. Убедиться, что она жива. Что она ест, спит, играет на пианино.

Но он не мог. Не имел права. Если он подойдёт к ней — он снова её сломает. А она и так уже сломана. Им.

Он поставил стакан. Не пил. Смотрел в темноту за окном. Город горел огнями, равнодушный, чужой.

Он вспомнил, как она спала в гостинице. Как её дыхание касалось его плеча. Как она чуть подвинулась во сне, ближе к теплу.

Он не должен был этого делать. Не должен был брать её. Не должен был оставлять деньги. Не должен был смотреть на неё в магазине.

Но он делал. Потому что не мог иначе. Не умел.

Он встал. Подошёл к сейфу. Открыл. Внутри — бумаги, деньги, оружие. У него есть всё, но нет главного — способности чувствовать.

— Борода, — сказал он в телефон. — Верни папку.

— Какую, шеф?

— Её папку. Которую ты выкинул.

— Я… шеф, её уже нет. Мусор вывезли.

Данияр закрыл глаза.

— Найди. Восстанови. Всё, что было. Фотографии, досье, всё.

— Сделаю, шеф.

Он положил телефон. Посмотрел на себя в отражение зеркала.

Он не знал, что будет делать, когда папка вернётся. Не знал, что скажет ей, если увидит снова. Не знал, сможет ли отпустить.

Знал только одно: он не может забыть. И чем дальше, тем больше понимает — она не выходит у него из головы. Не выйдет никогда.

Он налил виски. Выпил залпом. Налил ещё.

Смотрел в темноту за окном, и перед глазами стояло её лицо. Бледное, худое, с огромными глазами, полными боли.

Он не умел просить прощения. Не умел чувствовать. Не умел любить.

Но сегодня, сидя в пустом доме, сжимая в руке пустой стакан, он понял: он хочет научиться.

Хотя бы для того, чтобы посмотреть ей в глаза и не увидеть там того ужаса, который видел сегодня.

Хотя бы для того, чтобы она перестала бояться.

Хотя бы для того, чтобы она снова играла Шопена.

Он не знал, как это сделать. Не знал, с чего начать. Не знал, простит ли она когда-нибудь.

Но он знал: он попробует.

Впервые в жизни — попробует.

Он не знал, что она сделала уже свой выбор. Месть.

***

Глава 8

Осознание

Это случилось через три дня после встречи в магазине.

Аврора сидела на кухне, пила чай, смотрела в окно. За окном шёл дождь. Серый, мелкий, бесконечный. Она смотрела на капли, которые стекали по стеклу, и вдруг поняла.

Она не хочет его убивать.

Не потому, что не может. Не потому, что нет сил. А потому, что она — не монстр. Она не такая, как он. Она не сможет смотреть в глаза человеку, которого уничтожила, и чувствовать удовлетворение. Она не сможет спать спокойно, зная, что причинила боль.

Но она хочет, чтобы он почувствовал. Хоть часть того, что чувствовала она. Хоть тень. Хоть отголосок той боли, которая сжирала её изнутри месяц.

Она не убьёт его. Не сломает. Не унизит. Она просто сделает так, чтобы его жизнь стала сложнее. Чтобы он споткнулся. Чтобы хоть раз посмотрел на неё не с пустотой, а с чем-то, что она сможет назвать своим.

Она начала искать информацию о нём.

Это оказалось не так сложно. В эпоху интернета всё, что нужно, — это время и упорство. Данияр Тихий — не публичная фигура, но его компания «Тихий Дон» — да. Крупный холдинг, логистика, порты, торговля. Учредители, партнёры, контракты. И среди имён, которые всплывали снова и снова, — Глеб Михайлович Волков.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.