- -
- 100%
- +
Глава 1
В сорок пять лет ты перестаёшь ждать от жизни сюрпризов.
Ты знаешь, как пройдёт вечер, кто с кем заговорит, кто кому кого продаст. Шампанское будет чуть тёплым, разговоры — чуть пустыми, а завтра утром ты снова проснёшься и пойдёшь на работу, где всё ровно, предсказуемо и безопасно. Это называется «стабильность». Очень удобно.
Валерия перестала ждать сюрпризов года три назад. Где-то между разводом и тем днём, когда она вдруг поняла: когда ты одна — это не страшно. Это даже приятно. Даже здорово. А иногда — единственный способ наконец услышать себя, а не постоянный фоновый шум из чужих планов, чужих нужд и чужого расписания, в котором для тебя отведён слот между «ужин» и «не забудь врача».
Поэтому, входя в старый особняк над озером, она ничего не искала. Ни знакомств, ни приключений. Может, новых возможностей — но совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы не потерять хватку.
Двенадцать лет в Итальянской Швейцарии, в Лугано — на том самом озере Лугано, которое уже давно перестало завидовать озерам Комо и Маджоре. Туристы ехали туда на уик‑энд. Сюда же приезжали жить миллионеры со всего мира — тихо, с хорошими адвокатами и видом на воду. За эти двенадцать лет её аккуратно, по швейцарским стандартам, научили ценить такие места, как это. И она как‑то перестала замечать, что сама давно стала здесь своей.
И она знала, что на таких вечерах нужно было просто продолжать появляться. Валерия усвоила это давно, на собственном, не самом лёгком опыте: в этих клубах, если тебя начали узнавать, это надо ценить и время от времени подтверждать своё существование. Прийти. Выпить вина. Поговорить ни о чём с нужными людьми. Уйти раньше, чем станет совсем скучно.
Особняк стоял прямо над озером — старый, девятнадцатого века, с высокими окнами и тяжёлыми ставнями, которые, судя по всему, не закрывались со времён последнего владельца. Изнутри лился мягкий свет, со стороны воды здание выглядело как декорация к фильму, где всё заканчивается красиво, — что немного льстило реальности, но озеро умело это.
На террасе уже стояли люди — небольшими группами, с бокалами в руках и выражением людей, которые пришли не столько отдохнуть, сколько показаться. Кто-то говорил слишком громко, перекрикивая лёгкую музыку из гостиной. Классика жанра.
Сегодня на ней было длинное тёмное платье с запахом — простое, но безупречно сидящее. Ткань струилась по фигуре, легко расходилась на бедре при каждом шаге. Волосы — длинные, прямые, густые, тёплого медно-рыжего оттенка — в свете фонарей казались почти золотыми.
Смотря на себя в зеркало сегодня вечером, она себе определённо нравилась. Впервые за много лет не нашла, к чему придраться. Вот что развод животворящий с женщинами делает.
Она поправила локон, заправила за ухо — привычный жест, почти рефлекс — и вошла в зал.
Паркет тихо скрипнул под каблуками. Внутри пахло вином, старым деревом и чем-то сладким — десертами, которые официанты уже расставляли на длинном столе в соседней комнате. Она взяла бокал белого. Холодный, скорее всего Vermentino. Сделала глоток, прикрыла глаза.
Хорошее вино. Один из немногих аргументов в пользу таких вечеров.
Оглядела комнату, отметила знакомые лица. Пара архитекторов из Милана. Инвестор из Цюриха, который всегда говорил слишком быстро, будто боялся, что его перебьют до самого интересного — хотя самого интересного обычно не было. Человек из фармацевтической компании, в сотый раз рассказывающий историю про стартап сына. Сын, судя по количеству повторений, так и не запустился.
Кто-то подошёл поздороваться, и разговор начался так, как начинался всегда:
— Вы были в Милане на Salone в этом году? — Да. — И как впечатления? — Много шума. Но пару интересных вещей всё-таки было.
Такие разговоры могли длиться бесконечно — никто не говорил ничего по-настоящему важного, все просто поддерживали движение вечера, как поддерживают пламя свечи: дуть нельзя, но и не дуть тоже нельзя, иначе погаснет. Через несколько минут она почувствовала знакомое лёгкое онемение — не скука даже, а её более вежливая версия. Сделала ещё глоток вина и посмотрела в окно. Озеро было тёмным, и только огни на противоположном берегу дрожали в воде.
И тут за её спиной кто-то негромко сказал:
— Pourquoi pas.
Фраза прозвучала легко, будто в ответ на шутку, которую она пропустила. Валерия не повернулась — но почти автоматически, вполголоса, пропела: Pourquoi pas… pourquoi pas…В сорок с лишним лет петь про дуэль со смертью на светском приёме — очень по-взрослому. Ту самую, да. Для себя. Почти неслышно.
И тут же рядом кто-то подхватил — спокойно, с лёгкой улыбкой в голосе:
— Почему бы нет. Уж если решил — за дело…
Она повернула голову.
Высокий. Широкоплечий. Тёмные волосы, серые глаза — внимательные, с той лёгкой насмешливостью человека, которому везде немного интереснее, чем остальным. Тёмный пиджак, светлая рубашка без галстука — та самая аккуратная небрежность, которая даётся не стилистом, а привычкой к хорошим вещам. Он стоял у окна, опираясь на высокий столик, и смотрел на неё так, будто весь вечер ждал именно этой секунды.
Он приподнял бокал:
— Две капли свернут, сверкнут на дне, эфес о ладонь согреешь, и жизнь хороша, хороша вдвойне, коль ей рисковать умеешь.
Пауза. Потом поднял бокал чуть выше и с лёгкой улыбкой:
— Почему бы нет!
— Вот это да. — У неё аж рот открылся от удивления. — Вы серьёзно сейчас дословно процитировали первый куплет из «Мушкетёров».
Не вопрос — констатация.
— А что, заметно? Каждый нормальный советский мальчик знал эту песню наизусть.
— Ну, это точно да. Но здесь это звучит чужеродно. Как привет из другого мира.
— Именно поэтому и сказал. — Он сделал глоток. — Чем дальше от дома, тем сильнее тянет на всякую такую ерунду. Старые фильмы, песни. Вещи, которые знаешь наизусть.
— И «Мушкетёры» в этом списке?
— А у вас нет?
Он посмотрел на неё внимательнее. Что-то в его взгляде изменилось — едва заметно, но она это почувствовала. Узнавание. Не «мы оба смотрели одни фильмы» — другое. Глубже.
— Ну, да.
— Значит, нас в этом зале как минимум двое. — Он протянул руку — просто, без пафоса, как делают люди, привыкшие знакомиться по сто раз на дню. — Роман.
Она чуть помолчала. Потом сказала — тихо, почти себе:
— Уж если решать, тогда решай. — И тоже протянула руку — Валерия.
Ладонь сухая, тёплая. Уверенное рукопожатие — такое, которому не нужно ничего доказывать. Пальцы сомкнулись ровно настолько, чтобы через секунду разойтись. Но не разошлись сразу. Чуть дольше, чем нужно.
Они оба это заметили. Оба подняли глаза одновременно.
Как у любой нормальной женщины, у Валерии были свои тараканы — давно сформировавшаяся команда, воспитанная и в целом вполне управляемая. Они давно усвоили правило: появляться только тогда, когда она наедине с собой и с хорошей бутылкой вина.
А тут вдруг кто-то осторожно приоткрыл дверь. Оттуда высунулась пара любопытных усиков. Потом ещё одна. Тараканы переглянулись и зашевелили усиками почти синхронно.
Ну здравствуйте,— вздохнула она мысленно. — Явились.
Они притихли. Но усики продолжали шевелиться.
Роман, тем временем, чуть заметно усмехнулся. И только потом их руки разошлись.
— Давно не слышал эту песню. Лет двадцать.
— Примерно столько же.
— Вы из России?
— Да, но это было давно.
— Понимаю. — Небольшая пауза. — Я родился в СССР, вырос в Германии. Русские немцы.
— Культурный набор получился странный?
— Очень. — Он чуть усмехнулся. — У вас тоже, судя по всему.
— Двадцать лет во Франции и Италии. Сейчас Лугано. — Она сказала это без ностальгии — просто факт, как адрес.
— И раз мы на бизнес приеме то, сразу скажу чем занимаюсь — Архитектура и бизнес. Консалтинг на стыке.
— Опасная зона. Архитекторы считают, что вы слишком рациональны. Бизнес — что слишком идеалистичны.
Она рассмеялась — коротко, искренне:
— Очень точно описали мою жизнь.
— Тогда я. Технологии. Промышленные. — Он произнёс это так ровно, что прозвучало почти скучно. — Швейцария, Европа, Ближний Восток, иногда Азия.
— Женевский аэропорт, готова поспорить?
— Угадали.
— Логика. — Она чуть наклонила голову, и приподняла бокал. — В вас четко читается. «Женевский богач с нарочито скромным, но возмутительно дорогим стилем.»
Он кивнул — без обиды, с лёгким удовольствием от точности.
В этот момент кто-то из гостей, проходя мимо, задел её плечо. Она качнулась — он автоматически протянул руку, придержал за локоть. Всего на секунду.
— Осторожно.
— Спасибо.
Он убрал руку. Она ещё несколько секунд чувствовала тепло там, где только что были его пальцы.
Тараканы оживились и зашевелили усиками. Без комментариев,— строго сказала она им мысленно. Тараканы притихли. Усики — нет.
Они ещё немного говорили — ни о чём важном, но как-то без усилия, будто продолжали разговор, который когда-то уже начали. В какой-то момент Валерия поймала себя на том, что уже несколько минут не сканирует комнату.
Странно, — отметила про себя. И сделала ещё глоток вина.
***
Музыка в гостиной стала громче, кто-то начал говорить слишком эмоционально, и сразу несколько голосов перекрыли друг друга.
— Кажется, вечер набирает обороты, — сказала она.
Он проследил её взгляд:
— Ещё минут двадцать — и кто-нибудь начнёт рассказывать про стартап.
— Или про инвестиционную возможность, которая изменит мир.
— Мир обычно переживает такие вечера спокойно.
Он кивнул на открытые двери:
— Хотите выйти?
Она уже ставила бокал на столик:
— Давайте.
Майский воздух пах влажной травой и водой. От особняка вниз уходила аллея, редкие фонари роняли жёлтые пятна на дорожку, между стволами мелькала тёмная гладь озера. Они шли молча. Молчание было не неловким, а естественным, как продолжение разговора другими средствами.
— Забавно, — сказал он наконец. — На таких вечерах все разговаривают, но почти никто не слушает.
— Потому что все ждут своей очереди говорить.
— Точно.
Они вышли к воде и остановились у перил. Вода была почти чёрной, только дорожка огней с противоположного берега дрожала на поверхности.
Он посмотрел на неё: — Вы часто ходите на такие вечера?
— Иногда. Полезно для бизнеса.
— И скучно.
— Иногда.
— Но всё равно приходите.
— Конечно. — Она чуть повернула голову.
— А вы?
— Меня уговорили.
— И как впечатление?
Он оглянулся на особняк, который теперь светился сквозь деревья:
— Самым интересным моментом вечера всё равно осталась песня из «Мушкетёров», — сказал он.
— Серьёзная культурная программа.
— Абсолютно.
Она чуть повернула к нему голову:
— Знаете, что странно? Сейчас мало кто вообще реагирует на такой код. Советские фильмы, песни… Как будто это что-то неловкое, что нужно тихо забыть. А мне этого не хватает.
— Мне тоже, — просто сказал он. — Из этого всё равно не вырастаешь.
Она улыбнулась краем губ:
— Я родилась в Советском Союзе. Москва. Так что да, это прямой маркер возраста и менталитета.
Он коротко кивнул:
— У меня то же самое. Родился в СССР, потом Германия. Дома всегда говорили по‑русски.
«Свой», — отметила она. Где-то внутри тихо щёлкнуло в нужную сторону.
— Я часто бываю там, — добавил он после паузы. — В России. У меня там дочь. И внучка.
Она вскинула брови:
— Не выглядишь как человек со словом «внучка» в анкете.
— Я тоже так считаю. — Он усмехнулся.
Она уже собиралась спросить ещё что‑то, но он вдруг перевёл взгляд на её бокал:
— Ты любишь Vermentino?
Она моргнула:
— Что?
— Ты так пила его там, внутри, будто точно знала, что оно того стоит.
Валерия несколько секунд смотрела на него, потом медленно усмехнулась:
— А ты мастер сворачивать с неудобных тем. — Она чуть подняла бокал. — И мы уже на «ты», да?
Он приподнял бровь, не возражая.
Разговор на секунду затих — но это была уже другая тишина. Та, в которой можно молчать и всё равно оставаться внутри диалога.
— У тебя есть дети? — спросил он.
— Две дочери. Уже взрослые. — Она коротко кивнула. — Мы двадцать лет возили их между Францией, Италией и Швейцарией. Работа мужа, новые контракты, новые города.
— Мужа?
— Бывшего.
— А теперь?
— А теперь у меня наконец есть моя собственная жизнь. И бизнес.
Он улыбнулся:
— И ты решила проводить вечера в бизнес‑клубе.
— Не совсем. Я решила строить бизнес. — Она чуть пожала плечами. — Такие вечера входят в комплект.
Он кивнул:
— Понимаю. У меня похожий комплект.
Они снова замолчали. На этот раз — легко.
Это уже было не то осторожное молчание первых минут, когда оба прощупывают почву. Просто тишина, в которой можно было стоять, не придумывая следующую фразу. Валерия отметила это с лёгким подозрением. Обычно на таких вечерах разговор требовал усилий — как старая машина, которую нужно постоянно подталкивать. Здесь ничего подталкивать не приходилось. Каждая фраза вытекала из предыдущей сама, будто они оба читали один и тот же текст, только с разных концов. И самое неудобное — он думал примерно с той же скоростью, что и она. Такое случалось редко. Она бы даже сказала «почти никогда», но не хотела преувеличивать.
***
Майский ветер слегка тронул воду, и огни на противоположном берегу на секунду распались на дрожащие линии. В парке стало почти тихо — где-то вдалеке скрипнула скамейка и снова всё затихло.
Они стояли рядом у перил.
Разговор остановился сам собой. Не потому что нечего было сказать — просто слова вдруг стали лишними, как третий человек в компании, который всем мешает.
Она слышала его дыхание. Ровное, спокойное, но почему-то очень близкое — хотя он не сделал ни шага. От него пахло вином, одеколоном и ещё чем-то тёплым, от чего внутри всё сжалось в тугой узел.
Он повернулся к ней.
Она замерла.
Вот как ты себе приключения находишь, — мелькнуло где-то на краю сознания. Но это была последняя внятная мысль.
В его взгляде уже не было ничего от светского разговора, от вежливой игры, от «мы просто гуляем в парке». Только спокойное, тёмное знание того, что сейчас будет.
Она не отвела глаз. Не улыбнулась. Не сказала ни слова.
Вместо этого её собственная рука — без разрешения, без команды из мозга — легла ему на грудь. Туда, где под тканью рубашки ровно и тяжело билось его сердце.
Он накрыл её запястье своей ладонью. Не убрал, не отодвинул — просто накрыл, и от этого прикосновения по коже побежали мурашки, острые и неприятно точные.
Потом взял её руку. Медленно поднёс к губам и поцеловал запястье — там, где тонкая кожа и бьётся пульс. Не спрашивая. Просто — взял и поцеловал.
Она не ожидала этого.
— Валерия, — сказал он тихо.
Она не ответила. Только чуть приоткрыла губы — и этого оказалось достаточно.
Он наклонился. Медленно. Так медленно, что можно было передумать десять раз, отступить, рассмеяться, сказать какую-нибудь глупость и разрядить этот натянутый до предела воздух.
Но она не хотела разряжать.
— Уверен, что не пожалеешь? — её голос прозвучал хрипло, почти незнакомо.
Он усмехнулся. Почти у её губ.
— Поздно, — выдохнул он — и поцеловал.
Сначала мягко, почти осторожно, пробуя на вкус. Но это прикосновение обожгло. Её губы раскрылись сами собой, без приказа мозга. Вкус — вина, ночной прохлады и чего-то горьковато-мужского — ударил в голову сильнее любого шампанского.
Внутри что-то оборвалось и понеслось. Внутри что-то оборвалось и понеслось. Все «я не такая, я жду трамвая» — смыло одной горячей волной. Трамвай уехал без неё. И даже тараканы в голове притихли — им самим стало интересно, чем это закончится.
Она вцепилась пальцами в его пиджак, притягивая ближе, и почувствовала, как его рука властно легла ей на талию — жёсткая, собственническая хватка без всякой нежности. И это было именно то, чего она хотела.
Поцелуй стал глубже, отчаяннее. Он прикусил её нижнюю губу — слегка, почти не больно, но по телу тут же прострелило током. Она задохнулась и тихо застонала ему в рот.
Когда они на секунду оторвались, мир вокруг всё ещё плыл. Огни на том берегу дрожали и двоились.
— Это было опасно, — выдохнула она, глядя на его рот.
В его глазах она увидела то же, что чувствовала сама. Голод. Спокойный, уверенный, взрослый.
— Это было неизбежно.
И снова накрыл её губы своими — не оставляя шанса на возражения.
***
Дверь номера щёлкнула, отрезая их от коридора и здравого смысла.
На секунду они замерли в темноте прихожей, тяжело дыша. Свет из окна падал на пол бледной полосой. Валерия видела только его силуэт и блеск глаз. Этого было достаточно.
Секунда — и они столкнулись в поцелуе. Всё, что было в парке, внезапно оказалось прелюдией. Довольно длинной прелюдией, если честно. Сейчас было дико, жадно, почти зло. Он сжал её лицо ладонями, большие пальцы под подбородком, заставляя запрокинуть голову, и целовал так, будто хотел выпить до дна. Она отвечала тем же, впиваясь ногтями в его плечи через пиджак.
Мешал пиджак. Мешала его рубашка. Мешало её платье. Одежда вообще изобретение крайне неудобное в определённых обстоятельствах.
Он резко прижал её спиной к стене. Холодная поверхность сквозь тонкую ткань заставила её вздрогнуть и выгнуться навстречу его горячему телу. Его рот скользнул с её губ на шею — поцелуй, укус, влажный след языком. Она не успевала понимать, только чувствовала каждую точку касания как ожог.
— Чёрт, — выдохнула она, запрокидывая голову.
Его руки нашли завязку платья. Одно движение — ткань ослабла. Он дёрнул, и платье упало к её ногам тяжёлой тёмной лужей.
Тараканы в голове на секунду высунулись — «эй, подождите, мы ещё не обсудили» — и немедленно получили дверью по носу.
Прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи. Она стояла перед ним в белье, тонких чулках и туфлях — и чувствовала его взгляд физически, как прикосновение. Медленное. От щиколоток вверх. Задерживающееся там, где нужно.
В его глазах полыхнуло что-то тёмное. Этой секунды хватило, чтобы жар бросился ей в лицо.
— Иди сюда, — сказала она. Не попросила. Потребовала.
Он шагнул. Сорвал пиджак, рванул рубашку — пуговицы с сухим треском разлетелись по полу, и где-то в параллельной вселенной приличная женщина их бы подобрала. Но не сейчас.
Кровать встретила их прохладой белья. Он накрыл её сверху, и его вес, его запах, жар его тела лишили остатков того, что принято называть здравым смыслом. Она обхватила его ногами, впиваясь каблуками в спину, притягивая ближе, глубже, не давая отстраниться ни на миллиметр.
— Пожалуйста... — выдохнула она, сама не зная, о чём именно.
Он понял. Рывок вперёд — и он скользнул внутрь.
И ритм. Сначала медленный, почти дразнящий, от которого хотелось кричать. А потом — быстрый, глубокий, тот самый идеальный ритм, который заставляет забыть, кто ты, где ты и как тебя зовут. В мире остались только его дыхание, его губы на её коже, его руки, сжимающие бёдра, и нарастающая внутри волна — которая росла, сжималась пружиной и наконец взорвалась, рассыпаясь по телу дрожью и криком, который она даже не пыталась сдержать.
Его сдавленный стон — где-то у виска. Он напрягся и обмяк на ней, тяжело дыша.
Несколько секунд они лежали не двигаясь. За окном тихо шумело озеро. В комнате пахло вином, потом и чем-то острым, животным — тем запахом, который честнее любых слов.
Тараканы осторожно приоткрыли один глаз. Переглянулись. И молча закрыли обратно. Комментариев не будет.
***
Он первым пошевелился. Перекатился на спину и притянул её к себе, укладывая головой себе на плечо.
— Ничего себе, — тихо сказал он в темноту, и в голосе слышалась усмешка.
Валерия уткнулась носом в его шею, всё ещё пытаясь поймать дыхание. Где-то глубоко внутри ещё пульсировало отголосками.
— Это ты ещё «ничего себе» не видел, — пробормотала она в его кожу.
Он тихо рассмеялся.
Через минуту она села на кровати, оглядывая комнату затуманенным взглядом. Тело было липким, разгорячённым, и простыни противно прилипали к коже. Картина, прямо скажем, не для светской хроники.
— Я в душ, — сказала она хрипловато и, не дожидаясь ответа, встала.
В ванной зажёгся свет, зашумела вода.
Роман полежал ещё минуту, глядя в потолок. Потом встал и пошёл за ней.
Она уже стояла под водой, когда дверь кабинки приоткрылась и внутрь втёк поток прохладного воздуха.
— Ты всегда врываешься без стука? — спросила она, не оборачиваясь. Вода стекала по спине, мокрые волосы прилипли к щекам.
— А ты всегда оставляешь дверь открытой? — его голос раздался совсем рядом.
Она почувствовала его руки на талии. Горячие ладони на мокрой коже. Он прижался сзади, и она ощутила, что он снова готов. Или не переставал быть готовым.
— Ты неугомонный, — сказала она, откидывая голову ему на плечо.
— Угу, — согласился он, касаясь губами её мокрого виска.
Душ лил сверху тёплыми струями, вода стекала по телам, делая кожу скользкой. Его руки скользили по груди, по животу, ниже. Она выгнулась, упираясь ладонями в прохладный кафель.
Но в какой-то момент он развернул её к себе.
Медленно.
Она думала — сейчас всё будет как в первый раз, быстро, жадно, у стены. Но он опустился на одно колено, выставив вторую ногу для упора. Взял её согнутую ногу, зафиксировал на плече. Ладонь сжала бедро жёстко, почти до боли. И полностью её раскрыл.
Она попробовала двинуться — бесполезно. Он держал так, что сдвинуться было невозможно.
И от этого внутри всё перевернулось.
В этой хватке не было насилия — только абсолютная уверенность. Он контролировал всё. Держал её. И она могла просто чувствовать, ничего не решать, никуда не торопиться.
Она оказалась открытой перед ним — полностью, под струями тёплой воды. Кафель холодил спину, одна нога на полу, другая в его власти. Опорная нога дрожала, но мысль остановиться даже не приходила.
Он поднял глаза — мокрые, тёмные, с каплями на ресницах — и чуть улыбнулся уголком губ.
— Красиво, — сказал просто.
Лера чуть повела плечом, отводя лейку в сторону — теперь вода стекала по спине, оставляя его лицо в покое.
Он наклонился.
И когда его язык коснулся её — сразу, уверенно, пробуя — у неё перехватило дыхание. Не нежность, не просьба — твёрдое, спокойное знание: он здесь хозяин положения. От этого внутри всё сжалось в тугой, сладкий узел.
Она ахнула, вцепилась в мокрые волосы.
— Ты с ума сошёл, — выдохнула. Но это прозвучало как разрешение.
А он уже не останавливался. Вода лилась на плечи, стекала по груди — он, кажется, вообще этого не замечал. Только ритмично двигался — языком, губами, делая что-то такое, от чего у неё звенело всё внутри.
Она попыталась двинуть бёдрами — хоть чуть-чуть участвовать, влиять на ритм. Его рука на бедре тут же сжалась сильнее — предупреждающе, жёстко. Не отпускал, задавая темп сам.
И это было самое безумное — полная потеря контроля, когда его руки владеют твоим телом и именно поэтому каждое движение отдаётся в десять раз острее.
Она оперлась спиной о кафель, пальцы сжимали его волосы — то сильнее, то слабее, в такт.
— Рома... — выдохнула.
Он снова поднял глаза — и опять эта улыбка человека, который держал её в полной власти и наслаждался каждым мгновением.
Она закусила губу, чтобы не закричать, но когда волна накрыла, всё равно выгнулась и застонала — громко, почти навзрыд, чувствуя, как пульсирует внутри под его языком. И даже тогда его рука не ослабила хватку — продолжал держать, продлевая каждую секунду.
Он ещё несколько секунд не останавливался, вылизывая до последней судороги. А потом медленно поднялся, прижимаясь к ней всем телом, мокрый, горячий, и поцеловал в губы — давая почувствовать себя, свой вкус на его губах.
Она застонала уже от этого поцелуя.
— Ты... — выдохнула, не в силах закончить.
— Я, — усмехнулся он, подхватывая её под ягодицы.
Она обхватила его бёдра ногами, и вода всё лилась и лилась сверху, а он входил в неё плавно и глубоко, и кафель холодил спину, и его руки держали крепко, и это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Хотя правдой, судя по всему, всё-таки было.