517-й день Гейдельберга

— Да, если у тебя сейчас нет никаких уроков, сходи с Гарри в Южную за двумя чашками и тарелками. И если найдете что-то ещё нужное новеньким, возьмите тоже.

Мадс открыл перед Францисской дверь, и они вышли в коридор, освещенный желтыми огоньками свечей.

— Что ты думаешь насчет них? — спросила Францисска.

Мадс пожал плечами.

— Мы уже два года учимся в одном составе, ни одного новенького. Думаю, это будет интересно.

— Интересно… — задумчиво повторила за ним девушка.

Вдруг она остановилась и внимательно посмотрела на брата.

— Ты помнишь наш договор?

— Я никому не скажу, сестренка, обещаю.

Францисска бросила на него сомневающийся взгляд.

— Не забудь.

— Тонем по-отдельности? — усмехнулся Мадс.

— Да. Идет?

Мадс взглянул на нее, потом на дверь комнаты Гарри, которую они проходили мимо.

— Идет, — сказал он, они стукнулись сжатыми кулачками на прощание, и парень свернул к Гарри.

Йенс, хлопнув дверью, вышел из конюшни с вилами и начал сгребать сено в одну кучу. Под шум листвы, слабое дуновение прохладного, осеннего ветра и ржание лошадей в стойлах он постепенно успокаивался. С того момента, как он выпустился из Гелегенхайта и начал работать там же конюхом, прошло всего одно лето. Он всё еще помнил, как заканчивал школу и не хотел покидать её стен. И нашёл способ, как это устроить. Помнил свои сомнения, свои амбиции. Помнил, как ему хотелось выбраться из Гейдельберга и переехать в столицу — в Берлин. Помнил, как до войны ему хотелось уехать из Германии куда-нибудь далеко-далеко. И кто знает, правильно он сделал, что остался, или нет. Йенса иногда посещали такие мысли — что бы было, если бы еще до ядерных взрывов по всему земному шару он сбежал бы, например, в Австралию, которая на протяжении всех военных действий придерживалась нейтралитета. Что было бы, если бы он не остался?

Вдруг он услышал стук копыт поблизости и обернулся. Из чащи леса к школе подъезжали две девушки на лошадях.

Он приставил вилы к стене конюшни и побежал к Восточной Башне. Только он хотел потянуть дубовую дверь на себя, как она сама распахнулась, едва не задев его.

— Герр Кёллер! — воскликнула пожилая дама и от испуга схватилась за сердце. — Что за безобразие?

— Прошу прощения, фрау Шульц, позвольте сообщить, что к школе едут посетители.

Исподлобья она посмотрела на него цепким взглядом.

— Я знаю, что едут. Это новые ученицы. Меня известили солдаты об их отбытии из города.

Йенс почему-то просиял, сам не понял, из-за чего. Но Агнес Шульц, управляющей в Гелегенхайте, это, кажется, не понравилось.

— Не радуйтесь так, молодой человек, от новеньких всегда одни хлопоты, — проговорила она и поспешила открывать ворота новоприбывшим.

Меган внимательно слушала фрау Мэгкем, учительницу по истории и межкультурным коммуникациям, когда Кейджер подбросил ей скомканную записку. Девушка развернула ее и прочитала написанное: «Мегги, у нас новенькие?». В ответ Меган лишь посмотрела на юношу с чёрными волосами и кивнула. Тот просиял и перегнулся через свою парту, чтобы передать информацию впереди сидящим: парню с коротко подстриженными волосами и девушке с невероятно длинными ресницами.

— Кейджер, Гарри и Габриэла! — услышала их учительница.

Она была молодой, около тридцати лет, её рыжевато-каштановые прямые волосы были собраны в низкий пучок, а темно-зеленые глаза выражали строгость и укор. Она была одета в тёмно-бордовое платье, а на её груди был прикреплен именной значок. Фрау Мэгкем объясняла тему государства Франгервел, показывая на меловой доске схему устройства власти.

Трое учеников послушно замолкли после предупреждения учительницы, но думать о новоприбывших не перестали. Вскоре Кейджер получил записку от Гарри:

«Девочка или парень?»

А потом эту же бумажку получила Меган.

Раздраженно вздохнув, девушка написала краткий ответ: «Две девочки»

Удивленный Кейджер показал всему классу два пальца и сделал вид, будто красит губы и ресницы, чтобы объяснить другим то, что новенькие — девушки. Некоторые тихо захихикали, а фрау Мэгкем опять остановила лекцию, сделав паузу и грозно посмотрев на Кейджера.

— Кейджер, я понимаю, что информация о том, что девушек в вашем коллективе станет больше, чем юношей, тебя сильно ущемляет, но позволь мне продолжить рассказ о государственной думе.

— Да, конечно, фрау, позволяю, — с ухмылкой сказал он и пристыжено уставился в пергамент, на котором рисовал вместо того, чтобы вести конспект.

— Кейджер, я спрошу это на зачёте. Тебя — в первую очередь.

Парень вздохнул, не смея поднять на неё взгляда, и посмотрел в окно. Так для него прошла вторая половина лекции.

Удобство быть новым человеком в коллективе — возможность показать себя не тем, кем являешься. Можно создавать свою личность заново, и никто никогда не узнает прошлых неудач и проступков.

Шэрон наклонилась, перекинувшись через шею коня, чтобы открыть калитку, но обнаружила, что на ней висит массивный замок. В этот момент из здания кто-то вышел, и девушки увидели приближавшуюся женщину, лет шестидесяти, в объемном бордовом платье с белым фартуком, с платком на голове и свечой в руке. На улице сгущались сумерки, и было довольно сложно разглядеть её лицо в отблесках огня.

— Ну и видок у неё. Будто умер кто-то, — проговорила Марго, доставая свое рекомендательное письмо из сумки.

Шэрон не смогла сдержаться и тихо хихикнула, в то время, как женщина уже была возле них.

— Новые ученицы, — кивнула она, зорко посмотрев на девушек. — Ваши письма?

Подруги переглянулись и протянули ей сложенные пергаменты. Старушка взяла их в руки, повертела, приставила к свече и только потом глянула на девушек.

— Шэрон и Марго, прошу, — она запихнула себе под одежды письма и, выудив оттуда же связку массивных ключей, выбрала один толстый. Им она открыла замок на калитке.

Пройдя через ворота они навсегда оставили свои прошлые жизни позади. Навсегда оставили там и самих себя.

Когда женщина остановилась около небольшой двери и выжидающе глянула на девушек, Шэрон вынула ноги из стремян и спрыгнула на землю.

— Лошадей сейчас заберет герр Кёллер.

— Куда? — спросила она, поглаживая шею Ферда и мысленно прощаясь с ним навсегда.

— В стойло, куда же ещё?

— Их не убьют? — что-то в сердце Шэрон ёкнуло. Может, надежда.

Старушка изумленно посмотрела на девушку.

— Мы учителя, Шэрон, а не живодеры. Нечего пропадать таким хорошим коням, о них будут заботиться, пока вы сами не можете, — она вздохнула. — Ну, полно разговоров. Сейчас у ребят заканчиваются занятия, а потом вы можете присоединится к ним на ужине. Оставьте коней и идём внутрь.

Шэрон обернулась, сжимая шею Ферда, уткнулась ему в плечо, вдыхая родной запах. В ответ конь мягко боднул девушку в голову.

— Ладно, мой мальчик. Хорошей тебе жизни с другими сородичами.

Откуда-то из-за башни вышел молодой парень лет двадцати и, подбегая к девушкам, приветственно махнул рукой старушке.

— Добрый день, — кивнул он им, лучезарно улыбнувшись и поправив свои растрепанные темные волосы. — Как звать этих красавцев? — парень подошел к черному коню Марго, протягивая ему кусочек сахара на ладони.

Марго вскинула подбородок, смотря парню прямо в глаза, и через несколько мгновений проговорила:

— Это Марс, — показала она на своего. — А там Ферд.

Парень внимательно оглядел Шэрон и усмехнулся.

— Ты назвала коня… «конь»?

Шэрон улыбнулась и кивнула.

Юноша неопределенно пожал плечами, а потом поочередно пожал им обеим руки.

— Меня зовут Йенс.

— Шэрон Кингсли, — ответила девушка, а парень, услышав это, как-то странно наклонил голову.

— Я Марго Беккер, — ответила вторая, всё еще не отводя взгляда от темноволосого парня.

— Добро пожаловать, — улыбнулся Йенс.

Он взял коней за поводья и, кивнув девушкам на прощание, ушёл, скрывшись в темноте.

Старушка, наконец завоевав внимание подруг, отворила тяжелую дверь и пропустила их в темный коридор. Они оказались в довольно тесном проходе, стены которого были холодные, кирпичные, а единственное, что освещало им путь, было пламя догорающей свечи в руках пожилой женщины.

— Моё имя — Агнес Шульц. Я являюсь воспитателем в этой школе, и вы должны обращаться ко мне, как фрау Шульц. И ко всем остальным в заведении вы обязаны обращаться с уважительной припиской, будь то фрау или герр, исключая учеников, таких, как вы, — проговорила она, чуть обернувшись.

Старуха задула свечку, и на мгновение стало еще темнее. Затем раздался тихий скрип, и появилась маленькая, тоненькая полоска света, которая вскоре разрослась, открывая перед ними коридор, но отличавшийся от прошлого своим количеством света и красок. Шэрон почувствовала перемену покрытия пола и глянула вниз. Вся поверхность коридора была застелена ковром бордового цвета, из-за чего тот сливался со однотонными стенами, украшенными редкими картинами.

Шэрон восхищенно вертела головой из стороны в сторону, пытаясь осознать, что это не было сном. Она помнила, как еще с 1962 года, когда люди уже немного восстановились после войны, и жена президента Краузе по фамилии Меренберг придумала частные школы, чтобы дать возможность подросткам получить образование, Шэрон мечтала поступить. Но, пропустив первые несколько лет подачи рекомендательных писем в Гелегенхайт, она решилась лишь в 1964 году. А решившись, вдруг пожалела.

— Здание школы, как вы могли заметить, состоит из четырех башен: Северная, Восточная, Южная и Западная. Мы в жилом корпусе, Восточная башня. Занятия проходят в Северной и Западной, — проговорила фрау Шульц.

— А что находится в Южной? — спросила Шэрон.

— Склад. Первое время туда вы можете заходить в сопровождении студентов вашего курса, чтобы найти какие-либо необходимые вещи, — произнесла она.

— А что там можно найти? — спросила Марго.

— Всё, что угодно, — улыбнулась воспитательница. — В разумных пределах, естественно. Пергаменты, канцелярские принадлежности, игрушки, одежду. Недавно я видела из окна своего кабинета, как мальчики нашли детский велосипед и ездили на нем между башнями. Вообщем, студенты всё вам расскажут сами. — фрау Шульц пропустила девушек в круглый зал, в котором находились комнаты учеников. — Постарайтесь соблюдать тишину в жилом корпусе. Это правило общежития.

Шэрон зашла в комнату, которая, как сказала ей фрау Шульц, стала её собственной. Ничего примечательного в ней не было: низкий кирпичный потолок, обклеенные бордовыми обоями стены, неказистый стол и расшатанная табуретка подле окна, вместительный деревянный комод с выдвижными ящиками и кровать, примыкающая к стене, на которой лежали тонкий матрас, пуховое одеяло с подушкой и колючий красный плед. Девушка огляделась. Единственное, что её больше всего заинтересовало — было окно. Вид был красивый для здешних мест: посмотрев вниз, она могла увидеть усыпанную мелким гравием территорию Гелегенхайта, её границу. Чуть выше, чуть дальше, располагалась широкая полоска густого леса, а за ней — холмы. Высокие, красивые, с зелёными вершинами и пологими склонами, они возвышались над Гейдельбергом, укрывая его от остального мира. Засмотревшись на этих гигантов, Шэрон не услышала, как к ней в комнату кто-то зашел. Она обернулась лишь на свое имя.

— Шэрон, твое расписание занятий. Сегодня прошу явиться на ужин, уроки только что закончились, — сказала фрау Шульц, отдала девушке пергамент с расписанием, еще раз окинула взглядом её саму и добавила. — И переоденься, школьная форма в комоде, — а затем скрылась, закрыв за собой дверь.

Шэрон всмотрелась в распорядок дня. Уроки были самые разные: биохимия, история, астрономия, хоровое искусство, математика и математический анализ, конный спорт, а также курсы по выбору (стрельба из лука и базовые навыки выживания, финансовая грамотность и маркетинговое дело, начальные познания о медицине и оказание первой помощи, дипломатия и международные отношения). В день, в среднем, ей нужно было посещать четыре лекции, до начала которых был завтрак, а после занятий было свободное время и ужин перед сном.

Улыбнувшись началу чему-то нового, Шэрон села на кровать, еще раз оглядывая комнату. Ей больше не приходилось ночевать в развалинах каменной многоэтажки, каждый день искать еду, охотиться в лесу и радоваться одной единственной пойманной белке. Она могла перестать бояться на свою жизнь — по крайней мере, на ближайшие шесть лет обучения. И после осознания этой мысли в груди Шэрон зародилось едкое чувство стыда. Она почувствовала, что не заслуживала этого: ни образования, ни двукратного ежедневного питания, ни крыши над головой. Кто она такая, чем отличалась от других? Почему эту зиму она могла пережить в теплых помещениях, засыпать и просыпаться под одеялом, с собственной подушкой под головой? Какое право на нормальную жизнь было у нее, и почему этих возможностей не было у остальных в Гейдельберге? Стыд за себя, перед другими. Фактически бросив своего друга, герра Дальмайера, в городе, она посмела уехать, ничего не дав, не подарив ему на прощание.

Красные, кровавые стены, казалось, сжимались, отодвигались и снова приближались друг к другу, заставляя голову девушки немного кружиться. Шэрон зажмурилась, отгоняя скверные мысли, и, встав, подошла к окну. Она схватилась за ржавую ручку и с усилием повернула её вверх, открывая форточку нараспашку. Прохладный осенний ветерок проник в душную комнату и почти сразу успокоил девушку, обволакивая её плечи нежным дуновением и пробираясь сквозь её волосы. Она закрыла глаза, наслаждаясь моментом, как вдруг дверь её комнаты вновь распахнулась.

Францисска вышла из Северной башни, обдумывая накопившиеся за этот год хлопоты. С того момента, как она поступила в Гелегенхайт вместе со всеми ребятами из их класса, прошло два года, но никто из них не знал, как реагировать на новеньких. Разумеется, время от времени в школе появлялись новые лица, да они и сами приходили куда-то в первый раз, но сейчас всё ощущалось иначе. Для Францисски, Гелегенхайт был первым домом; вторым была квартира её мамы в Берлине, откуда девушка уехала, чтобы получить образование. Францисска помнила свои смешанные чувства, сомнения и разногласия. Помнила бурную, негативную реакцию отца и слабую, но искреннюю улыбку матери.

Погружная в воспоминания, девушка не заметила, как оказалась у входа в свою комнату. Открыв дверь, она заметила лежащее на столе письмо. Его сложно было не увидеть — оно нарушало идеальный порядок в комнате девушки. Францисска подошла к столу, положила конспекты и зажгла свечу. Увидев красную восковую печать на конверте, девушка сразу же поняла, откуда он пришел. Достав письмо, она развернула лист и пробежалась глазами по содержимому. Затем, подняв одну бровь, Францисска хмыкнула и спешно вышла из комнаты. Она уже пересекла жилую залу, дойдя до комнаты с табличкой «Мадс», когда, оглянувшись, увидела напротив дверь, ведущую в прежде пустующую комнату. Её внимание привлекло то, что внутри горела свеча, а значит, в комнате кто-то находился.

На ходу сообразив, что нужно сделать, чтобы унять свое любопытство, девушка побежала к двери напротив, на которой еще не было таблички с именем жильца. Францисска без стука открыла дверь, заглядывая внутрь. У окна стояла Шэрон. Услышав скрип двери, она резко обернулась. Взгляды девушек встретились и на секунду время для них остановилось. Францисска рассматривала новенькую изумленным взглядом, невинным, будто она сама не понимала, каким образом оказалась в её комнате. Шэрон, в свою очередь, прошлась глазами по Францисске медленно двигаясь с головы до ног и обратно, пока обе не вернулись к реальности.

Придав своему взгляду извиняющееся выражение, Францисска заглянула в карие глаза новенькой и пролепетала:

— Прости, перепутала.

После чего она еле заметно улыбнулась и убежала, закрыв за собой дверь.