Дядюшка Эбнер, мастер отгадывания загадок

Вот так отец и дядя и порешили отправить с деньгами меня. Зеленые бумажки упаковали, завернули в газету, положили в пару седельных сумок, и я отправился в путь. Мне тогда было лет девять и все было не так плохо, как вы, возможно, решили. В девять лет я мог целый день скакать верхом почти на любой лошади. Я был крепок, как кожаный ремень, и хорошо знал места, в которые направлялся, так что не стоит представлять себе маленького мальчика, катающего обруч в парке.

Стояла ранняя осень. Ночью глинистые дороги подмерзли, к полудню оттаяли и их развезло. Мне предстояло остановиться в таверне Роя, к югу от реки, и продолжить путь утром.

Время от времени мне встречался какой-нибудь погонщик скота, но никто не догонял меня почти до захода солнца, когда позади раздался конский топот. Я узнал всадника – скотовода по имени Дикс. Когда-то он занимался перегоном скота, но ему очень не везло. Его партнер, Алкир, скрылся с крупной суммой денег, авансом выплаченной скотоводами. Это разорило Дикса; ему пришлось отдать скотоводам свою землю, которой было не так уж много. После он перебрался через горы к дальней родне, собрал довольно крупную сумму денег и купил большой участок пастбищной земли. Но иностранные истцы подали на него в суд из-за каких-то старых прав на эту землю, и он потерял весь участок и деньги, которые за него заплатил. Он женился на нашей дальней родственнице и жил на ее землях, примыкавших к владениям моего дяди Эбнера.

Дикс, казалось, удивился, увидев меня на дороге.

– О, это ты, Мартин, – сказал он. – Я думал, на север поедет Эбнер.

В девять лет человек уже неплохо соображает, и я знал, что никому не надо рассказывать о своих планах.

– Отец хочет, чтобы в этом месяце скот за рекой перегнали на новое пастбище, – непринужденно ответил я. – И я еду, чтобы передать его распоряжения пастухам.

Дикс оглядел меня с ног до головы и постучал костяшками пальцев по седельным сумкам.

– У тебя много багажа, мой мальчик.

Я со смехом пояснил:

– Фураж для лошадей. Вы же знаете моего отца! В обеденное время лошадь обязательно нужно накормить, но человек может и подождать.

Мне никогда не нравился Дикс с его нерешительными, извиняющимися манерами и хитрым лицом, но в дороге радуешься любой компании, и мы разговорились о пустяках. Дикс сказал, что направляется в Тен-Майл-Кантри; после я всегда думал, что именно туда он и собирался.

Примерно в миле от таверны дорога сворачивала на юг.

Чуть позже мимо нас галопом промчался погонщик Маркс, который жил за владениями дяди Эбнера, – он скакал изо всех сил, чтобы успеть домой до наступления ночи. Маркс окликнул нас, но не остановился. Он окатил нас потоком грязи, и Дикс его обругал. Никогда еще не видел такого злобного лица. Наверное, это впечатлило меня потому, что на губах Дикса обычно играла ухмылка, а когда такое лицо искажается злобой, зрелище не из приятных.

После он долго ехал молча, опустив голову и теребя пальцами подбородок, как человек, пребывающий в замешательстве. На перекрестке Дикс остановился и некоторое время сидел в седле, глядя перед собой. Я оставил его и поехал дальше, но у моста он меня догнал и сказал, что решил поужинать, прежде чем продолжить путь.

Таверна Роя состояла из одной большой комнаты и чердака, который хозяин сдавал путникам, желающим заночевать. Узкий крытый проход соединял комнату с домом, где жил Рой со своей семьей, и обычно мы вешали свои седла на деревянные колышки в этом переходе. Бывало, на стене висело столько седел, что не оставалось места для еще одного, но сегодня вечером кроме нас с Диксом в таверне больше не было посетителей. Когда я забрал с собой седельные сумки в большую комнату, а после поднялся с ними по лестнице на чердак, Дикс хитро посмотрел на меня, но ничего не сказал. Если уж на то пошло, он вообще почти не раскрывал рта.

Было холодно; когда мы добрались до таверны, дорога начала подмерзать. Рой развел в очаге большой огонь. Я ушел из комнаты раньше Дикса и лег, не раздеваясь, потому что постели здесь представляли собой матрасы, набитые пшеничной соломой, покрытые телячьими шкурами. Для лета такие постели вполне годились, но в такую ночь на них было холодно даже под тяжелыми домоткаными покрывалами в крупную белую и черную клетку.

Подложив седельные сумки под голову, я сразу заснул, но внезапно проснулся. Мне показалось, что на чердаке горит свеча, но потом я понял, что вижу отблеск горящего внизу огня, пробивающийся сквозь щель в полу. Я лежал и смотрел на этот отблеск, натянув покрывало до подбородка. Вскоре я начал удивляться, почему огонь горит так ярко. Дикс, наверное, уже уехал, а ведь по обычаю уходящий последним должен погасить очаг. Не было слышно ни звука. Сквозь щель ровным потоком лился свет.

Вскоре мне пришло в голову, что Дикс забыл об очаге и мне следует спуститься и разгрести угли. Рой всегда велел нам это делать, когда уходил спать.

Я встал, завернулся в большое покрывало, подошел к лучу света и заглянул в щель в полу. Мне пришлось лечь, растянувшись во весь рост, чтобы приложить глаз к щели, и я увидел, что ореховые поленья превратились в раскаленные угли, которые светились, как в топке.

Перед камином стоял Дикс. Он протягивал к огню руки и поворачивался то так, то эдак, словно замерз до костей; но, несмотря на холод, когда его лицо оказалось на свету, я увидел, что оно покрыто капельками пота.

Я никогда не забуду это лицо. На губах Дикса застыла улыбка, но натянутая; веки были опущены, зубы стиснуты. Однажды я видел собаку, отравленную стрихнином, она выглядела очень похоже.

Я лежал, наблюдал… И мне казалось, что нечто могущественное и злое, обитавшее в этом человеке, пытается изменить его лицо по своему образу и подобию. Вы не представляете, как меня заворожило зрелище дьявольского труда – лицо Дикса мялось, словно податливый материал, по нему струился пот. И в то же время этому человеку было холодно – он жался к огню, протягивал к нему руки и поворачивался. Казалось, тепло не может проникнуть в его тело, не может его согреть, как не могло бы проникнуть в ледяную глыбу и согреть лед. Пламя как будто одновременно обжигало Дикса и оставляло его холодным – а ему было отчаянно холодно! Я чуял, что от него уже несет горелым, но он был бессилен против дьявольского холода. Я сам начал дрожать, хотя и завернулся в тяжелое покрывало.

Зрелище было притягательным и жутким; я как будто заглядывал в палату какого-то отвратительного родильного дома. Комнату заливал ровный красный свет камина, там не двигалась ни одна тень и царила тишина.

Мужчина снял сапоги и беззвучно скорчился перед огнем. Это было похоже на жуткие истории об одержимости или о том, что творят с человеком наркотики. Я уж думал – он сгорит заживо, потому что одежда его дымилась. Как при этом он мог так мерзнуть?

И тут все закончилось! Я не видел, как, хотя лицо Дикса было освещено ярким огнем, но внезапно он как будто овладел собой и отступил от очага. Сказать по правде, теперь я боялся на него смотреть. Не знаю, кого я ожидал увидеть, но я сомневался, что увижу того, кого все знали как Дикса.

Что ж, в комнате все-таки был Дикс, но не тот, которого я знал. В прежнем Диксе было нечто извиняющееся, нечто нерешительное, нечто подобострастное, и все эти качества отражались на его лице. Но в нынешнем Диксе не было ничего подобного. Его лицо сделалось решительным, исчезла вялость в чертах, исчез бегающий взгляд. Теперь он держался храбро и твердо, и я боялся его так, как не боялся в этом мире еще ни одного человека. Нечто, прятавшееся в нем, маскировавшееся за его прежней личиной, прибегавшее к уловкам, чтобы не быть узнанным, теперь вырвалось наружу и придало его чертам отвратительную смелость.

Вскоре он начал быстро ходить по комнате; выглянул в окно и прислушался у двери, а потом тихо прошел в крытый ход. Я решил было, что он собрался в путь, но не мог же он уехать, оставив свои сапоги у камина? Через мгновение Дикс вернулся с лошадиной попоной в руке и тихо пересек комнату, направляясь к приставной лестнице.

Тут я понял, что он задумал, а поняв, застыл от страха. Я попытался встать, но не смог. Все, что я мог, – это лежать, не отрывая взгляда от щели в полу. Дикс поставил ногу на ступеньку. Я уже чувствовал его руку на своем горле, одеяло на своем лице и свое предсмертное удушье… Как вдруг далеко на дороге послышался топот лошадиных копыт.

Дикс тоже его услышал, потому что замер на лестнице и повернул свое злобное лицо к двери. Конь скакал по длинному холму за мостом, мчался так быстро, словно в его седле сидел сам дьявол. Ночь была суровой и темной, замерзшая дорога – твердой, как кремень; я слышал, как звенят подковы. Тот, кто ехал верхом, то ли спасал свою жизнь (или нечто большее, чем жизнь), то ли просто спятил. Я услышал, как его конь влетел на мост и с грохотом промчался по настилу.

И все это время Дикс висел на лестнице, держась за ступеньку, и слушал. Потом он мягко спрыгнул на пол, натянул сапоги и встал перед огнем. Его лицо – его новое лицо – светилось злобной отвагой.

В следующее мгновение конь остановился.

Я услышал, как всадник нырнул под удила, как его подкованные железом башмаки заскрежетали по замерзшей дороге; потом дверь распахнулась, и в комнату шагнул мой дядя Эбнер. Я так обрадовался, что у меня сдавило сердце и перед глазами все поплыло.

Стоя у порога, дядя окинул комнату быстрым взглядом и сказал:

– Слава богу! Я успел вовремя.

Он с такой силой провел рукой по лицу, будто что-то с него стирал.

– Вовремя для чего? – спросил Дикс.

Эбнер оглядел его с ног до головы, и я заметил, как напряглись мускулы на широких дядиных плечах. Потом он оглядел Дикса вторично, а когда заговорил, голос его звучал как-то странно:

– Дикс, это ты?

– А кто же еще, по-твоему? – спросил Дикс.

– Может, сам дьявол, – ответил дядя Эбнер. – Ты знаешь, как выглядит твое лицо?

– Плевать, как оно выглядит! – сказал Дикс.

– Итак, с этим новым лицом мы набрались смелости.

Дикс вскинул голову.

– Послушай, Эбнер, я сыт по горло твоими выходками. Ты загнал коня до полусмерти и ввалился сюда… Что, черт возьми, с тобой такое?

– Со мной все в порядке, – тихо ответил Эбнер. – А вот с тобой, Дикс, что-то чертовски не так.

– Дьявол тебя побери! – сказал Дикс, и я увидел, как он смерил дядю Эбнера взглядом.

Дикса удерживал не страх – страх покинул это существо; я думаю, его удерживало своего рода благоразумие.

Глаза дяди Эбнера загорелись, но голос остался тихим и ровным.

– Какие сильные слова, – сказал он.

– Отойди от двери и дай мне пройти! – крикнул Дикс.

– Не сейчас, – ответил мой дядя. – Сперва я должен кое-что тебе сказать.

– Так скажи и отойди от двери!

– Куда торопиться? До рассвета еще много времени, а разговор будет долгим.

– Никаких разговоров не будет! Мне нужно сегодня вечером съездить кое-куда, поэтому отойди!

Дядя Эбнер не двинулся с места.

– Сегодня вечером тебе предстоит более долгое путешествие, чем ты думаешь, Дикс, – сказал он, – но прежде чем отправиться в путь, ты выслушаешь, что я хочу сказать.

Я увидел, как Дикс привстал на цыпочки, и понял, о чем он мечтает. Он мечтал об оружии, а еще о таких мускулах, которые дали бы ему шанс справиться с моим дядей. Но у него не было ни того, ни другого, и, встав на цыпочки, он начал ругаться – тихими, злобными, испепеляющими ругательствами, подобными взмахам ножа.

Дядя Эбнер смотрел на него с нескрываемым интересом.

– Странно, – сказал он, словно разговаривая сам с собой, – но это все объясняет. Пока человек не является слугой ни того, ни другого, у него ни для чего нет мужества; но когда он, наконец, делает выбор, он получает то, что дает ему хозяин.

Затем он велел Диксу:

– Сядь! – тем низким ровным голосом, каким говорил, когда не собирался повторять дважды.

Каждому человеку в горах был знаком этот тон, и каждый знал, что после таких слов у него есть всего мгновение, чтобы принять решение. Дикс тоже это знал, и все же на мгновение застыл на цыпочках; его глаза сверкали, как у ласки, губы скривились. Он не испугался! Будь у него хоть малейший шанс выстоять против Эбнера, он бы им воспользовался. Но он знал, что шанса нет, и, выругавшись, швырнул попону в угол и сел у огня.

Вот тогда дядя Эбнер отошел от двери, снял пальто, подбросил в огонь полено и сел напротив Дикса. Свежий орех гикори с треском вспыхнул в очаге. На какое-то время воцарилось молчание; двое мужчин молча сидели по разные стороны камина. Мой дядя, казалось, сосредоточенно рассматривал человека напротив и, наконец, спросил:

– Дикс, ты веришь в провидение божье?

Дикс вскинул голову.

– Эбнер, если ты собираешься нести всякую чушь, клянусь, я не собираюсь ее слушать!

Дядя Эбнер ответил не сразу, а потом зашел с другого конца:

– Дикс, тебе очень не везло… Возможно, ты хочешь, чтобы я сказал именно это.

– А вот теперь, Эбнер, ты говоришь сущую правду! – воскликнул Дикс. – Мне просто дьявольски не везло!

– Да, дьявольски, – отозвался мой дядя. – Ты правильно выразился, надо признать. Твой партнер сбежал со всеми деньгами скотоводов на другой берег реки; ты потерял землю после судебного процесса и остался без цента в кармане. Участок земли, который ты потерял, был большим. Откуда ты взял такую сумму на его покупку?

– Я уже сто раз говорил, – ответил Дикс. – Я занял деньги у своей родни из-за гор. Ты знаешь, откуда я взял такие деньги.

– Да, – кивнул Эбнер. – Я знаю, где ты их взял, Дикс. И знаю еще кое-что. Но сперва я хочу показать тебе это. – И он достал из кармана маленький перочинный нож. – Должен тебе сказать, Дикс, что я верю в провидение божье.

– Мне плевать, во что ты там веришь, – огрызнулся Дикс.

– Но тебе не плевать на то, что я знаю.

– И что же ты знаешь?

– Я знаю, где твой напарник, – ответил дядя Эбнер.

Я и представить себе не мог, что Дикс будет делать дальше, но в конце концов он отозвался с усмешкой:

– Значит, ты знаешь то, чего не знает никто другой.

– Нет, – покачал головой Эбнер, – об этом знает еще один человек.

– Кто же?

– Ты, – сказал мой дядя.

Дикс подался вперед на стуле и внимательно посмотрел на собеседника.

– Ты несешь чушь! Никто не знает, где Алкир. Если бы я это знал, я бы отправился за ним.

– Дикс, – ответил дядя Эбнер все тем же низким, ровным голосом, – явись я сюда на пять минут позже, ты бы и вправду отправился за ним. Это я тебе гарантирую. А теперь послушай! Я был в горах, когда получил твою записку, в которой ты предлагал стать твоим партнером. Я поехал к тебе, но на большой дороге у меня порвалось стремя. У меня не было ножа, и я пошел в магазин и купил этот нож, а продавец сказал мне, что к тебе уже направился Алкир. Я не хотел ему мешать и повернул обратно… Поэтому и не стал твоим партнером. И поэтому не исчез… Что тому помешало? Порванное стремя? Нож? В старые времена, Дикс, люди были настолько слепы, что богу приходилось открывать им глаза, прежде чем они могли увидеть своего ангела-хранителя… Они все еще слепы, но они не должны быть настолько слепыми… Так вот, в ту ночь, когда Алкир исчез, я встретил его там, на мосту: он направлялся к тебе домой. У него тоже порвалось стремя, и он пытался закрепить его гвоздем. Он спросил, есть ли у меня нож, и я дал ему этот. Начинался дождь, и я отправился дальше, оставив его на дороге с ножом в руке.

Дядя Эбнер сделал паузу; мускулы его железных челюстей напряглись.

– Да простит меня бог, – сказал он, – это снова был ангел! После я никогда больше не видел Алкира.

– После его никто здесь не видел, – заявил Дикс. – Той ночью он сбежал из наших гор.

– Нет, Алкир отправился в путь не ночью, а днем.

– Эбнер, ты болтаешь чепуху. Если бы Алкир ехал по дороге днем, его бы кто-нибудь увидел.

– На той дороге его никто не мог увидеть, – отозвался дядя Эбнер.

– На какой? – спросил Дикс.

– Дикс, ты скоро это поймешь.

Мой дядя пристально посмотрел на собеседника и спросил:

– Ты видел Алкира, когда он отправлялся в путь, но видел ли ты того, кто был с ним?

– С ним никого не было, – ответил Дикс. – Алкир ехал один.

– Не один, – сказал дядя Эбнер. – С ним был еще кое-кто.

– Я его не видел.

– И все же ты заставил Алкира отправиться с ним.

Хитрое лицо Дикса сделалось озадаченным, он решил, что собеседник заговаривается.

– Если я заставил Алкира поехать с кем-то, то кто это был? Ты видел его?

– Никто никогда его не видел.

– Он, должно быть, чужак.

– Нет, – покачал головой дядя Эбнер, – он скакал по холмам еще до того, как мы явились сюда.

– Неужто? И на каком коне он ездил?

– На бледном![6]

Теперь Дикс понял, что имеет в виду Эбнер, и побагровел.

– К чему ты клонишь? – вскочив, воскликнул он. – Ты сидишь здесь и говоришь обиняками. Если тебе что-то известно, выскажись, я послушаю. Ну, в чем дело?

Мой дядя протянул к Диксу длинную жилистую руку, как будто хотел усадить его обратно в кресло.

– Так послушай! Через два дня после встречи с Алкиром я отправился в Десятимильную страну через твои владения, а именно – через узкую долину к западу от твоего дома. В том месте, где у тропы растет яблоня, я заметил кое-что и остановился. Спустя пять минут я точно знал, что произошло под этим деревом… Кто-то ехал верхом и остановился под яблоней. Потом что-то случилось, и лошадь убежала – я понял это по следам на тропинке. Я знал, что лошадь была под седлом и останавливалась под деревом, потому что увидел сломанную всадником ветку. Я понял, что лошадь что-то напугало и она бросилась прочь, поскольку увидел развороченый дерн там, куда она прыгнула… Через десять минут я уже знал, что всадника не было в седле, когда лошадь ускакала; знал, что именно ее напугало, и знал, что это произошло совсем недавно. Рассказать тебе, откуда я все это узнал? Слушай!

Дядя Эбнер подался вперед, как это недавно делал Дикс.

– Я поехал по лошадиным следам и внимательно осмотрел землю. Я сразу заметил, что сорняки рядом с дорожкой примяты, как будто там лежало какое-то большое животное, а в самом центре примятого места увидел небольшую кучку свежей земли. Это было странно – свежая земля на примятом месте! Кучка появилась после того, как животное встало, иначе тоже бы примялась. Но откуда взялась земля? Я спешился и начал нарезать вокруг яблони расширяющиеся круги. Наконец я нашел муравейник с плоской верхушкой, как будто кто-то зачерпнул тут руками рыхлую землю. Вернувшись, я внимательней рассмотрел комья земли: они были окрашены красным… Но явно не краской. Примерно в пятидесяти ярдах оттуда тянулась изгородь из кустарника. Я пошел вдоль нее и обнаружил, что напротив яблони трава тоже примята, будто кто-то здесь лежал. Я присел на том месте и провел взглядом линию поверх изгороди до ветки яблони. Затем сел на коня и направил его по следам лошади, стоявшей под деревом… Воображаемая линия прошла через мой живот! А я на четыре дюйма выше Алкира.

Тут Дикс начал ругаться, его лицо исказилось и снова покрылось потом. Но мужества он не потерял.

– Боже всемогущий, приятель! – воскликнул он. – Как красиво ты все изложил! Сейчас выступит прокурор Эбнер со своим заключением. Мои арендаторы убили теленка; одна из их лошадей убежала, испугавшись крови, и они засыпали кровь землей, чтобы не пугать других лошадей на тропинке – и из всего этого ты сделал вывод, что я выстрелом выбил Алкира из седла! Что за бред! А теперь, прокурор Эбнер, после всех твоих изящных умозаключений, скажи-ка – что я сделал с Алкиром после того, как его убил? Я заставил тело раствориться в воздухе, обдав запахом серы, или заставил землю разверзнуться и поглотить его?

– Дикс, ты попал почти в точку, – ответил дядя Эбнер.

– Клянусь душой, ты мне льстишь! – вскричал Дикс. – Если бы я умел проделывать такие волшебные трюки, поверь, ты был бы уже далеко отсюда.

Мой дядя некоторое время молчал.

– Дикс, – снова заговорил он, – когда кто-то находит участок земли, покрытый свежим дерном, что это значит?

– Ты загадываешь мне загадки? Черт меня побери, если я знаю отгадку! Ты обвиняешь меня в убийстве, а в придачу забрасываешь головоломками. И какой может быть отгадка, Эбнер? Если бы кто-то совершил убийство, дерн покрывал бы могилу, и Алкир лежал бы в ней в окровавленной рубашке. Я отгадал?

– Не отгадал, – ответил дядя Эбнер.

– Неужто? – воскликнул Дикс. – На том чертовом месте нет могилы, и Алкир не лежит в ней, ожидая сигнала трубы Гавриила! Ну, парень, и где же твои чертовы изящные умозаключения?

– Дикс, ты меня не обманываешь: Алкир не лежит в могиле.

– Значит, он растворился в воздухе, в котором пахло серой? – усмехнулся Дикс.

– И не в воздухе, – покачал головой дядя Эбнер.

– Значит, его поглотил огонь, распаленный жрецами Ваала?

– И не огонь.

Лицо Дикса снова стало невозмутимым; эта пикировка вернула ему самообладание, утраченное было с появлением Эбнера.

– Все это глупая болтовня, – сказал он. – Если я убил Алкира, куда я девал тело? И лошадь! Что я смог бы поделать с лошадью? Помни, ни один человек не видел коня Алкира, как и самого Алкира – по той простой причине, что мой партнер уехал верхом с холмов. А теперь послушай, Эбнер, ты задал мне очень много вопросов. Я задам тебе всего один. Что говорят тебе твои маленькие умозаключения – я сделал все сам или кто-то мне помог?

– Дикс, по моему личному убеждению, у тебя не было сообщника.

– Тогда как я смог унести лошадь? Алкира я еще смог бы унести, но его лошадь весила тысячу триста фунтов!

– Дикс, – сказал мой дядя, – никто тебе в этом не помогал, но были люди, которые помогли тебе это скрыть.

– Да ты совсем спятил! – воскликнул Дикс. – Кому я мог доверить такую работу, я тебя спрашиваю? Есть ли у меня арендатор, который не проболтался бы о таком дельце, перебравшись на другое место или выпив кварту сидра? Где же люди, которые мне помогли?

– Они мертвы уже пятьдесят лет.

Я услышал смех Дикса, и его злобное лицо осветилось, будто за ним горела свеча. По правде говоря, я подумал, что он заткнул дядю Эбнера за пояс.

– Во имя неба! – воскликнул Дикс. – С такими доказательствами я просто дивлюсь, как ты до сих пор не отправил меня на виселицу.

– А тебя следовало бы повесить, – кивнул мой дядя.

– Что ж, иди к шерифу и не забудь изложить ему свои маленькие изящные умозаключения. Расскажи, как, осмотрев лошадиную тропу и место, где был зарезан теленок, ты пришел к выводу, что Алкира убили, а чтобы объяснить исчезновение трупа и лошадь, назначил мне в сообщники людей, которые гнили в могилах еще до моего рождения. И посмотрим, что шериф тебе ответит!

Дядя Эбнер не обратил внимания на эти легкомысленные речи. Он достал из кармана свои большие серебряные часы, нажал на крышку и взглянул на циферблат. Затем заговорил все тем же глубоким, ровным голосом:

– Дикс, уже почти полночь. Через час ты должен быть в пути, а мне надо сказать тебе еще кое-что. Слушай! Я знал, что убийство произошло накануне, потому что в ту ночь, когда я встретил Алкира, шел дождь, а землю муравейника потревожили уже после дождя. Больше того, земля замерзла, значит, с тех пор, как ею засыпали кровь, прошла ночь. И я понял, что на лошади ехал Алкир, потому что рядом с тропинкой, рядом с обрубленными ветками, лежал мой нож, выпавший из его руки. Все это я выяснил минут за пятнадцать; на остальное ушло чуть больше времени. Я ехал по отпечаткам лошадиных копыт, пока они не исчезли в небольшой долине внизу. Пока лошадь бежала, за ней легко было проследить, потому что она взрывала копытами дерн, но когда она остановилась, я потерял след. По долине протекала небольшая речушка, и я, начав от леса, медленно поехал по течению вверх, чтобы поискать место, где лошадь перешла через реку. Наконец я нашел конский след… А рядом – след человека, означавший, что ты поймал лошадь и увел ее. Но куда? Наверху, за старым фруктовым садом, когда-то стоял дом, которым не занимались уже лет сто. Дом сгнил, а сад превратился в пастбище. Я объехал склон холма и, наконец, оказался в этом фруктовом саду. В нескольких шагах от того места, где раньше стоял дом, лежал большой плоский замшелый камень. Присмотревшись, я заметил, что мох по краям камня сорван, а потом заметил и то, что дерн вокруг камня потревожен. Я наклонился и поднял немного нового дерна. Земля под ним была пропитана… красным. Дикс, с твоей стороны было умно засыпать окровавленную землю – это заняло совсем немного времени и надежно скрыло место, где ты убил лошадь. Но с твоей стороны было глупо забыть, что мох по краям большого плоского камня восстановить невозможно.

– Эбнер! – закричал Дикс. – Хватит!

Я увидел, что по его лицу градом катится пот. Дикс трясся, словно замешивал тесто для хлеба, и дрожал от ужасного холода.