Под лавиной чувств 2. Меня не выбирай

Глава 2.

Захар.

Я подхожу к двери, за которой сидит запертая Настя. На окнах установлены металлические решетки, значит, не сбежит. Ключи плотно зажаты в кулаке, врезаются острыми краями в ладонь, но я сознательно давлю сильнее. Это мой способ не развалиться, собрать себя в кучу и забрать свое по праву. Дочь. Нашу украденную с ней жизнь.

Подпираю рукой разделяющее нас деревянное полотно и не сдерживаю атаку вопросов-истребителей:

Где моя дочь? С ней все в порядке? Какая она? Помнит ли меня? Конечно, нет, себе-то уж можно не врать. Что она знает обо мне? Папка-космонавт и все это время был на орбите? Или бросил ее, как алкашня подзаборная? Что Настя рассказала ей про меня? А, может, у нее давно другой батя, которого она считает родным?

Ключи от кабинета дерут кожу все сильнее. Челюсть аж сводит. Пульс строчит пулеметной очередью. Орда мыслей-истребителей и не думает сбавлять обороты. Пикирует и пикирует в меня, подрывая на минах фантазии.

Где они были все это время? Как удалось столько времени скрываться? Зачем вернулись?

Что случилось с Настей? Почему ее лицо выглядит как после страшной катастрофы? Что они пережили? Моя дочь жива?

На последнем предположении главный вопрос, который не давал мне покоя все эти годы “Почему она так поступила со мной?! Я ж ее так любил. Боготворил.” уступает место неконтролируемому страху.

Сердце, сука, корчится от боли. Закрываю глаза, но даже за опущенными веками в них вспыхивают яркие пятна от внутренних взрывов.

Дверной замок заедает, и я чуть ли не с корнем вырываю его, пока долблюсь в закрытую дверь. Наваливаюсь плечом на нее, вкручивая никчемный ключ в замочную скважину. Трясу полотно за ручку. Снесу с петель, если сейчас не откроется! Замок нехотя поддается моему напору и впускает меня внутрь. Настя недвижимо сидит в кресле и смотрит в точку, не моргая, как застывшая бетонная статуя. Захлопываю дверь, проворачиваю рычаг замка в несколько оборотов и бросаю ключи на стол. Они скользят по его поверхности и падают на пол.

— Где Лиза?

Молчание. Подхожу к жене. Заставляю встать. Снова стискиваю ее плечи, встряхивая исхудавшее тельце.

— Где. Моя. Дочь. — Ужас от ее молчания ломит кости, как при гриппе, нокаутирует хладнокровие и с руки кормит голодного внутреннего зверя. Рявкаю так, что все пространство вокруг дребезжит: — Отвечай! Она жива?!

— Жива.

Не понимаю: мне мерещится или и вправду слышу этот писк из ее открывающегося рта. В округлившихся глазах с накренившимися из них слезами вижу свое перекошенное отражение. Но это не важно.

— Повтори. Громче. Или я свихнусь.

— Жива! — Надрывно кричит, а я облегчением хватаю воздух ртом.

Отступаю от нее, роняя руки. Настя пошатывается без моей поддержки-захвата. Я и сам шатаюсь. Координация тела дает сбой. Иду к столу заведующей, но не за ключами. А за бутылкой алкоголя, которая еще пару часов назад казалась неуместной в государственном учреждении. Но сейчас мне нужен допинг, хоть я и презираю попойки. Нахожу наполовину полную бутылку коньяка. Достаю первую попавшуюся чайную пару и прыскаю в нее жидкость. Полощу ею рот, кривясь от забытого вкуса, и сплевываю на пол.

— Налей. Мне. Я тоже буду.

Странная просьба от бывшей жены. Она никогда не пила алкоголь. Даже до беременности, когда все вокруг бухали как сволочи.

Не поворачиваясь, наливаю с горкой и подношу ей кружку с ляпистыми цветами вместе с блюдцем, залитым алкоголем. Она тянет ко мне руку без шрамов. Пальцы заметно трясутся. Как аристократка голубых кровей берет чашку за ручку большим и указательным пальцами, оставляя блюдце мне. Опускаю его, забив на разливающийся алкоголь. Настя пригубляет коньяк. От крепости напитка ее лицо искажается, делая его еще неузнаваемее. Она шумно выдыхает ртом воздух, как заядлый алкоголик перед очередной дозой, и опрокидывает в себя все содержимое кружки одним большим глотком. Зажмуривается, вытирая рот тыльной стороной изуродованной ладони. Дышит ртом, усиленно выталкивая из него остатки горючей смеси. Пить она так и не научилась за годы без меня. Ее глаза слезятся, но взгляд становится тверже. Вся ее поза становится тверже, плотнее. Настя вскидывает взгляд на меня:

— Лиза здесь. — Слегка кивает в подтверждение своих слов. — Наша дочь… — Тут она осекается, как будто небольшой дозы спиртного достаточно, чтобы язык начал заплетаться. — Она невероятная. Добрая. Нежная. Такая красивая. И ты с ней уже знаком.

Дыхание учащается, преследуемое бесперебойной пульсацией крови в венах.

— Что ты несешь? Где она? — Отказываюсь верить лгунье. — Я не мог не узнать свою дочь. Где Лиза?

— Ее зовут Соня.

— Кого?

— Твою дочь. Ее. Зовут. Соня. — Видимо, мое лицо отражает полное недоумение, потому что Настя закатывает глаза и вбирает в легкие воздух так, что щеки раздуваются, и выпускает его шумной струей. — Лиза – это Соня. Та девушка, волонтер. Вы познакомились в торговом центре. — До меня начинает доходить. Сглатываю комок в горле. — Захар, я изменила ей имя, чтобы нас не смогли найти. И я теперь Анна, — она протягивает мне ладонь. Я не беру ее. Медленно анализирую сказанное и понимаю, как ей удалось стать невидимкой в этом оцифрованном мире. Оставшейся без рукопожатия ладонью она хлопает меня по плечу. — Приятно познакомиться, — и протягивает кружку со смущенной улыбкой. — Повторим?

— Я хочу видеть свою дочь. Она знает обо мне? Что ты ей сказала, Анна?

— Что ее папа спецагент. — Теперь глаза закатываю я, потому что идиотские шутки сейчас не к месту. — Это правда. Она думает, что ее папа спецагент, — повторяет Анна-Настя, — и он вынужден был от нас держаться на расстоянии. Для нашей безопасности.

Настя всегда была не от мира сего. Светлой, улыбчивой, доброй и доверчивой фантазеркой. Но сейчас передо мной явно обезумевшая женщина, которую жизнь, как я вижу, не пощадила, и она упорно продолжает жить в своих придуманных мирах.

— Ну, да, — ухмыляюсь, — спецагент звучит лучше, чем уголовник. Соня. — Это обычное имя вдруг становится таким красивым, особенным. Самым лучшим. — Соня, ее зовут Соня. — Перед глазами тут же появляются кадры нашей случайной встречи. — Она была рядом. А я не узнал ее. Мой совсем взрослый ребенок, — широкими шагами подхожу к двери и открываю замок. — Я хочу видеть ее. Остальное потом. Настя, Анна, или как там ты себя называешь, только попробуй скрыться. Из-под земли достану.

Настя подбегает ко мне, удерживая за рукав:

— Она не знает твоего имени и как ты выглядишь. И еще она думает…

— Главное, теперь знаю я, — убираю с себя Настину руку, и это прикосновение к ее голой коже пронзает меня насквозь, окончательно убеждая в реальности происходящего. Я хоть и не прекращал поиски, но уже отчаялся найти их.

— Постой, ты напугаешь ее! Я сама. Не здесь же! Давай куда-нибудь отъедем, в более спокойное место. Она думает, что ты… — Ее зрачки расширяются, суетятся, а я кривлюсь на этот бегающий взгляд, догадываясь, что спецагент вряд ли жив.

— Я хоть пал смертью храбрых? — горько усмехаюсь, но все еще надеюсь, что не прав. Ведь если прав, значит, Настя не планировала мое появление в жизни Лизы.

Глаза в пол. Нервно закусывает губу, на которой уже живого места не осталось от ее зубов.

— Самых храбрых.

Глава 3.

Захар.

Смотрю на дочь и не могу насмотреться. Здоровенная детина Шишкин оторопело застывает и не знает, что сказать, когда мы оказываемся втроем: я, Лиза и ее мать. Язык намертво липнет к небу. Желваки на щеках напряжены до предела. Лиза. В груди щемит так, что дышать больно. Задыхаюсь.

Моя Лиза. Здесь. Рядом со мной. Надрыв саднит по всему телу. Ломает. Растягивает до судорог. Моя дочь выросла без отца. Руки сами тянутся к ней, но не даю им волю, чтобы ее не напугать. Держу при себе. Присасываюсь взглядом, рыскаю по ней как голодная ищейка, обнюхивая каждый миллиметр кожи. В детстве она пахла печеньем. А сейчас?!

Сдерживаю себя, чтобы не сжать малышку в объятиях, не вдохнуть до упора легких ее запах. Ком в горле жжет и жрет его. Какая она… Красивая. Самая лучшая. Моя.

— Так вы знакомы? С моей мамой? Надо же, бывает ведь такое, — ее голос мурашками проходится по слуху, впечатываясь в память.

Лиза озадаченно переводит взгляд с меня на мать и обратно. Хочет подробностей. Не решается спросить. Я говорю с ней глазами, накрывая ее своей любовью. Я твой папка. Слышишь? Папка. Знаешь, я так мечтал о тебе, ждал. Я бы никогда тебя не бросил. Никогда! Прости, что не был рядом. Но мы наверстаем все! Слышишь? Теперь всегда буду рядом.

— Знакомы, — за меня отвечает Настя, ласково гладя дочь по щеке, а та ластится к ее ладони, как котенок. Дыхание передергивает судорогой. Сужаю веками глаза, которые непозволительно размазывают вид дочери. — Он подбросит нас до дома. И даже согласился выпить с нами чай.

— Здорово! А Варвара где? — спрашивает Лиза, а ответа ждут две пары глаз.

— Домой. Уехала. — Сухой язык елозит во рту как после пьянки, с трудом выполняя анатомическую функцию.

Настя понимающе вздыхает, даже будто сочувственно. А Лиза не замечает нашего напряжения, пожимает плечами и беззаботно болтает:

— Жаль. Ох, Захар, я лучше Деда Мороза не встречала! Это было потрясно! Правда. Я не льстю, — поворачивается к Насте. — Скажи же, мама. Это было так волшебно. Я даже желание загадала. Несбыточное, но вдруг, кто знает, сбудется.

— И я загадал, — вспоминаю. — Мое сбылось.

— Ну, так, наверное, что-то сильно простое, мелкое. А я самое сокровенное. — Она роняет быстрый взгляд на мать.

— И я. Сокровенное. — хриплю: — Самое.

— И уже сбылось? — Недоверчиво хмурит брови. Молча киваю в ответ.

Сбылось. Ты. Рядом.

— Может, и мое сбудется? Как думаете? — Ее личико становится серьезнее, хоть она и улыбается.

Сбуду любое твое желание. Добуду все, что захочешь.

Опять этот комок в глотке.

— Сбудется, — на полном серьезе обещаю. — Говорят, если шепнуть его на ухо Деду Морозу, обязательно сбудется.

— Можно? Шепнуть? — Подходит ближе. Не перестает улыбаться. Думает, шучу. А я не шучу.

— Тебе можно все, Соня, — оговариваюсь, но дочь делает вид, что не замечает.

Настя отворачивается, быстро протирая пальцами щеки, а Лиза встает на цыпочки, тянется к моему уху, держась легонько за мою руку. Наклоняюсь к ней, и она шепчет:

— Хочу, чтобы мой папа был живой. И нашел меня.

Она отходит, а я сжимаю губы до боли, сдерживая гортанный крик. Моргаю часто, влепляясь взглядом в жену, бывшую. Она плачет, размазывая слезы по щекам. Умоляет глазами, беззвучно шевелит губами:

“Прости…”

Отрицательно качаю головой, без слов признавая:

“Никогда.”

— Теперь можно ехать! Я за одеждой. Она за углом, на лавке оставила. Мам, подождешь здесь или со мной?

— Подожду. Здесь. Иди.

Когда Лиза уходит, а вместе с ней и сухое удушье, засовываю руки в карманы брюк и после большой натужной паузы между нами спрашиваю, будто имею на это право:

— Что с лицом? — рассчитываю на ответ, чувствуя, что обязан это узнать, но Настя неуклюже уходит от него:

— Раньше была красивой, а теперь вот… — Касается пальцами шрамов на лице. Ее губы дрожат, как и пальцы. — Как ты вообще узнал меня? Я так изменилась…

— Не изменилась. Ты все такая же.

— Врешь, — печально ухмыляется. — А что с твоим лицом?

Она тянется к моему шраму у глаза, но я ее останавливаю, выкидывая перед собой ладонь и тут же дергаю ее вниз, чтобы избежать любого телесного взаимодействия:

— Не. Надо. — Предупреждаю не трогать меня, по слогам. Всего штырит и выворачивает наизнанку. Креплюсь сохранить спокойствие. Оно нужно нам обоим. Мне, в первую очередь. — В тюрьме было весело. — Ее глаза расширяются, вспыхивая ужасом, но ее псевдо беспокойство мне не нужно. — Я хочу знать все. Почему ты украла мою дочь и похоронила меня?

— Дочь?..

Мы с Настей одновременно замечаем остолбеневшую Лизу с округлившимися глазами. Она все слышала. Куртки из рук девушки бесформенной кучей сползают к ее ногам. Лиза этого не замечает, переступает через них и шагает к нам. Повисает тенью на побледневшей матери, не решаясь встретиться взглядом со мной.

— Мам? — Та молчит. — Мам! — повторяет Лиза. Ответа нет, и тогда ее зов становится требовательнее: — Ма-ма!

Ноги Насти подкашиваются, она начинает конвульсивно открывать рот, цепляясь им за воздух, оттягивает кофту с шеи.

— Мама, тебе плохо?

— Хорошо, доченька, все хорошо. — Настя все еще тянет кофту вниз. Судорожно хватаясь за дочь. — Дома. Я все расскажу дома.

Ловлю быстрый и испуганный взгляд Лизы. Она трясется вся, вот-вот впадет в истерику. Не успеваю отвлечь обеих, как дочь протыкает мыльный пузырь созданной для них Настей реальности вопросом-скальпелем:

— Он мой папа, да?

Взрыв пузыря. Ошметки вранья разлетаются в стороны. Оседают липкой рваниной. Ее не склеить, не стянуть придуманной заплаткой. Настя комкает мою кожу взглядом, пытается выдавить из меня хоть что-то, чтобы помочь ей объясниться. Но я тот еще сукин сын, не поддаюсь на ее уговоры и вынуждаю покончить с ложью:

— Говори. Она должна знать.

Тяжелый вздох не вызывает сочувствия. Только раздражение и горечь.

— Соня… доченька… Послушай… Я все расскажу… — Прерывистость ее слов выдает отчаяние, безысходность. Вранье — это плесень, которая, как ни старайся ее затирать и прятать, рано или поздно выступит неприглядной серой массой. — Твой папа… не погиб. — Всхлипывает. Но я не дрогну, не поддамся этому спектаклю, разыгранному для Лизы. — Вот он, перед тобой. Я не могла сказать тебе правду раньше. Я все объясню. Дома.

— Он бросил тебя? — тонкий голосок дочери и ее предположение душат, кромсают, растаптывают. Она больше не смотрит на меня, словно меня здесь нет. Но я здесь и не готов растягивать пытку признаний и дальше.

— Отвечай, — рявкаю на Настю, а подпрыгивают обе.

— Нет. Это я… Все я…

— Но ты говорила… — еле слышно хныкает Лиза.

— Я попал за решетку. За непреднамеренное убийство человека, — говорю как есть, плодить ложь и недосказанность не собираюсь, какой бы горькой ни была правда. — Твоя мать развелась со мной, сбежала, прихватив тебя. И не давала о вас знать.

— Почему? — Смотрит в пол, не на меня. — Ты желал нам зла? Был жесток? Опасен?

Затянувшееся молчание Насти становится невыносимым.

— Да я любил вас больше жизни!

От моего ора Настя морщится, но приходит в себя и с шумным выдохом начинает говорить:

— Он любил нас. Тебя, — тянется рукой к дочери, но Лиза делает шаг назад. Еще один. Вижу, как ей плохо. Она вот-вот рванет от нас подальше.

— И сейчас люблю. — Наступаю на дочь медленно, чтобы не спугнуть, пока ее заторможенная мать приходит в себя. — Не убегай. Мы, Шишкины, сильные. Мы с этим справимся, Лиза, то есть, Соня. — Судя по растерянному выражению лица дочки, она понятия не имела, как ее зовут на самом деле. — Я так долго тебя искал. И нашел. Прошу, не беги. — Малышка горестно всхлипывает, но перестает пятиться. — Иди ко мне. — Не даю ей опомниться и притягиваю к себе, глажу по волосам, шепчу в них, приговаривая: — Я нашел тебя. Нашел. Нашел.

Она не обнимает меня в ответ. Но и не вырывается. Захлебывается слезами, сотрясаясь всем телом. А я не в силах от нее оторваться. И будь я проклят, если кто-то отнимет ее у меня.

Мы едем к Насте домой. Адрес незнакомый. Мать и дочь сидят на заднем ряду сидений. Тишина в салоне ковыряет нервы, сводит зубы до боли. Включаю музыку, чтобы приглушить молчание. Гоняю в голове стремительный поток мыслей. Как я не додумался, что они могли изменить имена? И, самое главное, зачем? Появился новый мужик и поэтому избегала контактов с бывшим? Я никогда не был плюшевым зайчиком, но и извергом, врагом своему ребенку тоже. Отсидел бы и в любом случае настаивал на встречах с Лизой, совместном воспитании — да, но неужели она боялась, что отберу у нее ребенка? Хотя… Мог бы? Нет. Даже злясь на нее, ненавидя, не смог бы.

Что-то здесь не бьется. И сдается мне, связано это с изуродованным лицом Насти. Ее похитили? Пытали? Кто? Только один человек приходит на ум. Петров. Нет, даже для него это слишком. Тогда кто? Кровь наливается кипятком и шпарит изнутри. Кому она могла помешать? А если не она была целью, а я через нее? Совпадение ли, что на меня покушались в тюрьме, оставив на память шрам у правого глаза, не осилив дотянуться до шеи?

Поглядываю в зеркало заднего вида: сидят обе, притихли. Настя вся стянута-перетянута нервами, невидящим взглядом смотрит в одну точку, а Лиза, она здесь и словно не здесь, липнет щекой к окну, чиркая пальцами по запотевшему стеклу.

У музыки не получается сделать обстановку мягче или легче. Мы как три оголенных, но переплетенных между собой нити одного ДНК нашей семьи, и развод, годы вдали друг от друга не могут это отменить. Лиза моя кровь и плоть. Мы навсегда связаны ею с Настей, хотим мы этого или нет. Несмотря на ее бесчеловечный поступок, она была и будет для меня особенной женщиной, матерью моего ребенка. И я даже рад, что наш разговор поставлен на паузу, чтобы я смог обуздать свои темпераментные нейроны и остаться мужиком, а не трясущейся от истерики бабой. Я со всем разберусь. Все решу. Без вариантов — сжал зубы и попер вперед, к светлому будущему.

Мы останавливаемся в одном из спальных районов Екатеринбурга у мрачной пятиэтажки с плешивым уличным освещением. Зачем-то наклоняюсь и сквозь лобовое стекло смотрю вверх на полотно окон со светом в хаотичном порядке. Минут тридцать-сорок до моей квартиры. Моя дочь была так рядом. Так, стоп, Лиза говорила, что они недавно переехали. И снова это “почему” врезается тупой болью в виски. Пора приступить ко всем “потому что”.

Мы поднимаемся на первый этаж гуськом. Первой идет Лиза. Я все никак в голове не могу называть ее Соня, хоть и узнал ее именно под этим именем. За ней тяжело шагает Настя, она же Анна. Замыкаю молчаливую семейную процессию я. Железная дверь кричит о том, что ее давно пора сменить, а врезанный замок вполне мог бы стать экспонатом в музее. В старенькой однушке на первом этаже замечаю обшарпанный линолеум на полу, уставшую простую мебель, цветастые обои на стенах.

— Можешь не разуваться, — явно со стыдом за бедную обстановку разрешает Настя, снимая куртку и вешая на крючок прихожей.

Не отвечая, снимаю ботинки, ставлю ровной парой у стены. Поправляю обувь так, чтобы носок к носку, пятка к пятке, детдомовская привычка к порядку. Начинаю снимать куртку и резко оборачиваюсь, потому что Настя услужливо пытается забрать ее у меня, скользнув пальцами по шее. Помнит ли она, что всегда так помогала мне раздеваться, когда я прибегал домой? Как ласкала пальцами шею, зарывалась ими в волосы на затылке? И что было дальше.

Опоясывающий лишай воспоминаний жжет, свербит тело, узнавшее тепло ее кожи. Но разум, который лишь на мгновение дает слабину, все же проявляет волю и требует срочного лечения, пока зараза памяти и былых чувств не расползлась дальше. Этот лишай – досадная, ненужная мне, слабо поддающаяся контролю болезнь.

— Не на-до… — выдергиваю свою куртку, отправляя ее на крючок и не заканчивая фразу-предупреждение, но она, уверен, читается по буквам из-за моей реакции.

В голове прохладным туманом всплывает образ Вари. Я не предам ее доверие ради той, кто когда-то предал меня. Кабарга этого не заслуживает. МЫ этого не заслуживаем. А я и не предаю. И как бы ни закончился сегодняшний разговор, знаю, что не потащу эту тяжесть к Варваре, заставляя ее проживать со мной все это. Мне просто нужно переварить, перемолоть все это в одиночестве. Не хочу отягощать этим Варю, давить и пугать своим прошлым. Васнецова — мое настоящее. И я не испорчу его ненужными переживаниями.

Быстро набираю сообщение, чтобы Варя не ждала меня. Я расскажу ей обо всем позже. Сначала угомоню собственные эмоции и разберусь, как сделать так, чтобы моя дочь стала частью моей жизни, приняла и простила непутевого отца, которого она совсем не знает. Но он сделает все, чтобы это исправить.