Под лавиной чувств 2. Меня не выбирай

— Вы еще поженитесь, помяни мое слово, — подруга с лукавой улыбкой предсказывает мое с Захаром будущее.

— Сомневаюсь. Ты первая выскочишь замуж. За любимого, богатого, успешного, — загибаю пальцы, вспоминая о требованиях Даши к своему избраннику, — с квартирами, машинами, яхтами и пароходами.

— Предлагаю поспорить, — смеется, — если первой замуж выйду я, то ты придешь на мою свадьбу… в костюме сексуального зайчика. Шишкин не устоит и утащит тебя в ЗАГС.

— А если первой я, то ты придешь в костюме… банана! — настает моя очередь смеяться.

— Пф-ф! Нашла чем испугать. Банана, так банана. Предлагаю начинать праздновать нашу встречу!

— Ой, нет. Я пас. Как представлю вкус алкоголя, так рвотный рефлекс срабатывает, — встаю с пола, опираясь о ладонь как старушка.

— А я и не про алкоголь. Скидывай свой халатик! И танцуем! Раскачаем нашу женскую энергию. — Даша бежит к телефону и включает любимые мантры, прибавляя звук, и начинает запускать бедрами и грудью такие амплитудные волны, что я невольно замираю от восхищения, а потом подстраиваюсь под ее движения. С моей легкой руки халат приземляется на спинку стула. Я остаюсь в нижнем белье, подаренном подругой, и еще больше заражаюсь от нее праздничным настроением. — Выше нос и крутим попой. Все у нас будет, Варенька, по высшему разряду! Много хочешь — много получаешь, — мурлыкает она себе под нос, и я подхватываю и это.

Мы повторяем прекрасную аффирмацию бесчисленное множество раз, кружим ягодицами так, что у меня вертолеты летают в голове и приходится закрыть глаза и сбавить темп вращений.

— Знал бы, что у вас тут такое происходит, пришел бы раньше! — чей-то голос ложится поверх музыки, и мы с Дашей одновременно поворачиваемся на него, к двери, где стоит друг Захара, Гордей, и показывает большими пальцами вверх жест “класс”.

Я прыгаю к одежде и слегка шатаюсь от головокружения, ругая свой ослабевший вестибулярный аппарат. Накидываю халат и плотнее натягиваю на грудь воротник. Даша же, напротив, нисколько не смущаясь, сначала упирается руками в бока, надменно выдерживая внимание чужого мужика к ее роскошным формам в весьма соблазнительном прозрачном белье, а затем походкой от бедра дефилирует к флисовому костюму, не торопясь его надевать. Еще и наклоняется к нему так, что даже я смущаюсь от явной провокации. Видела бы нас сейчас Саша, уверена, она бы дерзкой Дарье Олеговне подправила прическу.

— Ну и? — с видом хозяйки домика спрашивает Даша, когда выключает музыку, параллельно одеваясь.

— Вася истерит, скоро в рукопашку с моей пойдет. Ты бы ее успокоила?

— Еще раз назовешь мою дочь Васей, и в рукопашку с тобой пойду я. Она тебе что пацан? Что еще за Вася? Ее зовут Василина. — Гордей только весело ухмыляется на словесную атаку грозной блондинки. — Как там Сеня?

— Кто? — Гордей выгибает брови от странного вопроса Даши и вообще от ее нападения.

— Вашу дочь зовут Есения. Чем не Сеня?

— Не борзей, — Гордей выглядит достаточно устрашающе, даже когда улыбается, но тут его тон явно содержит в себе четкое руководство к действию: прикусить острый язык.

— И ты не борзей! — парирует Даша, а я семеню к Гордею, встав между ним и подругой живой стеной. На всякий случай.

— Все, брейк! — развожу руки, чтобы ни один, ни второй не прошмыгнули через меня, а то и вправду начнут драться. — Вы вообще знакомы?

— Имела несчастье познакомиться! — кричит из-за спины Даша.

Она никогда не церемонится в общении, если кто-то смеет нарушить ее границы или задеть ее ребенка. Она на глазах превращается в огнедышащего дракона, который спалит все к чертям и не вспомнит об этом потом.

— Варвара, угомони свою бесстрашную подругу. — Гордей никак не отвечает Даше, демонстративно разговаривает только со мной. — И пусть заберет свою мелкую копию, пока она не выцарапала глаза моей девочке. Есения у нас воспитывается иначе. Мы не учим ее агрессии. — Каждое его слово как красная тряпка, которой размахивают перед разъяренным драконом. — Василине я ничего не сделаю, а вот ее законному представителю придется не сладко. И коль ее отца здесь нет, разговор будет с матерью. И передай ей, что в няньки ни я, ни моя жена не нанимались. Мы приехали отдыхать. И пока она тут наслаждается жизнью и крутит бедрами, мы развлекаем ее ребенка. Неплохо бы проявить благодарность. А если ума на это не хватает, то как минимум, вспомнить о своих материнских обязанностях.

После резких нотаций Гордей оставляет нас переваривать его яростный спич, громко хлопая дверью. На несколько минут мы затихаем и снова начинаем закатываться от смеха. Он истеричный, ненормальный, но он наш.

— Из какой эпохи выпрыгнул этот дикарь? Разборки он со мной вздумал разводить? Странное сочетание бандюгана и последователя Петрановской8[8].

— Последователя кого?

— Петрановской. Это детский психолог. Не забивай пока себе голову, но, как забеременеешь, обязательно подарю тебе ее книгу “Тайная привязанность”. А что касается этих нянек, то Саша сама предложила оставить у них Васюту. Вот так и принимай помощь, — она неторопливо натягивает угги. — Не нравится мне эта парочка. Все такие из себя. Как с картинки: богатые, влюбленные, счастливые. И подружка эта твоя новая бесит. Уж слишком хочет понравиться. Через меня к тебе подлизывается.

— Даш, она правда хорошая, — решаю заступиться за Сашу, ведь если моя правдорубка ее невзлюбит, эти каникулы пройдут под непрекращающиеся женские интриги и войны.

— Э, подруга, — я получаю от нее недовольный взгляд и даже морщусь: если попаду сейчас Даше под горячую руку, ссоры не миновать. — Ты на чьей стороне? Хороших много, а вот верных, как я, пусть и злюк, попробуй найди. Эта хорошая сегодня за тебя, а завтра сдаст с потрохами за новый брюлик.

— Или как ты, за ипотеку, — отшучиваюсь, но попытка разрядить обстановку выходит неудачной. Даша в своем фирменном жесте выгибает правую бровь, а затем и средний палец, что означает: она включает режим стервы. — Ладно-ладно! Не сверкай глазищами, о, моя единственная и неповторимая лучшая подруга, — с низким поклоном подаю ей куртку и помогаю надеть.

— То-то же! Смотри мне! Встретимся позже. И телефон не отключай. Я, кстати, живу на подселении с родней Захара. Я была вынуждена согласиться, так как свободных мест здесь больше нет!

— С какими его родственниками ты живешь? — прошу у неба, чтобы это были не его жена с дочкой.

— С Соней и Настей, — Даша с вызовом смотрит на меня, и я узнаю эту ее тактику: лучшая защита – нападение.

— С Настей и Соней, — тихо повторяю. Разочарование подкатывает к горлу. Они здесь. Небо отказалось меня услышать. Оно продолжает меня испытывать. Как и Шишкин. Зачем он это делает?!

— Варенька, я понимаю, звучит и выглядит это дико. И я первая бы выдернула ей волосы и расцарапала лицо Шишкину, если бы усмотрела между ними хоть какой-то намек на связь. Точнее, она есть. И это их дочь. Больше их ничего не связывает. У меня чуйка на этот счет. Но это пусть он сам тебе объясняет. — Даша берет небольшую паузу, будто тщательно подбирает слова. — В свое оправдание только скажу, нам с Васютой выдали единственное свободное жилье, хозяйское. Как и Насте с Соней. Дай ему все объяснить. Он неплохой мужик, послать его всегда успеешь. Все, я ушла.

Она хлопает дверью еще громче Гордея, и я остаюсь одна. Соня здесь. Анна-Настя здесь. Гарем какой-то получается. Может он привез их сюда, не зная, что найдет меня? Нет, он же и Дашу с дочкой привез, значит точно знал! И зачем ему всем видом показывать, что хочет быть со мной… А хочет ли? Он вообще-то такого не говорил, только настаивал на разговоре… И всего лишь поцеловал так, что я чуть не лишилась сознания.

Без профессионального отвлекатора Даши мысли о Захаре стихийным бедствием бушуют в голове. Верю - не верю, рада ему - не рада, люблю - не люблю. Я ведь так хотела отвлечься в этой богом созданной глуши, но господин Шишкин снова меня переиграл! Не оставил шанса отключиться от него. Спасибо хоть за Дашу с Васютой.

Плетусь к кровати и падаю на нее животом. Закрываю глаза всего на минутку и, незаметно для себя, засыпаю. Мне снится, что Захар греет меня своим шепотом, прикусывая мочку уха:

— Не спи, зима приснится, замерзнешь.

Так он мне говорил и тогда, в трампункте, когда привез меня спасать от бешенства, а теперь услужливый мозг подбрасывает приятное воспоминание с легким дополнением в виде сладкой до дрожи ласки.

Наслаждение щекочет кожу, и я со стоном зарываюсь лицом в подушку, с готовностью к продолжению выгибаясь в спине, поднимая ягодицы и сжимая бедра для усиления пылающих внутри ощущений. Если наяву с Шишкиным у нас все сложно, так пусть хоть во сне будет прекрасно-горячо… Роняю стон в подушку, шепчу его имя:

— Захар…

— Варя…

Его ответный хрип такой реальный. В нем столько желания и обещания вознести меня к небесам, что я взбиваю пальцами подушку, еще сильнее сжимая бедра и начиная ими покачивать. Мой сон — мои правила, поэтому, без каких-либо прелюдий, хочу Захара. Прямо сейчас. О чем и молю-требую во сне, без всяких стеснений:

— Сейчас… Захар… Хочу тебя… сейчас…

Хочу сжать его тугим кольцом внутренних мышц насколько это возможно, чтобы… не отпустить, чтобы насытиться им, утолить голод по его телу, рукам, поцелуям… Но он все медлит, чертов мучитель! Готова связать его во сне, приковать к кровати и как следует воспользоваться его беспомощным состоянием!

Неожиданно грань между сном и реальностью становится настолько хрупкой, что я чувствую в мельчайших деталях его язык на моей шее. Горячий. Влажный. Дразнящий. И дыхание раскаляет кожу... В нее вонзаются зубы так резко и сильно, что я вздрагиваю от приятной, но все же боли, и понимаю: что-то с моим сном не так!

На меня ложится что-то. Чувствую вес этого инородного на теле. Пугаюсь от осознания, что это и не сон вовсе. Не понимаю, где я, с кем и что происходит. Сердце скачет к пяткам, под одеяло, и я подпрыгиваю с криком, отмахиваясь от этого большого, страшного и дышащего. Беспорядочно отмахиваюсь руками, сжимая от паники глаза. Это что-то отступает от моего тела, не преследует.

Заставляю себя вспомнить все уроки выживания от отца и тренеров. Пытаюсь нащупать хоть что-то для самообороны и, ничего не найдя, сжимаю кулаки и опираюсь на колени, группируясь в бойцовскую стойку. И только после этого открываю глаза, пытаясь вспомнить, где я вообще.

— Варвара Борисовна, вы уж решите: хотите меня отыметь или отлупить. Чур я за первый вариант, — Шишкин из моего сна стоит рядом с моей кроватью и смотрит на меня настороженно, с легкой, успокаивающей улыбкой. — Одного зуба достаточно, второй не отдам. Я буду кричать!

Я все еще сжимаю кулаки, но теперь полностью осознаю, где я, с кем и как нелепо выгляжу со стороны. Почему рядом с Шишкиным я всегда попадаю в глупые ситуации? А-а-а!

— Выйди.

— С чего это?

— Выйди и зайди заново. Ничего этого не было. Машина времени и все такое… Ну? Что тебе сложно что ли?

— Нет. Тебе же было сложно позвонить мне, прежде чем надумывать себе ерунду и убегать от меня без разговора.

— Как и тебе! — мгновенно взрываюсь от его обвинений, как будто это я наворотила делов! Это он пропал на ночь с бывшей женой, которую любил без памяти! Иду к столу за новой порцией воды. Большими глотками пью прямо из кувшина и продолжаю перестрелку обвинениями: — Сложно было приехать ночевать дома? Сложно было нормально позвонить мне и сразу все объяснить? Сложно было перезвонить?

— Ночевать дома? — Захар непонятно зачем переспрашивает.

— Вот именно, дома!

— Ты сказала “дома”. Не “у себя”, не “в квартире”, значит по-прежнему считаешь его нашим домом, — улыбается как дурак, подловив меня на этом слове. Но я не я, если позволю ему вывернуть сейчас все в свою пользу без необходимых мне объяснений.

— Это для меня твой дом — квартира, а для тебя — дом. Можешь не улыбаться, — пытаюсь приручить непослушный халат, натягивая махровую ткань на грудь и собирая в комок у шеи. Поджимаю губы и тут же их расслабляю, чтобы не выдавать свои истинные эмоции. Хочу выглядеть как сама невозмутимость. — Машина времени отменяется. Если есть, что сказать, я слушаю, — шумно ставлю кувшин на стол и, отпуская воротник, скрещиваю руки на груди. А самой хочется с разбегу запрыгнуть в машину времени, пропустить этот период наших разборок, и сразу оказаться в более приятных событиях.

— Я так соскучился, Варь. — Захар подходит ближе, а у меня перехватывает дыхание. Съеживаюсь под его пылающим взглядом. — А ты?

Очень. Соскучилась. Хоть и злюсь на себя за это. Предпочла бы выкинуть из головы все эти навязчивые, зудящие, слезоточивые воспоминания… О наших переплетенных руках и ногах, об идеально подходящих друг к другу впадинах и выпуклостях, о том, как хорошо мне было с тобой. Не хочу помнить, как вслушивалась в твой голос и замечала малейшие колебания тембра, когда испытывала тебя на прочность. Вкус твоих губ… То, как ты смотрел на меня… Прямо как сейчас… Я не знаю, что со мной происходит, когда Шишкин рядом. Это иррационально. Вне науки. Это как воздух, который нельзя потрогать, измерить, но он есть. И стоит ему исчезнуть — не сможешь не заметить его отсутствие. Задохнешься.

— Мне некогда было скучать, — вру, опуская взгляд в пол, и слышу тяжелый вздох. Тяжелый, разочарованный вздох Захара.

Почему я просто не могу взять и сказать, что на самом деле думаю? Что скучала, но дико боюсь, что он просто со мной проводит время, а я ведь влюбилась, по-настоящему и, если это не взаимно, мое сердце будет разбито. Зачем усложняю жизнь и себе, и ему? Нам?

— Ты точно это хотела сказать? А, кабарга? — его пальцы скользят по линии моего подбородка. Я прикрываю глаза от этого невесомого прикосновения, его прикосновения. До чего же приятно… Как я истосковалась по нему.

— Нет, — признаюсь, не поднимая веки, а Захар ведет кончики пальцев ближе к губам, но не касается их, перемещается к щеке. Я наклоняю голову навстречу касанию, плотно прижимаясь к его ладони. Сдаю себя. Уличаю во лжи не словами, телом. — Захар…

— Глупая моя кабарга, — скоблит уже обеими ладонями мое лицо, словно снимая с него остатки фальши, а я тянусь к нему, как за ночь изголодавшийся по солнцу цветок, стремясь поймать световые лучи каждым лепестком. Захар так крепко меня обнимает, что я позволяю себе полностью расслабиться, обмякнуть в его руках, сдаться чувствам и этому моменту.

— Ты сделал мне больно… — признаюсь, не глядя в глаза. — сначала заставил поверить, что у нас все серьезно. Этот переезд стремительный, кот, наши планы… А потом… Пропал… Не отвечал на звонки… Хотя мог… А когда увидела с другой… ты целовал ее руки, также как мои… — дрожу всем телом, а Захар лишь крепче прижимает к себе. — Я сломалась прямо там, на улице. Я не вынесла бы очередной лжи… и не готова к таким отношениям. Я лучше буду одна, без тебя. Переболею и потом отпустит. Я же медик. Лечилась, как могла.

— Я ведь не болезнь, Варь, — гладит меня по голове, мы разговариваем, крепко прижавшись друг к другу, признаемся в сокровенном, избегая контакта глазами, будто не выдержим его. — От меня не нужно лечиться. Ты нужна мне. Я тебя никуда не отпущу.

“Ты нужна мне” не равно “люблю”. Он только мучает меня, говорит то, чего мне недостаточно. Я хочу ясности. Но он мне ее не дает. Я же продолжаю добывать правду так скрупулезно, как сохраняла ему выбитый зуб, работая на результат.

— Кто я для тебя, Захар? Мне нужна ясность. Гарантии…

— Я твоя гарантия, Варь. Я здесь. С тобой.

— А как же твоя жена? — пытаюсь выбраться из его рук, но он дает только немного больше свободного пространства, чтобы могла расправить грудную клетку для глубокого дыхания, но не отпускает.

— У меня нет жены, забыла?

— Она здесь! Ты привез ее сюда! — внутри клокочет все, как подумаю о нем с его любимой Настей, так выворачивает наизнанку всю.

Запрокидываю голову назад, решаюсь посмотреть на Захара. Взгляд серьезный. Он его не прячет, не дрожит от непростого разговора, не прячется, в отличие от меня.

Окончательно выбираюсь из его объятий, и он мне это позволяет сделать. Сажусь на кровать, пытаясь сгрести пальцами ног прохладный ламинат на полу будто это песок. Всем телом вздыхаю, чувствуя огромное напряжение в груди, плечах, челюсти. Оно держит меня крепкой хваткой.

Я люблю Захара. Это не просто влюбленность. Он здесь — и сомнения в этом окончательно уходят. Но его прошлое наступает на пятки нашему настоящему. Не знаю, справлюсь ли с этой ревностью, что облепляет меня липким слоем недоверия, разъедает радость, оставляет навязчивые картинки, как он целовал и ее, хотел, любил.

Захар опускается на колени у моих ног, обнимает их за лодыжки и подтягивает их к себе. Напряжение в теле вздрагивает, но все еще крепится, не хочет меня отпускать. Захар нежно целует каждую коленку, поглаживая икры, вверх-вниз, вверх-вниз. Сладостная дрожь бежит след в след за его теплыми пальцами, не отставая. Вверх-вниз. Вверх-вниз.

Напряжение недовольно ворчит, отпуская контроль сначала над челюстью, а от нее сдается дальше — возвращая спокойствие шее, плечам, позвоночнику и даже животу. Я и не осознавала, как были скручены-перекручены мышцы живота и каким мягким, легким он может быть. Шишкин поднимается ладонями по моему телу, заметно задерживаясь на груди, и возвращается к моему лицу. Сжимает щеки так, что у меня приоткрывается рот. Шумно и быстро целует, слегка ослабляя хватку и шепчет губы в губы:

— Я не обманывал тебя. Но и не хотел нагружать тебя своим прошлым. Решил разобраться со всем сам. — Отодвигается от меня и теперь я могу упереться взглядом в его глаза, радужка которых темнеет до цвета горького шоколада. Удивительные глаза. Они не могут врать. Не могут. Я хочу верить им. — Я ошибся.

— Ты расскажешь мне все? — Теперь я даю ему больше пространства, но все так же вплотную к нему сижу. Мои руки тянутся к его лицу, и Захар стонет, закрывая глаза. Какой же он красивый, этот мужчина. Мой грозный медведь. То, что между нами сейчас происходит, невозможно опошлить ложью, обесценить игрой. Мы оголенные до нашей сути. Мы открываем друг другу души. И это невозможно без доверия. Я на это решаюсь. И взамен прошу лишь о том же, изо всех сил стараясь справиться с отравой-ревностью. — Правду?

И он ведет меня в нее. Рука в руке. Под бой сердец в одной мелодии, чистой, как надежда. Со сплетенным в одно целое дыханием друг друга. Рассказывает, как узнал в Анне бывшую жену Настю, как был шокирован, что наша знакомая Соня — его дочь. Как в тот вечер поехал к ним домой, где на маленькой кухне матери Насти вместе с дочерью слушал подробности о бесследном побеге бывшей вместе с его ребенком. Мне больно за него, за себя. Всматриваюсь в него, выискивая признаки любви к матери его ребенка. Но еще больше — доказательства ее отсутствия.

То, что я слышу дальше настолько ужасно, что ревность к Насте смешивается с сочувствием к ее судьбе и испытаниям, которые ей пришлось проходить. Ни одной женщине этого не пожелаешь. Захара посадили, и трусливые недруги молодого, но дерзкого спортсмена в криминальных кругах почувствовали себя смелее. Они мстили ему через жену и ребенка. Однажды у подъезда их дома Настю подкараулила нанятая бандитами женщина в чулке на голове и плеснула в лицо кислотой, сказав, что следующей жертвой будет маленькая Лиза. И посоветовала не ждать расправы, а спасать себя и дочь. Что и самому Шишкину в тюрьме не выжить, расправа с ним — вопрос времени. Настя выбрала жизнь дочери. А кто бы не выбрал…

— Ты ей веришь?

— Да, — хрипит Захар с каменным лицом и утыкается лицом в мои колени.

Чувствую боль и внутренний надлом в его голосе. И прекрасно понимаю, что он испытывает. Ведь если это правда… Если Анна, то есть Настя, пережила такой ад и никто не мог защитить ее от бандитов, то никто не вправе осуждать девушку за такой выбор. За выбор без выбора. Она делала все, чтобы спасти их дитя, как могла. И у нее получилось. Настя не предавала Захара. А я… Я заставляю его не просто ворошить прошлое, а вывернуть его наизнанку передо мной. Обнажить свои чувства. Ведь если он ее до сих пор любит… То мы… То “нас” больше нет.

— И я верю. Ты простил ее? — мне совсем не хочется обелять его бывшую, но не могу не озвучить простой вывод: — Она не предавала тебя…

— Все это сложно, — каждое новое слово дается Захару все труднее, он поднимает лицо и не отводит взгляд, выдерживает все мои сомнения, но и не дает четких ответов на мои вопросы.

— Ты ведь любил ее? — спрашиваю тихо и совсем не то, что хочу, оттягивая самые болезненные и решающие для меня признания о том, что между ними сейчас, что он чувствует к ней.

Захар кивает, уголки его рта кривятся, и пальцы на мгновение впиваются в мои икры, и тут же возвращаются к легким поглаживаниям, но движения выходят скомканными. Такое ощущение, что он тоже не готов к ответу на главный вопрос, который я пока не решаюсь озвучить.

— Ты фокусируешься не на том, Варвара Борисовна, — дергает меня на себя и я соскальзываю с кровати к нему на колени. Соединяет наши лбы, ласкает своим теплым дыханием. — Есть я и ты, — он говорит вроде правильные вещи, и мое взволнованное сердце поддакивает ему в каждом своем ударе, толкая грудью к нему все ближе и ближе, в то время как недоверчивый мозг из последних сил пытается сосредоточиться на добыче достоверных данных. Каждая извилина скандирует: “Думай головой, Варвара Борисовна, не сердцем. Если он до конца не определился, то вам не по пути”. А между тем Захар заглушает попытки моего мозга оставить последнее слово за собой, заручаясь поддержкой сердца: — Все, что между нами — настоящее. Только это и важно, Варь. Верь мне.

Его губы в опасной близости от моих. Это расстояние ничтожно по сравнению с нестерпимым желанием снова ощутить вкус его губ, застолбить свое право вдыхать его запах, касаться его, быть с ним. Только мое право.

Рядом с Шишкиным мой умный мозг не раз проигрывал. И он сдает свои позиции прямо сейчас. Когда лицо Захара так близко. Когда его дыхание становится моим дыханием, подчиняя своему ритму. Когда сердца, что разделяются только двойной реберной перегородкой уже обо всем договорились, стучат и стучат, как заведенные, выстукивая, словно азбукой Морзе, простую истину. Есть только я и он. Все остальное — вызов, проверка чувств на прочность, математическое уравнение, которое мы сможем решить, если выберем решать. И я лишаю мозг права голоса, отдаюсь чувствам, как бы страшно мне ни было ошибиться.

— Я выбираю тебя, — шепчу, сокращая расстояние между нашими губами. — Я верю тебе, — оставляю признание на его губах своими. Запускаю пальцы в его волосы. — Не разбивай мне сердце…

Вверяю ему всю себя. Целую, как в последний раз. Я разрешаю себе любить без гарантий. Разрешаю рискнуть своим сердцем. Захар принимает мое доверие губами, прижимает меня к себе так, что между нами не остается ни миллиметра пустого расстояния. И мы сидим в этой странной позе, целуемся, не в силах оторваться друг от друга. Но Захар не идет дальше, словно ему важно обозначить, что между нами больше, чем только физическое влечение.

Периодически наши телефоны звонят и гудят от сообщений. То попеременно, то по очереди, но мы игнорируем настойчивых звонящих, цепляясь не только друг за друга, но и за наше время без посторонних. Весь мир за пределами этой комнаты, вне наших объятий вмещается в одно слово “посторонние”.

От наших тел становится так жарко, что хочется открыть настежь окна и двери, хоть немного остудить кожу, но ни я, ни Захар не торопимся расставаться с этим моментом. Словно он настолько хрупкий, что отпусти контроль над ним хоть на минуту, и он ускользнет от нас и больше не повторится.

Мы одновременно вздрагиваем от громкого стука в дверь. Я жду, что сейчас она откроется, и хочу встать с Захара, но он не дает, крепко держит меня за бедра и прижимает к своим. От неприличных мыслей вспыхивают щеки, я хихикаю ему в плечо. С той стороны не сдаются, дергают за дверь. Но, как ни странно, она не поддается.

— Я закрыл дверь изнутри. Кто бы там ни был, я еще не готов делить тебя с остальным миром.

Его горячие пальцы рисуют микроскопические круги на коже и, похоже, не собираются заходить дальше, скромничают. Ждут особого приглашения? С удовлетворением замечаю, что не все части тела подчиняются самоконтролю Шишкина, тот самый орган, в котором я крайне заинтересована, становится заметно больше, и я усиливаю рост его мышечной массы, специально чуть заметно двигая бедрами. С удовлетворением замечаю учащенное дыхание моего мужчины и мгновенно напрягшееся подо мной тело.