Абсолют. Черный ключ

Локейрин усмехнулся — уголками губ, чуть заметно.

— Ты никогда ничего не говоришь, — сказал он. — А тут — «нравится». Значит, действительно хорошо.

Миар не ответил. Он закрыл глаза и снова откинулся на спинку дивана. Его пальцы на подлокотнике чуть постукивали — в такт музыке, в такт басу, в такт его собственному сердцу.

Смотрел на него и думал о том, что он видит больше, чем мы. Слышит больше, чем мы. Чувствует больше, чем мы. И если ему здесь нравится — значит, этот мир не такой уж чужой.

— Включи что-нибудь ещё, — сказал я Варидану.

— А что хочешь? — спросил он.

— Неважно, — ответил я. — Чтобы всем нравилось.

Варидан усмехнулся. Достал телефон — ту самую чёрную штуку, которая умела всё, — и начал тыкать в экран.

Через несколько секунд музыка сменилась.

Бас стал глубже. Ритм — быстрее. Мелодия — прозрачнее.

Адриан закинул ногу на ногу и довольно улыбнулся. Марта чуть качнула головой — едва заметно, но в такт. Локейрин постукивал пальцами по столу. Тейрн не изменил выражения лица — но его плечи чуть расслабились.

Киан вдруг встал.

— Что ты делаешь? — спросил Диар.

— Не знаю, — ответил Киан. — Но хочу двигаться.

Он сделал шаг — и замер. Прислушался к себе. К музыке. К басу, который вибрировал в полу. Потом его плечи чуть дрогнули. Потом — бёдра. Потом — всё тело. Он начал двигаться. Не танцевать — нет. Двигаться. Как вода. Как ветер. Как тот самый шторм, который жил в его отце. Руки скользили в воздухе, ноги не стояли на месте, голова покачивалась в такт. Закрыл глаза — и исчез в музыке.

Диар смотрел на него. Недоверчиво. Потом — с любопытством. Потом — с лёгкой, почти незаметной завистью.

— Иди сюда, — сказал Киан, не открывая глаз.

— Я не умею, — ответил Диар.

— Никто не умеет, — сказал Киан. — Просто двигайся.

Диар посмотрел на меня. Пожал плечами.

— Попробуй, — сказал я.

Он встал. Сделал шаг к брату. Замер. Потом — его плечи чуть опустились. Потом — руки перестали висеть как плети. Потом — он начал. Нелепо. Неуклюже. Но искренне.

Миар открыл глаза. Посмотрел на братьев. Улыбнулся — своей тихой, всезнающей улыбкой. И закрыл глаза снова.

Музыка играла. Мы были в клубе. Месте для своих. И впервые за долгое время — почувствовал, что мы действительно дома. Не в том доме, где спит она. А в том, где мы можем быть собой.

— Ладно, — сказал Варидан и хлопнул в ладоши.

Громко. Резко. Так, что стены, казалось, дрогнули. Звук разлетелся по залу, отразился от чёрного стекла, от барной стойки, от потолка, который светился ровным белым сиянием.

— Начинаем работу, — добавил он.

И мир вокруг изменился.

Из плотных штор — тяжёлых, бархатных, алых, которые висели по бокам от сцены — вышли они. Девушки и парни. Медленно. Плавно. Будто их выпустила сама ночь. Они двигались бесшумно, но их присутствие заполняло пространство. Кто-то встал за барную стойку — руки привычно легли на бокалы, на бутылки, на край чёрного мрамора. Кто-то вышел с подносами и какими-то большими штуками — как телефон, только больше. Плоские, чёрные, с экранами, которые светились тусклым голубоватым огнём.

Девушки были в чёрном — юбки чуть выше колена, блузки с длинными рукавами, никаких лишних деталей. Просто. Строго. С лоском, который не купить за деньги. Парни — в чёрных брюках, белых рубашках, с идеальными проборами и лицами, которые не выдавали эмоций. Они не смотрели на нас. Но я знал — они чувствовали. Мы были здесь. Мы были хозяевами.

На сцену вышел парень. Молодой. Высокий. В чёрной футболке с длинными рукавами, с татуировками, которые выползали из-под ткани на шею, на пальцы, на запястья. Встал у какой-то большой штуки — чёрной, с разноцветными кнопками, с рычагами, с экранами, которые мерцали в полумраке.

Посмотрел на Эларана.

— Что это? — спросил я.

— Пульт диджея, — ответил он.

Голос ровный, спокойный, как всегда. Но слышалось — в этом голосе было что-то новое. Уважение. К профессии. К искусству. К тому, как этот мир создаёт музыку.

Диджей нажал на кнопку. И музыка стала другой. Громче. Плотнее. Она не просто звучала — она дышала. Обволакивала, как тёплая вода, как мягкий шёлк, как тот самый лазурный свет, который видел в её глазах. Мелодия — тягучая, текучая — вела за собой, не спрашивая разрешения.

Откинулся на спинку дивана.

— Сегодня клуб работает для всех, — сказал Варидан, ухмыляясь. — Один раз в неделю открываем его, чтобы на счетах прибавлялось.

— Не для души? — спросил Локейрин.

— Душа — это наше, — ответил Варидан. — А счета — для мира.

Ждали. Пятнадцать минут. Может, двадцать. Время в этом клубе текло иначе — не минутами, а ударами сердца, тактами музыки, глотками виски.

А потом клуб забился.

Люди текли из дверей — по одному, по двое, группами. Чёрные костюмы, яркие платья, кожа, шёлк, стразы. Кто-то был богат, кто-то просто хотел казаться. Не различал. Мне было всё равно.

Они заполняли пространство — танцпол, бар, диваны у стен. Их голоса смешивались с музыкой, их тени плясали на стенах, их запахи — духи, алкоголь, кожа — смешивались в единый, плотный, почти осязаемый коктейль.

Мы сидели отдельно. На возвышении. За столиком, откуда был виден весь зал. Нас не трогали. Не подходили. Не смотрели в нашу сторону. Охрана — неприметная, но вездесущая — создавала невидимую стену.

Наблюдали.

Люди двигались в такт музыке. Их тела изгибались, руки скользили по воздуху, ноги не стояли на месте. Они были свободными. Или думали, что свободными. Девушки приставали к парням — смело, открыто, без стеснения. Парни искали девушек — блуждающие взгляды, лёгкие улыбки, руки, которые тянулись к талии, к плечам, к волосам.

Смотрел на это впервые. Не в смысле «никогда не видел танцев» — видел. В Мортум-Кере, в Аурэль-Лар, на балах, в тавернах. Но там было иначе. Там были правила, ритуалы, ожидания. А здесь — свобода. Дикая, необузданная, почти животная.

Не вникал в нравы этого мира. Мне было всё равно. Просто наблюдал. И пил виски. Медленно. Смакуя. Янтарная жидкость обжигала горло, но не больно — тепло, глубоко, по-настоящему. Пахла дымом, деревом, временем. И чем-то ещё — тем, что не мог назвать.

Рядом — Марта смотрела на танцпол с лёгкой, едва заметной усмешкой. Локейрин — изучал, запоминал, анализировал. Адриан — искал глазами кого-то, кто мог бы составить ему компанию. Мортифер — стоял у стены, как часовой, но я видел — его пальцы постукивали по бедру в такт музыке.

Киан смотрел на танцующих широко открытыми глазами — как ребёнок, который впервые увидел дракона. Диар — напряжённо, оценивающе, но заметил — его голова чуть покачивалась. Миар — закрыл глаза, слушал музыку, и его лицо было спокойным, почти безмятежным.

— Ты как? — спросил я его.

— Хорошо, — ответил он, не открывая глаз.

Кивнул. Музыка играла. Люди танцевали. Клуб жил своей жизнью — чужой, далёкой, но завораживающей.

А я сидел и думал о ней. О том, как она будет танцевать здесь. Как её волосы будут развеваться в такт музыке. Как её глаза — лазурные, яркие, живые — будут светиться в полумраке. Когда проснётся.

Сделал ещё один глоток. Виски обжёг горло, оставил послевкусие дыма и надежды.

— Хорошее место, — сказал я.

— Знаю, — ответил Варидан.

Мы смотрели на танцпол. Музыка стала громче. Люди — свободнее. Я — пьянее. Но не от виски. От ожидания.

Марта встала. Не резко — плавно, как кошка, которая решила, что пора сменить позицию. Её чёрное платье блестело в полумраке клуба, облегало каждый изгиб, каждую линию, каждую тайну. Волосы упали на плечо — одна прядь, непослушная, как сама её хозяйка.

Видел — она захмелела. Не сильно. Не до потери сознания. Но та стадия, когда язык становится острее, а движения — свободнее. Когда запреты перестают быть запретами, а желания — желаниями. Либо вино тут и правда было хорошее. Либо наши тела, привыкшие к магии, впитывали алкоголь быстрее — и от этого пьянили быстрее. Не знал.

— Я хочу танцевать, — сказала она.

Голос ровный, спокойный, но в нём звенело что-то новое. Вызов. Или обещание.

Локейрин поперхнулся. Видел это своими глазами. Архитектор, маг правды и лжи, человек, который не ронял бокал даже тогда, когда Разлом открывался у него под ногами, — поперхнулся. Виски разлился на его белую рубашку, на стол, на диван. Не обратил внимания. Смотрел на Марту.

— Кто со мной? — спросила она.

Обвела нас взглядом — медленно, по-хозяйски. Её глаза скользнули по лицам, задержались на Локейрине, потом — на Адриане, потом — на Варидане. Ни страха. Ни сомнения. Только желание.

— Милая, я с тобой, — сказал Адриан.

Он уже был на ногах — оказался рядом раньше, чем успел моргнуть. Его рука легла на её талию — нагло, уверенно, собственнически. Марта не отстранилась.

— И я, — тут же оказался Варидан.

С другой стороны. Его рука — на плече Марты, пальцы чуть сжаты, алые глаза блестят в полумраке.

Они стояли втроём. Чёрные, алые, опасные. Красивые, как грех. И пьяные — возможно, да. Но достаточно, чтобы забыть, кто они и где. Знал, чем это закончится. Либо эти трое разнесут клуб до основания, либо просто напьются и уснут. Третьего не дано.

Локейрин всё ещё сидел. Его рубашка была мокрой от виски, пальцы сжимали пустой бокал. Смотрел на Марту — и в его изумрудных глазах было что-то такое, от чего Адриан стал чуть ближе к ней.

— Не смотри так, — сказал Адриан.

— Как? — спросил Локейрин.

— Как будто я украл твою игрушку.

— Она не игрушка, — ответил Локейрин.

Тишина повисла между ними. Марта усмехнулась. Взяла Адриана за руку, Варидана — за другую. Потянула их в сторону танцпола.

— Мальчики, — сказала она. — Вы оба красивые. Но сейчас я хочу танцевать. А не слушать, как вы меряетесь членами.

Они ушли. Мы остались за столом. Локейрин смотрел им вслед. Его пальцы разжались — пустой бокал покатился по столу, остановился у края.

— Ты пойдёшь? — спросил я.

Он посмотрел на меня. Долго. Внимательно.

— Нет, — сказал он. — Я буду сидеть здесь. И пить.

— Хорошо, — ответил я.

Подозвал официанта. Заказал ещё виски.

— Для него тоже, — кивнул на Локейрина.

— Что я буду с этим делать? — спросил он, принимая бокал.

— Пить, — ответил я. — И ждать.

Он усмехнулся — уголками губ, чуть заметно.

— Ты философ, Кай.

— Нет, — сказал я. — Я просто устал ждать.

Он не ответил.

На танцполе Марта уже была в центре. Её тело двигалось в такт музыке — плавно, опасно, красиво. Адриан и Варидан — по бокам, как два хищника, которые забыли, что они на одной охоте. Люди расступались. Смотрели. Завидовали. Хотели быть на их месте.

Смотрел на них и думал о том, что когда-нибудь — скоро или не очень — буду танцевать с ней. Здесь. В этом клубе. И плевать, кто смотрит.

Марта вернулась.

— Я натанцевалась, — сказала она. — Пусть мальчики развлекаются.

Локейрин смотрел на неё. На её профиль, на её шею, на её пальцы. Ни тени ревности — только спокойное, тёплое наблюдение. Он поперхнулся не потому, что приревновал. Он поперхнулся, потому что Марта триста лет не хотела танцевать. И вдруг — захотела.

— Ты удивила меня, — сказал он.

— Это редкость? — спросила она.

— Очень, — ответил Локейрин.

Она усмехнулась и отпила вино. А потом они оба посмотрели туда, где воздух стал другим.

Барная стойка превратилась в сцену. Адриан и Варидан.

Они не танцевали — они правили. Их тела двигались в такт музыке — плавно, хищно, с той самой опасной грацией, от которой у женщин подкашиваются колени. Не было ни единого лишнего движения — только чувственность, текучая, как ртуть, и острая, как лезвие.

Адриан — Генерал Порока. Это читалось в каждом жесте. В том, как он проводил языком по губам. В том, как его пальцы скользили по собственному телу — небрежно, лениво, но так, что каждая девушка в зале представляла их на себе. В том, как его глаза находили в толпе одну, вторую, десятую, обещая ровно столько, сколько нужно, чтобы они потеряли голову. Рубашка на нём расстёгнута почти до пояса, ткань скользила с плеча, открывая ключицы, грудь, линии мышц, которые казались выточенными из камня.

Варидан — не менее опасен. Наглый взгляд, длинные волосы, которые падали на плечи, как расплавленный рубин. Каждое его движение — пластика хищника, почуявшего добычу. Он не смотрел в зал — он снимал взглядом. Медленно проводил рукой по затылку, откидывая волосы. Обводил губы кончиком языка. Одна пуговица на рубашке расстёгнута, вторая, третья — и вот уже открыта грудь, покрытая лёгкой испариной, блестящая в неоновом свете.

Они двигались. Вместе. Рядом. Иногда — почти вплотную. Их тела не соприкасались — но напряжение между ними было таким плотным, что, казалось, его можно было резать ножом. Они знали, как выглядят. Знали, какое впечатление производят. И пользовались этим — без стыда, без сомнений, с той самой ленивой, порочной уверенностью существ, которые живут вечно и берут от жизни всё.

Внизу уже собралась толпа. Девушки. Много девушек. Они смотрели вверх — на Адриана и Варидана — и их щёки пылали алым. Не от вина. Не от жары. От желания. Чистого, открытого, почти животного. Их дыхание участилось, губы приоткрылись, пальцы сжимали подолы платьев.

Воздух в клубе стал другим. Тяжёлым. Плотным. Пах потом, дорогим парфюмом, шампанским — и ещё чем-то, от чего у нормальных людей кругом идёт голова. Феромоны. Их было так много, что, казалось, их можно было пить. Это была не магия. Это просто были Адриан и Варидан. Двое древних, красивых, опасных существ, чья сексуальность не нуждается в заклинаниях. Без магии. Без чар. Только их тела. Только их взгляды. Только их присутствие — и весь зал готов был рухнуть к их ногам.

Варидан откинул голову, запрокинул бутылку шампанского — золотая струя полилась ему в рот, на подбородок, на грудь. Жидкость стекала по мышцам пресса, исчезала за поясом брюк. Девушки внизу выдохнули — синхронно, почти неприлично громко.

Адриан засмеялся — тихо, хрипло, с той самой ноткой порока, от которой у женщин подкашиваются ноги. Он наклонился к краю стойки, выбрал одну — блондинку в красном платье — и провёл пальцем по её щеке. Всего на секунду. Она замерла, не дыша.

— Будешь моей сегодня?

Она не ответила. Она не могла.

Варидан подхватил бутылку — уже другую, полную — и полил шампанским себя. Прямо на лицо, на волосы, на плечи. Алые пряди прилипли к щекам, к шее. Он облизал губы — медленно, с удовольствием — и усмехнулся.

— Адриан, — сказал он. — Ты пугаешь девушек.

— Я их завожу, — ответил Адриан.

— Одно и то же, — сказал Варидан.

— Нет. Когда пугают — бегут. Когда заводят — остаются.

Он спрыгнул со стойки — прямо в толпу. Его руки подхватили ту самую блондинку, прижали к себе, закружили. Она вцепилась в него, как утопающая, и не отпускала.

Варидан остался наверху. Открыл ещё одну бутылку — и поднял её над головой, глядя прямо в толпу. Шампанское полилось вниз, как дождь. Девушки подставляли лица, руки, губы. Кто-то смеялся, кто-то стонал, кто-то просто стоял с закрытыми глазами, ловя ртом каждую каплю.

— Они убьют кого-нибудь сегодня, — сказал Мортифер.

Он стоял у стены, прямой, как копьё. Ледяные глаза смотрели на эту вакханалию без осуждения — с усталостью человека, который видел это тысячи раз.

— Или друг друга, — добавил он.

— Не убьют, — сказал я. — Им весело.

— Им всегда весело, — ответил Мортифер. — Это меня и пугает.

Марта смотрела на танцпол с лёгкой, понимающей усмешкой.

— У Адриана завтра будут синяки на шее, — сказала она. — У Варидана — на спине.

Локейрин повернулся к ней.

— Ты завидуешь?

— Нет, — ответила Марта. — Я предсказываю.

Внизу девушки уже не просто смотрели — они тянулись. Руки к Адриану, к Варидану, к их рубашкам, к их волосам. Кто-то уже снял туфли, кто-то расстегнул верхнюю пуговицу блузки, кто-то просто стоял с красными, мокрыми от шампанского губами и смотрел вверх, как на богов.

А они и были богами. Просто забыли об этом на один вечер.

Откинулся на спинку дивана.

— Ещё виски, — сказал я официанту.

Он принёс. Выпил. И смотрел.