Абсолют. Черный ключ

Варидан засмеялся — громко, так, что, казалось, стены из обсидиана дрогнули.

— Адриан, ты что, так делал? — спросил он, не переставая смеяться.

— Ой, ну было… — Адриан махнул рукой, наконец отступая от кастрюли. — Пару раз. И то двести лет назад.

— Пару раз? — Мортифер стоял у окна, прямой, как копьё. Его ледяные глаза смотрели на Адриана с выражением, которое я знал слишком хорошо. Он не забывает. Ничего. Никогда. — Я тогда тебя чуть не убил. Хорошо, что Кай остановил.

Улыбнулся. Сам не заметил — но уголки губ поползли вверх. Воспоминание вспыхнуло в голове: Адриан, голый (потому что голый, конечно), Марта, которая швыряет в него ножом (потому что ножом, конечно), и я, стоящий между ними с лицом «вы оба меня убьёте раньше, чем любой враг». Двести лет назад. Две жизни назад.

— Всё, отстаньте от него, — сказал я, входя в комнату. — Марта, как обычно, права. Адриан, отойди от кастрюли. Мортифер, не начинай.

— А я не начинал, — ответил Мортифер. — Это он начал.

— Я ничего не начинал! — возмутился Адриан. — Я просто хотел есть!

— Ты всегда хочешь есть, — заметил Варидан, вытирая слёзы от смеха.

— И всегда хочу Марту, — парировал Адриан. — Но это не значит, что я получаю хотя бы одно из двух.

Повисла тишина. Марта медленно повернулась к нему. Половник в её руке выглядел как боевое оружие.

— Адриан, — сказала она тихо. — Ещё одно слово — и ты получишь половником по лбу. И это будет не феромонная еда. Это будет просто горячий ужин, который ты пропустишь.

Адриан поднял руки вверх — жест капитуляции, но с той самой ленивой, наглой улыбкой, которая говорила: «Я не сдаюсь, я просто перегруппировываюсь».

— Молчу, молчу, — сказал он. — Твоя готовка стоит того, чтобы терпеть твой характер.

— Мой характер, — Марта вернулась к плите, — это единственное, что спасает тебя от того, чтобы быть убитым уже триста лет назад.

Варидан снова засмеялся. Мортифер отвернулся к окну, но я видел — его плечи чуть дрогнули. Тоже улыбнулся. Сел за стол. Пахло Мартой. Пахло домом. Пахло чем-то таким, что не чувствовал.

— Ладно, — сказал я. — Что у нас на обед?

Марта бросила короткий взгляд — без злости, с теплом, которое она прятала за сталью и сарказмом.

Дверь открылась — и вошли Локейрин с Тейрном. За ними, чуть отстав, сыновья.

Все расселись. Киан — рядом со мной. Диар — напротив, рядом с Адрианом. Миар — в углу, у окна, где было тише. Тейрн занял место у стены — оттуда видна была вся комната, каждый вход, каждое окно. Привычка. Или инстинкт. Или и то, и другое.

Марта накладывала в тарелки. Быстро, чётко, без лишних движений. Пар поднимался над кастрюлями, и запах становился гуще, насыщеннее, почти осязаемым.

— Так, передаём соседу, — сказала она, ставя тарелку перед Адрианом. — Я вам тут не подавальщица.

Адриан взял тарелку, повертел в руках, заглянул внутрь с выражением человека, который готов к любому кулинарному приключению, кроме одного — остаться голодным.

Посмотрел в свою тарелку. Что-то белое. Кусочки мяса — нежного, сочного, в белом соусе, который пах сыром и сливками. Рядом — какие-то овощи. Тонкие, изогнутые, похожие на язычки. А поверх — что-то, чему не было названия. Маленькие трубочки, чуть изогнутые, покрытые тем же белым соусом. Они лежали ровно, как солдаты в строю.

Поднял взгляд на Марту.

— Что это? — спросил Киан. Он уже навис над тарелкой, втягивая носом запах.

Марта вытерла руки о фартук. Посмотрела на него — без снисхождения, без жалости. Как смотрят на равного, который просто не знает.

— Это курица в сливочно-сырном соусе с белыми грибами, — сказала она. — И пенне.

Киан замер.

— Пе… что? — переспросил он.

Марта усмехнулась. Уголками губ — той самой усмешкой, которая у Адриана бесит, а у неё — родная.

— Пенне, — повторила она. — Вид макарон. Макароны — это изделия из муки.

Киан смотрел на свою тарелку так, будто перед ним положили артефакт древних богов. Изучал. Анализировал. Втягивал запах. Потом осторожно наколол вилкой одну трубочку — она закрутилась на зубьях, но не сломалась.

— Интересно, — сказал он.

— Ешь, интересно, — ответила Марта. — Я готовила три часа.

Адриан уже запихивал в рот вторую вилку. Жевал с закрытыми глазами, издавая звуки, которые, казалось, предназначались для другой комнаты. И для другого занятия.

— Божественно, Марта, — пробормотал он. — Выходи за меня.

— Ещё одно слово, и я выйду за дверь. С твоей тарелкой.

— Не надо, — Адриан придвинул тарелку ближе к себе, защищая её от Марты и от всей остальной вселенной. — Я буду молчать. И есть. И наслаждаться.

Варидан качнул головой, но не удержался — улыбнулся. Даже Мортифер, кажется, смягчился — его ледяные глаза скользнули по тарелке с чем-то, похожим на одобрение.

Локейрин попробовал. Замер. Потом медленно положил вилку — и посмотрел на Марту с выражением, которого я не видел на его лице никогда. Ничего не сказал. Просто смотрел.

Марта не ответила. Но я заметил — её уши чуть покраснели.

Тейрн ел молча. Без комментариев. Без эмоций. Но он ел. Это уже был комплимент.

Диар пробовал медленно. Отделял кусочек курицы, макал в соус, подносил ко рту — и только потом жевал. Его лицо оставалось спокойным, но я видел — его пальцы чуть дрожали.

— Металл поёт? — спросил я тихо.

Он посмотрел на меня. Кивнул.

— Поёт, — ответил он. — Иначе.

Не стал спрашивать, как именно. Просто взял вилку.

Курица была нежной. Таяла на языке, оставляя после себя сливочное послевкусие, сырную ноту и что-то ещё, чему не было названия. Грибы — упругие, но мягкие, с земляным, древесным ароматом, который напоминал лес после дождя. Пенне — идеальные. Держали соус, не размягчались, не разваливались — и в этом было что-то правильное, почти магическое.

Киан уже доедал. Диар — медленно, но верно. Миар отодвинул пустую тарелку — почти пустую, он всегда оставлял немного.

— Марта, — сказал я. — Спасибо.

Она не обернулась.

— Ешь, — ответила она. — Успеешь ещё спасибо сказать, когда узнаешь, какие счета я выставила Варидану за свои обеды.

Варидан хрюкнул — не смеясь, а скорее вздыхая.

— Ты разоришь меня, старуха.

— Я не старуха, — ответила Марта. — Я ведьма. И да. Разорю.

Тейрн, который до этого не произнёс ни слова, поднял голову.

— Уже разорила, — сказал он. — Но это того стоило.

Тишина. Все смотрели на Тейрна. Он не произносил комплиментов. Никогда. Это было не в его природе.

Марта замерла.

— Что ты сказал? — переспросила она.

— Ничего, — Тейрн вернулся к еде.

— Ты сказал, — настаивала Марта.

— Я сказал, — Тейрн поднял голову, и их взгляды встретились, — что это стоило того.

Он не улыбнулся. Он не мог. Но Марта — улыбнулась. И в этой улыбке — редкой, почти запретной — было что-то такое, от чего Адриан перестал жевать.

— О, — сказал он. — О-о-о. Марта, ты что, краснеешь?

— Заткнись, Адриан.

— Да ты краснеешь! Варидан, смотри, Марта краснеет!

Варидан не смотрел. Он ел. Но я видел — его плечи тряслись от смеха.

— Я выйду замуж за Тейрна, — заявил Адриан.

— Ты уже пытался, — напомнил Мортифер. — Он отказал.

— Он никому не отказывал, — возразил Адриан. — Он просто не ответил.

— Это и есть отказ, — сказал Мортифер.

— Или согласие, — парировал Адриан. — Ты не знаешь его логики.

— Никто не знает, — сказал Локейрин.

— Я знаю, — сказал Миар.

Все посмотрели на него. Он сидел с пустой тарелкой, с улыбкой, которая говорила: «Я знаю больше, чем вы все, но не скажу».

— И? — спросил Адриан.

— И ничего, — ответил Миар. — Ешь, Адриан.

Адриан открыл рот, но ничего не сказал. Закрыл. И вернулся к еде.

Мы доели в тишине. Не той, давящей, которой полны склепы. А той, спокойной, которая бывает только среди своих.

Откинулся на спинку стула. Посмотрел в окно — на море, на горы, на небо, в котором не было видно звёзд, но они были.

— Что дальше? — спросил я.

Варидан отложил вилку. Посмотрел на меня.

— Высотки, — сказал он. — Там сердце этого города.

Кивнул. Мы поедем. Посмотрим. Узнаем. Но сейчас — сейчас просто сидел за столом, в доме из обсидиана, среди тех, кто стал моей семьёй, и чувствовал, как внутри, глубоко, магия шевелится.

Обсидиановые высотки.

Поднял голову к небу — и увидел их.

Они не просто возвышались над городом. Они царили над ним. Группа небоскрёбов, врезанных в самое сердце Ноктэрры, напоминала обломки обсидиана — те самые, что видел в Мортум-Кере, когда шёл по Костяной Пустоши. Или гигантские клыки стального зверя, который прорывался из-под земли и застыл на полпути.

Грани зданий не были прямыми. Они изгибались — плавно, хищно, как лезвие клинка перед ударом. Будто кто-то выточил их из цельного куска ночи, а потом добавил света. Тёмное, почти чёрное стекло отражало огни города, небо, облака, нас — но не дарило тепла. Оно впитывало. Перерабатывало. Превращало чужую жизнь в свою тень.

Смотрел на них и не мог отвести взгляд. Они были живыми. Не магия — почувствовал бы магию. Другое. То, что этот мир называл «архитектурой», «дизайном», «инженерией». Но знал — без магии здесь не обошлось. Или без того, кто когда-то принёс магию в этот мир и вплавил её в стекло, в сталь, в бетон.

Между башнями, на огромной высоте, висели стеклянные мосты. Тонкие, почти невесомые на вид. Они соединяли здания в единый организм — как артерии, как нити, как те самые чёрные нити, что плела судьба между нами. Казалось, если ступить на такой мост, он рассыплется под ногами. Но знал — он выдержит. Выдержит танк. Выдержит дракона. Выдержит всё, что этот мир бросит в него.

А по краям каждой грани — свет. Тонкие, ледяные неоновые линии очерчивали силуэт зданий, подчёркивали каждый изгиб, каждую трещину, каждый шов. Свет был холодным, белым, почти синим — не живым, не магическим, но пульсирующим. Как те самые нити, что когда-то плела Эйра, чтобы видеть то, что скрыто.

Варидан сидел за рулём. Смотрел на него — его алые глаза отражали этот холодный свет, и в них танцевали блики.

— Красиво, — сказал я.

— Дорого, — ответил он.

— Это?

— Всё, — он обвёл рукой горизонт, башни, мосты, свет. — Это город, Кай. Который мы построили. Который ждал.

Кивнул.

Мы въехали в тень высоток. Свет над головой померк — не исчез, а стал другим. Более плотным, более тяжёлым. Будто небо накрыло нас одеялом из стекла и стали.

— Добро пожаловать в сердце Ноктэрры, — сказал Варидан.

Смотрел вверх и чувствовал, как магия внутри шевелится.

Мы вошли в холл.

Пространство захватило дыхание — не теснотой, а размахом. Потолки уходили вверх, теряясь где-то в полумраке, и казалось, что этот холл не имеет конца. Чёрный глянцевый мрамор покрывал всё — пол, колонны, стойку администратора. Он блестел, отражал свет, отражал нас, отражал город за огромными панорамными окнами.

Ступать по нему было скользко. Непривычно. Каждый шаг отдавался тихим, коротким стуком, и этот звук разлетался по холлу, как камешек, брошенный в бездну.

Сбоку — стойка. За ней — они. Девушки и парни. С идеально ровными спинами. Будто в них вшиты мечи. Будто их выточили из того же обсидиана, что и здание. Будто они никогда не спали, не ели, не моргали.

Чёрные костюмы — идеальная посадка, ни одной складки. Белые рубашки — ослепительные, свежие, будто их только что достали из упаковки. Ни одной выбившейся прядки — волосы убраны, зализаны, спрятаны. Ни одного сонного лица — глаза широко открыты, но пусты. Они смотрели в одну точку. Нас. Или сквозь нас.

Они были не людьми. Они были статуями. Холодными, мраморными, совершенными. Такими же, как этот холл. Как этот город. Как этот мир.

Мы вошли — всей толпой. Я впереди. За мной — Варидан, Эларан, Марта, Адриан, Мортифер, Локейрин, Тейрн. Сыновья — замыкающими. Моя гвардия. Моя семья. Моё оружие.

Девушки и парни за стойкой склонили головы. Одновременно. Синхронно. Без единого звука. Будто кто-то невидимый дёрнул за нити, заставляя их согнуться.

— Добро пожаловать, Повелитель Теней, — сказали они хором.

Голоса их слились в один — низкий, ровный, без эмоций. Он не звучал — он вибрировал в воздухе, в мраморе, в моей груди. Он был данностью. Как закон. Как приказ. Как судьба.

Не ответил. Повелитель Теней. Титул, который носил в Мортум-Кере. Который ждал меня здесь. Который теперь стал моим именем.

Прошёл мимо стойки, не замедляя шага. Наши шаги отдавались в холле, как удары сердца. Глухо. Ровно. Неумолимо.

Варидан поравнялся со мной.

— Лифты в конце холла, — сказал он тихо. — Нам на самый верх.

Кивнул. Стеклянные двери лифтов блестели в полумраке. За ними — темнота. Или свет. Или то, что мы должны были увидеть.

Шёл вперёд.

— Это девяносто девятый этаж, — сказал Варидан, когда лифт замер.

Чувствовал, как механизм под нами остановился — плавно, почти невесомо. Без рывка. Без толчка. Будто сам воздух стал мягче, принимая нас.

— Дальше — сотый, — продолжил Варидан. — Пентхаус. На случай, если захочется остаться тут.

Не спросил, зачем мне может захотеться остаться. Знал. Там, наверху, город будет лежать у ног. Там, наверху, тишина будет такой плотной, что можно будет забыть, где ты. Там, наверху, можно будет ждать.

Двери лифта открылись.

Помещение встретило мягким светом — не тёплым, не холодным, а ровным, текучим, как вода в купели. Он не слепил, не давил, не прятал детали. Он показывал.

Коридор был длинным. Стены — чёрный обсидиан, полированный до зеркального блеска. В них отражались мы — наша процессия, наши тени, наше молчание. Пол — тёмное дерево, тёплое, почти живое под ногами. Он не скрипел, не прогибался — он просто нёс нас.

По бокам — двери. Разные. Чёрные, белые, серые, даже одна алая. Без табличек. Без имён. Но знал — у каждой свой хозяин. Своя судьба. Своя тишина.

В конце коридора — красная дверь. Она не кричала. Не выделялась. Просто — была. Алая, глубокая, с ручкой из чёрного металла, которая блестела в мягком свете. Она смотрела на нас, как глаз, как напоминание, как обещание.

— Там твой кабинет, — сказал Эларан. Голос его был ровным, спокойным, но под этой ровностью что-то дрожало. Гордость. Или печаль. Или и то, и другое.

Мы пошли по коридору. Варидан показывал двери — коротко, по-деловому, как командир, который ведёт по карте, где каждый квадрат выжжен его кровью.

— Это кабинет Мортифера.

— Это Адриана.

Марта выбрала ту, что с видом на море. Даже здесь, на девяносто девятом этаже, ей нужно море.

Локейрин взял библиотеку. Говорит, бумаги должны пахнуть бумагой, а не экраном.

Тейрн — угловую. Чтобы видеть всё.

Смотрел на двери. На их цвета. На их ручки. На их молчание.

Потом — зал совещаний. Варидан толкнул дверь, и я увидел огромный стол из чёрного обсидиана. Вокруг — кресла, чёрные, высокие, с подлокотниками. Стены — стеклянные, от пола до потолка. За ними — город. Весь. Как на ладони. Свет падал сверху — не лампы, не люстры, а сам потолок светился ровным, белым сиянием. Как небо в пасмурный день. Как тот самый свет, под которым она спит.

— Здесь будем решать судьбы мира, — усмехнулся Варидан.

Не улыбнулся.

Потом — зал отдыха. Бар. Во всю стену. От пола до потолка. Бутылки — десятки, сотни, тысячи. Стекло блестело, отражало мягкий свет, переливалось янтарём, рубином, изумрудом. Диваны — чёрные, глубокие, с кучами подушек. Столики — низкие, из тёмного дерева. И тишина. Такая, что можно услышать, как кровь течёт по венам.

— Здесь будем пить, — сказал Варидан.

Адриан уже предвкушал.

Потом — моя дверь. Алая. Варидан остановился. Посмотрел на меня.

— Твой кабинет, Кай, — сказал он.

Толкнул дверь.

Свет шёл отовсюду — из стен, из потолка, из пола. Не резал глаза, не слепил, не прятал — показывал. Каждую деталь. Каждый сантиметр. Каждое обещание.

За столом из тёмного дуба — красное кожаное кресло. Столешница — обсидиановая. Чёрная, гладкая, холодная. Сзади — стена из камня. Тяжёлого, серого, с прожилками, которые мерцали в мягком свете, как вены, как корни, как те самые чёрные нити, что вели нас сюда.

Окно — в пол. Всё стекло. От потолка до пола. Город внизу — игрушечный, маленький, чужой. Небо — серое, вечернее, без единой звезды. Но знал — они там. За тучами. Ждут.

Диван — алый, бархатный, низкий. Кресло — напротив, такое же, как у меня, но меньше. Для неё. Или для того, кто будет говорить правду.

И бар. Забитый до потолка. Бутылки — рядами, как солдаты на параде. Бокалы — на тонких ножках, мерцающие, ждущие. В этом баре было всё — от простого виски до того, чему не знал названия.

Подошёл к креслу. Провёл пальцами по спинке — кожа была мягкой, тёплой, живой. Она помнила чьи-то руки. Варидана? Эларана? Тех, кто ждал?

Сел.

Мир замер. Кресло обняло меня — не как тюрьма, как дом. Откинулся на спинку, положил руки на подлокотники, посмотрел в окно. Город внизу горел огнями. Они были маленькими, далёкими, чужими. Но знал — где-то там, среди этих огней, она спит. Ждёт. Не помнит.

— Нравится? — спросил Варидан.

Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Его алые глаза — без зрачков, без тени сомнения — смотрели на меня с чем-то, что не мог назвать.

— Да, — сказал я.

И это было правдой.

— Ладно, — сказал я, поднимаясь с кресла. — Мы всё посмотрели. Теперь давайте к ней поедем.

Голос ровный. Спокойный. Таким отдавал приказы в Мортум-Кере. Но внутри — кипело. Ждал этого момента с тех пор, как открыл глаза в чужом холле. С тех пор, как услышал её имя. С тех пор, как понял — она здесь. Рядом. И я могу её увидеть.

— Нельзя, — ответил Эларан.

Коротко. Жёстко. Без тени сомнения.

Повернулся к нему. Он стоял у двери — белый, спокойный, с лазурными глазами, которые видели больше, чем я. Его лицо не выражало ничего. Ни жалости. Ни сочувствия. Ни желания уступить.

— Что значит «нельзя»? — спросил я. Голос стал тише. И от этого — опаснее.

Эларан выдержал мой взгляд. Не отступил. Ни на шаг. Ни на секунду.

— Реанимация, Кай, — сказал он. — Это не палата. Не гостиная. Не место, куда можно войти, когда захочется.

Он сделал паузу. Подбирал слова. Или давал мне время понять.

— Там люди, которые борются за жизнь. Её жизнь, — добавил он. — Им нужно пространство, тишина, стерильность. Каждое лишнее движение, каждый лишний звук, каждый лишний человек — это риск.

Он шагнул ко мне. Ближе. Достаточно, чтобы я чувствовал его дыхание.

— Внутри неё сейчас нет магии, — сказал он. — Нет Истока. Нет защиты, которую дают нам годы. Только тело. Только сердце. Только аппараты, которые дышат за неё.

Он сжал челюсть. Желваки заходили под кожей.

— Если туда зайдёт кто-то, чьё присутствие вызовет у неё напряжение — даже во сне, — давление может подскочить. Пульс — участиться. А потом — кровоизлияние. Остановка сердца. Всё, что мы сделали, — всё пойдёт прахом.

Смотрел на него. На его глаза, в которых не было лжи. На его руки, которые спасали жизни там, где другие уже ставили крест.

— Сколько? — спросил я. — Сколько ждать?

— Не знаю, — ответил он. — День. Два. Неделю. Месяц.

Он сделал паузу. Положил руку мне на плечо — тёплую, тяжёлую, как благословение.

— Пока врачи не скажут, что её можно переводить в обычную палату.

— А потом?

— А потом — хоть каждый день, — сказал Эларан. — Сиди рядом. Держи за руку. Говори с ней. Пой, если умеешь. Она будет слышать.

Закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул.

— Я хочу её видеть, — сказал я. Не попросил. Не потребовал. Сказал.

— Знаю, — ответил Эларан. — И ты увидишь. Но не сейчас.

Открыл глаза. Посмотрел в окно. На город. На огни. На небо, под которым она спала.

— Хорошо, — сказал я. — Я подожду.

Варидан, стоявший до этого молча, шагнул вперёд.

— Тогда поехали в наш клуб, — сказал он.

Он уже стоял у двери, пальцы на ручке, алые глаза блестели в полумраке кабинета. В его голосе не было вопроса. Только приглашение. Или приказ — но для своих.

— Тут недалеко, — добавил он. — Пару кварталов. Место для своих. Только для своих.

Кивнул.

Мы вышли из высоток.

Ночной город дышал. Влажный асфальт блестел под фарами машин, отражал неон вывесок, золотые буквы, алые всполохи. Где-то вдалеке сигналили — коротко, резко, нетерпеливо. Где-то смеялись. Где-то жили.

Сели в машины. Поехали. Кварталы мелькали за окном — чёрные стёкла, белые фасады, тени людей, которые спешили по своим делам и не знали, кто проехал мимо. Варидан вёл машину так, будто знал каждый поворот, каждую яму, каждый светофор. Он здесь жил. Пятьсот лет. Он имел право.

Остановились.

Здание было чёрным. Не матовым — зеркальным. Оно отражало улицу, огни, нас самих. Ни вывески. Ни названия. Ничего, кроме чёрной двери — тяжёлой, металлической, без ручки. Варидан вышел из машины. Подошёл к двери. Провёл пальцем по стене — там, где никто не искал бы. Дверь открылась.

— Добро пожаловать, — сказал он.

Вошли.

Внутри было темно. Не мрак — полумрак. Мягкий, текучий, живой. Свет шёл отовсюду — из пола, из стен, из потолка — но не резал глаза, не давил, не прятал. Он показывал ровно столько, сколько нужно.

Бар — во всю стену. Бутылки блестели, бокалы мерцали. За стойкой — человек в чёрном. Он не поднял головы, когда мы вошли. Только пальцы чуть дрогнули, переставляя что-то на стекле.

Диваны — низкие, чёрные, с кучами подушек. Столики — из тёмного дерева, с пепельницами, с зажигалками, с оставленными бокалами. Здесь пили. Здесь ждали. Здесь жили.

Музыка — тихая, тягучая, с басами, которые чувствовались не ушами, а грудью. Она не мешала говорить. Она помогала молчать.

— Садитесь, — сказал Варидан, указывая на дальний угол. — Здесь нас не увидят. И не услышат. Место для своих.

Сел на диван. Кожа обняла тело — мягкая, тёплая, почти живая. Рядом — Киан, который уже оглядывал зал, впитывал атмосферу, запоминал каждую деталь. Диар — напротив, прямой, спокойный, с руками, которые лежали на столе идеально ровно. Миар — в углу, слушал тишину.

Адриан уже устроился с бокалом. Марта — рядом с Локейрином. Мортифер — у стены, откуда видна была вся комната. Тейрн — рядом, молчаливый, как тень.

Варидан поднял бокал. Чёрное стекло, янтарная жидкость внутри.

— За тех, кто ждал, — сказал он.

— За тех, кто вернулся, — ответил я.

Мы выпили. Откинулся на спинку дивана. Посмотрел на потолок — чёрный, матовый, без единой лампы. Но свет был. Он шёл отовсюду.

— Хорошее место, — сказал я.

— Лучшее, — ответил Варидан. — Для своих.

Кивнул. Здесь можно было пить. Молчать. Ждать. Здесь можно было быть собой.

Музыка играла тихо. Но не для Миара.

Он слушал. Не ушами — телом. Я видел это по тому, как чуть заметно двигались его плечи в такт басам. Как его дыхание стало глубже, ровнее. Как исчезли тени под глазами — те, что появились вчера, когда город давил на него своим шумом.

— Что за музыка? — спросил он.

Голос его был тихим, почти сонным. Но в этой тишине — в этом клубе, где даже стены дышали басами, — его услышали все.

— О, этого мира, — ответил Варидан. Он сидел в кресле напротив, развалившись, с бокалом в руке. — Тут разный жанр есть. От попсы до рока. Классическая музыка, джаз, кантри. Короче, полно всего. Перечислять не буду.

Он махнул рукой в сторону бара, будто этим жестом можно было охватить всё музыкальное многообразие этого странного мира.

Миар не открыл глаз. Его голова чуть склонилась к плечу — не от усталости, а от удовольствия.

— Именно тут — что за музыка? — уточнил он.

Варидан посмотрел на него. Долго. Внимательно. Потом его губы дрогнули — в той самой, едва заметной улыбке, которую я видел всего несколько раз за пятьсот лет.

— Особый плейлист, — сказал он. — Треки направления электронной, танцевальной. Трап, дип-хаус. Много ремиксов.

Он сделал паузу. Отпил из бокала. Поставил на стол.

— То, от чего голова и тело расслабляются, — добавил он.

Тишина. Музыка заполняла пространство — не громко, не навязчиво, но плотно. Бас уходил в пол, поднимался по ногам, по позвоночнику, застывал где-то в груди, заставляя сердце биться в такт. Мелодия — тягучая, текучая, как та самая лазурная вода в купели — обволакивала, успокаивала, заставляла забыть, где ты и кто ты.

Посмотрел на Миара. Он открыл глаза. Тот, чистый, небесно-лазурный. Второй, под повязкой, не было видно — но знал, он тоже смотрит. Слушает. Чувствует.

— Мне нравится, — сказал Миар.

Тихо. Просто. Как будто не было ничего важнее этих двух слов.

Марта подняла бровь. Адриан замер с бокалом на полпути к губам. Даже Мортифер, который стоял у стены, чуть склонил голову — не удивлённо, а скорее… заинтересованно.