Абсолют. Черный ключ

— Ладно, — сказала она. — Ешьте, мальчики. И приведите себя в порядок.

— Мы всегда в порядке, — сказал Варидан, садясь наконец за стол.

— В своём, — ответила Марта.

Киан снова уткнулся в журнал. Миар закрыл глаз. Диар продолжил завтракать — с идеальной выправкой, с прямой спиной, с лёгкой, едва заметной улыбкой на губах.

Откинулся на спинку стула. За окном шумело море. За столом — жизнь. И пусть она была чужой, пусть этот мир не наш — но эти минуты. Эти разговоры. Эта помада на шее Адриана и рисунок у Варидана. Они были настоящими.

Завтрак подходил к концу. Тарелки опустели, кофе — тоже. Марта отставила чашку и смотрела в окно на море, Локейрин — на неё. Мортифер листал что-то на экране, Тейрн просто молчал. Сыновья обсуждали моторы, мотоциклы.

Сидел, сжимал пустой бокал и думал о том, что внутри — пустота. Та самая, где раньше жила магия. Где тени ворочались, подчинялись, ждали команды. А теперь — тишина.

— Эларан, — сказал я. — Когда магия вернётся?

Он сидел напротив, спокойный, с лазурными глазами, которые видели больше, чем я. Его пальцы лежали на столе — неподвижные, расслабленные. Он ждал этого вопроса. Или знал, что он придёт.

— У нас вернулась где-то через месяц, — сказал он. — Это как акклиматизация.

— Что? — спросил Киан.

Он отложил журнал и смотрел на Эларана в упор. Глаза горели — тем же огнём, что и у меня, когда впервые услышал о магии. Он хотел знать. Прямо сейчас. До последней детали.

Эларан посмотрел на него. Потом — на меня. Потом — на всех нас.

— Представьте, что вы — рыба, — начал он. — Которая всю жизнь жила в океане. В солёной воде, в привычном давлении, в знакомой температуре.

Он сделал паузу. Пальцы чуть шевельнулись — не колдовство, а жест, иллюстрация.

— А потом её выбросило в пресное озеро. Вода другая. Давление другое. Даже воздух — и тот иначе пахнет. Рыба не умирает — она адаптируется. Жабры перестраиваются. Кровь меняет состав. Тело учится жить в новых условиях.

Он обвёл взглядом комнату.

— Магия — это наша вода, — сказал он. — Мы дышали ею сотни лет. Она была в каждой клетке, в каждом вдохе, в каждом ударе сердца. А потом нас выбросило сюда. В мир, где магия есть, но она другая. Чужая. Более плотная. Или более разреженная — мы до сих пор не поняли.

Он взял чашку с зелёным чаем. Отпил. Поставил.

— Наши тела привыкли к одной среде, — продолжил он. — А оказались в другой. Им нужно время, чтобы перестроиться. Чтобы снова научиться дышать той магией, что здесь.

Тишина. Киан слушал, не перебивая. Его пальцы сжимали край стола — белые, напряжённые.

— И сколько это займёт? — спросил Диар. Голос ровный, спокойный, но в нём звенела сталь. Он хотел цифры. Сроки. Точность.

— У нас — около месяца, — ответил Эларан. — У вас может быть быстрее. Или медленнее. Организмы разные.

Он посмотрел на Киана, Диара, Миара.

— Вы моложе. Ваша магия гибче. Возможно, она вернётся раньше.

— А ты откуда знаешь? — спросил Киан. — Что именно через месяц?

Эларан усмехнулся — уголками губ, чуть заметно.

— Мы с Вариданом не сидели сложа руки, — сказал он. — Мы изучали. Следили. Записывали. А потом сравнивали — у кого когда проснулась магия. У кого — как. У кого — сколько.

— А у тебя? — спросил я.

— На тридцатый, — ответил Эларан. — Ровно.

— И как это было? — спросил Киан. Голос стал тише — почти шёпотом.

Эларан посмотрел на него. Долго. Внимательно.

— Как удар под дых, — сказал он. — Ты не ждёшь. Ты уже смирился, что магия ушла навсегда. Что ты стал человеком. Обычным, слабым, смертным. А потом — раз. И внутри что-то щёлкает. Вспыхивает. Жжёт изнутри, но не больно. И ты снова можешь дышать.

Он перевёл взгляд на меня.

— Ты узнаешь, — сказал он. — Когда это случится. Не пропустишь.

Кивнул. Слов не было.

Часы летели. Дни шли — медленно, тягуче, как смола, как тот самый виски, который мы пили в клубе. Каждое утро начиналось с вопроса: «Как она?» И каждый ответ Эларана был одинаковым: «Пока рано. Ещё сама не дышит. Ждём».

Он отправлял к ней своих людей — врачей Белого Крыла, тех, кто учился у него, кому он доверял. Они возвращались, качали головами, говорили одно и то же. Слушал, кивал, пил кофе и шёл учиться.

Без дела мы не сидели.

Диар собрал и разобрал двигатель за сутки. Сам. Никто не помогал — он не просил, да и кто бы мог? Механики, которых привёз Дин, только смотрели и открывали рты.

Двигатель лежал на столе в гараже — огромный, чёрный, с рёбрами охлаждения, похожий на сердце убитого зверя. Диар разложил детали на чистой ветоши — поршни, кольца, шатуны, коленвал, головка блока цилиндров. Каждая деталь — на своём месте, в идеальном порядке. Работал молча, не спеша, с той самой сосредоточенностью, с которой когда-то разбирал клинки в кузнице Стерна.

Когда он закончил, двигатель снова дышал.

Механик — пожилой, седой, с руками, которые помнили тысячи моторов, — подошёл к столу, посмотрел на идеально собранный агрегат и открыл рот.

— Двигатели собирают неделями, Диар, — сказал он. — Детали сушат, проверяют, подгоняют. Это не лего.

— Я знаю, — ответил Диар. — Но я не собирал. Я просто сложил обратно то, что уже было собрано. Идеально.

Он сказал это так, будто собрал карточный домик. Механик закрыл рот. Потом открыл снова. Потом покачал головой и ушёл, бормоча что-то про «чёртовых гениев».

Диар посмотрел на меня. Пожал плечами.

— Что?

— Ничего.

Улыбнулся. Он не заметил.

Дин пригнал три машины марки Audi. Седаны. Чёрные, одинаковые, как три капли масла. Стояли на площадке за домом, блестели на солнце, ждали.

— Нельзя учиться ездить на козле, если хочешь управлять лошадью, — сказал Дин.

Он похлопал по капоту одной из машин, с той самой уверенностью, какая бывает у людей, которые знают: их дело — правое.

— На этих будете учиться. Без обид.

Киан разбил машину в первый же час.

Стояли на краю учебной площадки — я, Варидан, Дин, Диар, Миар. Солнце уже поднялось высоко, асфальт плавился, пахло резиной и бензином. Киан сел за руль, выжал газ — и машина рванула с места, как раненый зверь. Через минуту мы услышали хруст.

Столб. Дым из-под капота.

Киан вылезал из смятой двери — живой, целый, только с парой царапин на лбу. Отряхнулся, посмотрел на столб, на дым, на нас.

— Я жив, — сказал он. — Всё хорошо. Пара царапин.

Он почесал затылок — виновато, по-мальчишески, хотя выглядел на двадцать пять.

Смотрел на дым, на столб, на машину, которая превратилась в груду металла. И молчал. Варидан не молчал.

— Не выжимай до одури газ, — сказал он. — Гонять будешь, когда почувствуешь машину. Её габариты. Как она плывёт. Агрессия тут не нужна.

Киан кивнул.

— Понял, — сказал он.

— Понял он, — вздохнул Дин.

Диар будто родился с рулём в руках.

Он сел в машину, поправил зеркала, пристегнулся — всё как учили. Нажал на газ плавно, машина тронулась без рывка. Он чувствовал её — каждую деталь, каждый шов, каждую передачу. Знал, когда нажимать на тормоз, как входить в повороты, как плавно замедляться, чтобы не врезаться в стекло.

Киан тормозил именно так — и пару раз впечатывался лбом в панель. Диар — никогда.

— У тебя талант, — сказал Дин.

— Нет, — ответил Диар. — Я просто прочитал инструкцию.

Он посмотрел на меня. Кивнул.

У меня было как у Диара.

Всё просто. Всё легко. Понял эту систему сразу — как только Диар дал мне прочитать технический паспорт на машину. Схемы, цифры, характеристики — они не пугали, не давили. Они объясняли. Двигатель оказался проще, чем заклинание. Трансмиссия — понятнее, чем плетение портала. Колёса, тормоза, подвеска — всё имело название, всё имело функцию, всё можно было понять.

Сел за руль. Выехал на площадку. Сделал круг. Второй. Третий.

Киан смотрел на меня с завистью.

— Как у тебя получается? — спросил он.

— Я читал.

— Я тоже читал, — сказал Киан.

— Ты читал журнал про мотоциклы, — сказал Диар.

— И что?

— И это другая инструкция.

Киан задумался. Потом пожал плечами.

— Ладно, — сказал он. — Буду учиться.

Миар просто наблюдал.

Стоял в стороне, под деревом, с повязкой на глазу и чашкой чая. Не садился за руль. Не просил инструкцию. Просто смотрел.

— Ты не хочешь попробовать? — спросил я его.

— Хочу, — ответил он. — Но не сейчас. Сначала пойму, как это работает.

— Ты поймёшь быстрее, если сядешь.

— Нет, — он покачал головой. — Я пойму быстрее, если посмотрю. Потом — сяду.

Не спорил. Он знал лучше.

Вечером сидели на террасе.

Киан с бокалом, Диар с книгой про двигатели внутреннего сгорания, Миар с чаем. Я — с виски и мыслями о ней.

— Завтра поедем в больницу? — спросил Киан.

— Да.

— Эларан сказал, что скоро можно будет переводить в палату.

— Знаю.

— Ты будешь сидеть с ней?

— Каждый день.

Киан кивнул. Диар поднял голову от книги.

— Мы тоже.

— Знаю.

Мы смотрели на море. Волны шумели. Где-то внизу, в гараже, дышал двигатель — собранный руками Диара. Где-то на площадке стояла разбитая Audi — памятник нетерпению Киана. Где-то в доме Миар закрыл глаза и слушал то, что не слышали мы.

А где-то, в белой палате, под мёртвым светом, она ждала. Дышала за неё машина. Но скоро — она сама. Скоро.

— Её переводят в палату сегодня, — сказал Эларан.

Голос его был ровным, спокойным, но я слышал — под этой ровностью что-то дрожало. Облегчение. Или напряжение. Или и то, и другое.

Я поднял голову от чашки с остывшим кофе.

— Через два часа быть в больнице, — добавил он.

— В Белое Крыло её можно перевести? — спросил я.

Эларан покачал головой. Его глаза — те самые, что видели тысячи смертей и десятки воскрешений — смотрели на меня без жалости. Только правда.

— Пока нет, — сказал он. — Она слишком слаба. Давление нестабильно, сердце работает с перебоями. Любая транспортировка — даже в машине скорой помощи — это стресс для организма. Дорога, вибрация, смена положения, смена воздуха. В её состоянии это может спровоцировать спазм сосудов или остановку дыхания.

Он сделал паузу. Сжал челюсть — желваки заходили под кожей.

— Иммунитет почти нулевой. Она уязвима к любой инфекции. В «Белом Крыле» стерильно, но сам переезд — это контакт с новыми поверхностями, новыми людьми, новыми бактериями. Если подхватит что-то прямо сейчас — мы можем её потерять.

Он перевёл дыхание. Глубоко. Ровно.

— Ей нужен покой, Кай. Абсолютный. Минимум движений, минимум внешних факторов. Она должна просто лежать и восстанавливаться. Всё остальное — потом.

Он посмотрел на меня. Без тени сомнения.

— Не переживай, — добавил он. — Мои врачи каждый день будут приезжать. Будут наблюдать, контролировать каждый показатель. Как только её состояние стабилизируется — переведём.

Кивнул.

Покой. Ей нужен покой. А я — сжимающий и разжимающий кулаки — вряд ли смогу его дать. Но попробую.

Город за окном мелькал разноцветными пятнами — неон, стёкла, лица, которые не запоминал. Киан сидел рядом, смотрел на дорогу, и его пальцы барабанили по колену — быстро, нервно, как дробь.

— Не нервничай, — сказал я.

— Я не нервничаю, — ответил он.

— Ты барабанишь.

— Это не нервы. Это ритм.

Не стал спорить.

Мы встали у отделения реанимации.

Те же белые стены. Тот же мёртвый свет. Тот же запах — антисептики, стерильность, надежда, которая притворяется спокойствием.

Киан ходил туда-сюда. Шаг вправо. Шаг влево. Разворот. Снова вправо. Глаза горели — тем же огнём, что и у меня, когда ждал её триста лет.

— Киан, не мельтеши, — сказал Диар.

Он стоял у стены. Его лицо было спокойным — слишком спокойным. Но видел — его пальцы сжимали ручку портфеля с такой силой, что кожа трещала.

— Не могу, — ответил Киан. — Не могу, брат.

Марта поправляла манжеты пиджака. Тридцатый раз за несколько минут. Чёрный пиджак, белая блузка, идеальная посадка — но пальцы её дрожали.

— Ты порвёшь ткань, — сказал Локейрин.

— Посмотрю я на того, кто посмеет сказать мне об этом, — ответила Марта, не поднимая головы.

Локейрин усмехнулся — уголками губ, чуть заметно. И продолжил читать газету. Но видел — его глаза не двигались по строчкам. Он смотрел в одну точку. Ждал.

Тейрн и Мортифер стояли как скалы. У стены. С прямой спиной. С лицами, на которых не дрогнул ни один мускул. Тейрн смотрел в окно — на море, которого не было видно. Мортифер — на дверь реанимации. Не говорили. Не двигались. Просто — были. И их присутствие было тяжелее, чем у любого оружия.

Адриан прилёг на два стула, положив голову на сумку. Выглядел так, будто спал — но его глаза смотрели в потолок. Не мигая.

— Адриан, — сказал Варидан.

— Да?

— Ты и правда спишь?

— Нет. Думаю.

— О чём?

— О том, сколько помады осталось на моей шее.

— Ещё полно, — сказал Варидан.

— Хорошо.

Он закрыл глаза.

Варидан кому-то что-то писал на телефоне — быстро, зло, пальцы летали по экрану. Его глаза сузились, челюсть сжата. Не спрашивал, кому и зачем. Он скажет сам, если нужно.

Эларан стоял у двери реанимации, смотрел на часы. Как статуя. Неподвижный, с глазами, которые видели то, что не дано видеть нам.

— Сколько? — спросил.

— Двадцать три минуты, — ответил он, не глядя на циферблат.

Кивнул. И продолжил сжимать и разжимать кулаки.

Киан наконец остановился. Встал у окна, прижался лбом к холодному стеклу. Его дыхание запотевало поверхность, оставляло следы.

— Почему так долго? — спросил он.

— Потому что она ещё не готова, — ответил Диар.

— Она готова. Она всегда готова.

— Не сейчас, Киан.

— А когда?

Диар не ответил.

Смотрел на дверь. Белую. Гладкую. Мёртвую. За ней была она. И через двадцать три минуты — или двадцать две, или двадцать одну — я её увижу.

Ровно двадцать три минуты двери реанимации открылись.

Мы замерли. Все. Даже Киан перестал дышать. Даже Марта — поправлять манжеты. Даже Адриан сел на своих сдвинутых стульях.

Гробовое молчание. Не слышал ни своих шагов, ни чужого дыхания, ни тиканья часов на стене. Только сердце — оно билось где-то в горле, тяжело, неровно, как тогда, в замке, когда она сказала «останься».

Выходили медсестры и врач от Эларана. В белых халатах, с лицами, на которых читалась усталость. Или облегчение. Или и то, и другое.

Они катили каталку.

Она лежала на ней. Под белой простыней. В больничной сорочке — тонкой, чужой, не её. Глаза закрыты. Но я видел — она дышит. Сама. Медленно, едва заметно, но дышит. Грудь поднималась и опускалась — ровно, спокойно, как у спящей.

Веки не дрожали.

На ней была кислородная маска — прозрачная, пластиковая, она закрывала половину лица. Пар внутри — её дыхание — оседал на стенках, превращался в капли.

Её руки. Они лежали поверх простыни — бледные, тонкие, с царапинами. Красные следы, свежие, ещё не зажившие. На лбу — синяк, желто-фиолетовый, с размытыми краями. На шее — ссадина, будто кто-то провёл ногтем. Везде следы. В её руку была вставлена капельница. Тонкая игла, прозрачная трубка, пластиковый пакет с жидкостью, которая капала — раз, два, раз, два — отсчитывала секунды.

Смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Она была красивой. Даже такой — бледной, в синяках, с маской на лице. Даже сейчас.

Кто-то сзади выдохнул. Кто-то шагнул вперёд. Не знал, кто. Не смотрел. Смотрел на неё. На Аду. На свою… ту, кого ждал триста лет. И не мог вымолвить ни слова.

Медсёстры покатили каталку дальше — в палату, в коридор, в новую жизнь.

Мы пошли следом. Не толпой. Не строем. Просто — все. За ней.

Вошли в палату. Она была большой — не той, казённой пустотой, которая давит на плечи, а какой-то странной, почти домашней свободой. Два дивана — глубоких, чёрных, с мягкими подушками. Три кресла — таких же, в углах, у окна, у двери. Тумбочки — светлое дерево, на них уже стояли салфетки, стакан с водой, какие-то бумаги.

И кровать. Большая. Белая. С мягким матрасом, который чуть прогнулся бы под тяжестью тела. Металлические перила — подняты, как крылья, готовые принять.

Медсёстры уже были внутри — белые халаты, быстрые руки, тихие голоса. Они включали аппараты — те самые, пищащие, мерцающие, считающие её дыхание. Застилали кровать — простыни хрустели, пахли стерильностью и чем-то ещё, чему нет названия.

Одна из медсестёр подняла голову.

— Нужна помощь мужчин.

Вышел первый. Не спросил, кто ещё. Не оглянулся на сыновей, на Марту, на Варидана. Просто шагнул вперёд, как тогда — на поле боя, когда не было времени на раздумья.

— Что нужно делать? — спросил я. Голос был чужим. Хриплым. Неузнаваемым.

— Аккуратно взять и переместить её на кровать, — ответила медсестра. — Без резких движений.

— Я помогу, — сказал Эларан.

Он встал рядом. Его глаза смотрели спокойно, без жалости, без страха. Только правда.

— Ты голову, — сказал он. — Я ноги. Остальные — середину.

Он объяснил, что делать. Куда класть руки. Как поднимать. Как переносить. Слушал, кивал, запоминал — но внутри была только одна мысль: не сделать больно. Не причинить боль. Не сломать.

Мы переложили её.

Держал её голову — осторожно, почти невесомо. Мои пальцы коснулись её волос — чёрных, мягких, живых. Они пахли больницей, лекарствами, чужим шампунем. Но под этим — чем-то своим. Тем, что помнил.

Она была лёгкой. Слишком лёгкой. Как будто её тело осталось там, в прошлом, а здесь — только тень, только обещание.

Мы опустили её на кровать. Матрас прогнулся под тяжестью — и услышал, как она выдохнула. Тихо. Почти неслышно. Но услышал.

— Пока все присядьте, — сказал врач от Эланара. — Мы подключим аппараты.

Они начали. Эланар направлял. Говорил коротко, чётко, как командир на поле боя. Что куда. Какой провод. Какой датчик. Медсёстры слушали, кивали, делали.

Аппараты запищали — ровно, мерно, успокаивающе. Пульс. Давление. Кислород. Цифры бежали по экранам, и не понимал их, но Эланар кивал — значит, всё хорошо.

Сел на диван. Рядом — Киан. Напротив — Диар. Миар — в углу, у окна, прислонившись плечом к стене.

Марта стояла у изголовья — её пальцы сжимали спинку кровати. Локейрин — рядом. Адриан и Варидан — у двери. Тейрн и Мортифер — по бокам, как стражи.

Тишина. Только писк аппаратов. Только её дыхание.

Смотрел на неё. На её лицо — бледное, спокойное, без морщин. На её губы — сухие, потрескавшиеся. На её веки — они не дрожали.

Она спала. Но дышала сама. И это было главным.

Эларан закончил. Подошёл ко мне. Положил руку на плечо — тёплую, тяжёлую, живую.

— Теперь только ждать, — сказал он. — Она очнётся. Не сегодня — завтра. Не завтра — через неделю. Но очнётся.

Кивнул. Слов не было.

Мы сидели в палате. Кто-то пил кофе. Кто-то смотрел в окно. Кто-то просто молчал.

Диар начал говорить.

Он стоял у кровати, прямой, как струна. Его лицо было спокойным — слишком спокойным для тех, кому семнадцать лет опыта и двадцать пять внешности. Но голос — голос дрожал. Чуть-чуть. На грани слышимости.

— Мам, — сказал он. — Мы тут. С тобой.

Слова падали в тишину, как камни в воду. Тяжёлые. Медленные. Каждое — с душой.

— Мы все, — продолжил он. — Кроме дедушки, тётушек и ребят. Нас всех сюда перекинуло вместе с тобой.

Он замолчал. Сглотнул. Видел, как его адамово яблоко дёрнулось.

— Тут есть жители Аурэль-Лара и Мортум-Кера, — добавил он. — Их ещё тогда переместило порталом.

Он замолчал. Перевёл дыхание. И вдруг — его голос стал другим. Живым. Почти радостным.

— Мам, тут машины, — сказал он. — Мотоциклы, светофоры, вертолёты.

Он говорил, и его глаза горели — тем самым огнём, который видел, когда он смотрел на двигатель. На металл. На то, что поёт.

Киан шагнул вперёд.

— Мам, я научился водить, — сказал он. — Почти. Один столб я снёс, но это потому, что машина не слушалась. А я её чувствую. Как тебя. Как братьев. Как отца.

Он запнулся. Почесал затылок.

— В общем, я хочу мотоцикл. Тот, который ты бы одобрила.

Миар подошёл последним. Он двигался бесшумно — как всегда. Не касался кровати, не брал её за руку. Просто стоял рядом.

— Мам, — сказал он тихо. — Всё будет хорошо.

И в этой фразе — короткой, простой, без пафоса — было больше силы, чем в любом заклинании. Потому что Миар не говорил «будет хорошо» просто так. Он видел. Он знал. Он чувствовал.

Мы все потянулись. Кто-то садился на край кровати. Кто-то брал её за руку. Кто-то просто стоял рядом и смотрел.

Марта погладила её по волосам — осторожно, как мать, хотя не была ею.

Адриан присел на корточки у кровати и зачем-то поправил простыню.

Варидан стоял у изголовья, сложив руки на груди, и смотрел на неё так, будто она была его дочерью.

Локейрин, Мортифер и Тейрн не говорили. Они стояли у стены — молчаливые, неподвижные, как скалы. Но я видел — их пальцы сжимались в кулаки. Их глаза смотрели на неё. И это было громче любых слов.

Сидел на диване и смотрел на эту картину. Мои сыновья — её сыновья — говорили с ней, хотя она не слышала. Мои друзья — её друзья — стояли рядом, хотя не могли помочь. А она — лежала, бледная, в кислородной маске, с капельницей в руке, и дышала. Сама. Медленно. Тяжело. Но сама.

— Выйдите все, — сказал Эларан.

Голос его был тихим, но услышал. Мы вышли. Все. Я — последним. Перед дверью обернулся.

Она лежала на белой кровати, под белой простынёй, с маской на лице. Аппараты пищали, считали, следили. А я смотрел и не мог отвести взгляд.

— Мы здесь, — прошептал я. — Мы все. Ты не одна.

Дверь закрылась. Прислонился лбом к холодной стене и закрыл глаза. Она не слышит. Но когда-нибудь — услышит.

Эларан вышел — бесшумно, как всегда, но почувствовал его присутствие раньше, чем увидел. Он закрыл за собой дверь — плотно, без щели. В коридоре пахло антисептиком, стерильностью и чем-то ещё, чему не знал названия.

Все повернулись к нему. Киан — замер на полуслове. Марта — перестала поправлять манжеты. Адриан — сел на стуле, который до этого служил ему лежанкой.

Эларан обвёл нас взглядом — спокойным, безжалостным, как у врача, который знает: правда лечит лучше утешений.

— В день — не больше пятнадцати минут, — сказал он. — Это максимум.

Он сделал паузу. Лазурные глаза остановились на мне.

— И по два-три человека, — добавил он. — Не больше.

— Почему? — спросил Киан. Голос его дрожал — он не скрывал этого.

— Воздух от вас вибрирует, — ответил Эларан. — Вы — магические существа. Даже со спящей силой, даже без активных заклинаний. Ваша энергия — она есть. Она чувствуется. Она давит.

Он перевёл дыхание. Провёл пальцем по переносице — жест усталости, который видел у него впервые.

— Её тело сейчас — это тело человека, — сказал он. — Ослабленное, израненное, без защиты. Оно не справляется с вашим присутствием. Даже если вы просто стоите рядом.

Тишина. Даже Киан не нашёл, что сказать.

— Ей нужен покой, — продолжил Эларан. — Ей нужно, чтобы воздух вокруг неё был чистым, спокойным, без колебаний. Пока она не наберётся сил.

Он посмотрел на дверь — за которой она лежала, дышала, ждала.

— Как только состояние будет лучше, — добавил он, — сможете хоть ночевать тут. Но пока — рано.

Он замолчал. Никто не спрашивал, сколько это будет «рано». Никто не хотел знать ответ.

— Поняли? — спросил он.

— Поняли, — ответил я за всех.

Эларан кивнул. И ушёл — в палату, к ней, к аппаратам, к тишине.

Мы остались в коридоре.

Киан сел на пол, прислонился спиной к стене, закрыл глаза. Диар стоял, смотрел в одну точку, и его пальцы сжимались и разжимались в такт её дыханию — которое мы не слышали, но чувствовали. Миар закрыл глаза и просто слушал — что-то, чего не слышали мы.

Марта отошла к окну. Локейрин — за ней.

Адриан лёг на стулья — снова.

Варидан смотрел в телефон, но я видел — его пальцы не двигались.

Тейрн и Мортифер стояли как скалы.

Сел на подоконник.

Пятнадцать минут. Два-три человека.

Дверь открылась снова. Эларан вышел — и увидел: он устал. Не телом — телом древний целитель не устаёт. Душой. От нас. От нашего молчания. От того, что мы стоим в коридоре, как надгробья, и дышим воздухом, который ей не нужен.

Он посмотрел на нас. На Киана, который так и сидел на полу. На Марту, застывшую у окна. На Адриана, который уже успел уснуть на двух стульях. На меня — на подоконнике, с пустыми руками и пустой головой.

— Вы чего тут? — спросил он.

Голос ровный, но под этой ровностью что-то кипело.

— Езжайте домой, — сказал он. — Ну или куда-нибудь. Не стойте столбами.

Никто не двинулся.

— Завтра придёте, послезавтра, — добавил он. — Всё. Идите.