Полукровка и Чистокровный

— С тобой всё нормально? — спросил он, и в голосе его не было ни насмешки, ни раздражения — только настороженная забота, от которой хотелось одновременно и оттолкнуть его, и прижаться ближе.

Не найдя сил на слова, я лишь кивнула, чувствуя, как гулко стучит сердце где-то у самого горла.

— Послушай, я всё объясню, но чуть позже. Сейчас нужно сообщить всем, что ты — полукровка. Иначе эти головокружения навредят тебе — я снова кивнула, ощущая себя донельзя разбитой, будто из меня выкачали все силы.

— Где тут ванная? — голос прозвучал хрипло, будто я долго кричала. Мне срочно нужна была холодная вода — перед глазами всё ещё плыло, а кожа горела, будто меня держали слишком близко к огню.

— Вверх по лестнице, потом направо. Проводить? — предложил он, и в его вопросе не было подвоха, только искренняя готовность помочь.

Я покачала головой, боясь, что если заговорю, голос сорвётся:

— Нет.

Поднимаясь по ступеням, я цеплялась взглядом за детали, пытаясь заземлиться: за аккуратные плинтусы, за едва заметные бра на стенах, за тонкую полоску света, пробивавшуюся из-под одной из дверей. На втором этаже воздух казался чуть более прохладным и пах воском для паркета.

Ванная комната оказалась безупречно чистой, с белоснежной сантехникой, большим зеркалом, в котором моё отражение выглядело чужим и бледным, и стеклянной душевой кабиной, сверкавшей так, будто её только что отполировали. «Сам убирается или есть домработница?» — мелькнула нелепая мысль, и я невольно усмехнулась сквозь тревогу: даже в такой ситуации мозг цеплялся за бытовые мелочи, лишь бы не думать о главном.

Подойдя к раковине, я вдруг ощутила странную невесомость, будто гравитация на мгновение ослабла. Всё вокруг задрожало мелкой дрожью, а в следующую секунду со всех сторон хлынула вода — из крана, из душевой лейки, даже из вентиляционного отверстия сочились капли. Я промокла до нитки в считаные секунды, платье прилипло к телу, волосы повисли мокрыми прядями, а по спине побежал холодок, от которого зубы непроизвольно застучали.

Я в ужасе уставилась на свои руки — они дрожали, но вода продолжала литься, будто подчиняясь кому-то невидимому.

«Я! Это я делаю!»

В ванную ворвался Крис. Он замер на пороге, окидывая меня взглядом с головы до ног. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? страх? — но он быстро взял себя в руки.

— Кхм... У меня нет женской одежды, но можешь взять что-нибудь из моего, — произнёс он, и было видно, что ему самому неловко: он слегка переминался с ноги на ногу и старался не задерживать взгляд на мне.

Я густо покраснела, ощущая, как жар поднимается от шеи к самым ушам, — в жизни не попадала в подобную ситуацию.

— Э-э-э... Спасибо. Я... — начала было я, но слова застряли в горле. Он, кажется, понял всё без слов.

— Сейчас принесу, — сказал Крис и, чуть помедлив, вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

— Боже, как стыдно! — вырвалось у меня, и я закрыла лицо руками, будто это могло спрятать моё смущение. И, конечно, именно в этот момент он вернулся.

— Ничего страшного, — спокойно ответил он, протянул полотенце и чёрную рубашку, аккуратно сложенную, с едва заметным запахом стирального порошка и чего-то чисто мужского, терпкого.

Я беззвучно стукнула себя по лбу: «Ну вот, тупица!»

Сняв мокрое платье и колготки, я сначала вытерлась, а после надела его рубашку. Она оказалась длинной, почти до колен, и пахла тем самым терпким запахом, который теперь почему-то не казался чужим. Но от этого было не легче. «Вчера только познакомились, а сегодня я расхаживаю по его дому в его одежде!» Я просидела в ванной ещё несколько минут, собираясь с духом и прислушиваясь к звукам за дверью: к приглушённым шагам, к тихому гулу, который, казалось, шёл откуда-то из глубины дома.

— Кхм-кхм, — послышалось из-за двери, и я вздрогнула, будто меня поймали за чем-то постыдным.

«Так, не краснеть! Не краснеть!» — мысленно приказала себе, глубоко вдохнула и медленно вышла. Крис на мгновение задержал на мне взгляд, потом поспешно опустил глаза, будто испугался собственной реакции.

— Э-э... Спускайся вниз. Ты, наверное, голодна, — сказал он, и в его голосе снова прозвучала та самая забота, от которой хотелось и плакать, и злиться одновременно.

Я молча прошла мимо, чувствуя, как горят щёки, и стараясь ступать ровно, чтобы не выдать, насколько мне неуютно.

Кухня поражала простором и чистотой. Свет лился из больших окон, отражаясь в глянцевых фасадах шкафов; на столешнице из тёмного камня стояли аккуратные баночки со специями, а в воздухе витал лёгкий аромат ванили. Сев за стол, я машинально одёрнула рубашку — та всё равно казалась чужой, будто я надела костюм для чужой роли.

Крис встал у плиты; я не сразу поняла, чем он занят, пока в воздухе не поплыл аппетитный запах блинчиков, тёплый и уютный, словно из далёкого детства, когда ещё казалось, что всё можно исправить парой горячих блинов с вареньем. Живот предательски заурчал, и я невольно прижала руку к нему, будто это могло заглушить звук.

Он повернулся, держа в руках тарелку с румяными блинами, края которых слегка хрустели, а середина была мягкой и пышной. Я поспешно сделала вид, будто разглядываю узор на скатерти, — лишь бы не выглядеть испуганной и жалкой.

— Ты обещал всё объяснить, — напомнила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало.

— Объясню после того, как поедим, — ответил он, и в этом ответе было что-то успокаивающее: будто сначала нам нужно вернуть себе хоть каплю нормальности, прежде чем погружаться в безумие. Откровенно говоря, я была даже рада отсрочке — словно перед прыжком в ледяную воду дали минуту, чтобы перевести дух.

Мы принялись за еду. Я щедро полила блины шоколадным соусом — от одного запаха становилось чуть спокойнее, а первый кусочек и вовсе заставил забыть обо всём на несколько секунд: тепло, сладость, знакомый вкус, который будто возвращал меня в реальность.

— Не думала, что ты умеешь готовить, — призналась я, стараясь говорить непринуждённо, хотя получалось натянуто.

— Я много чего умею, — усмехнулся он, и в этой усмешке было столько скрытого смысла, что мне стало не по себе: сколько ещё всего он умеет, о чём я пока даже не догадываюсь?

Я хотела спросить, но в этот момент в дверь постучали. Звук был негромким, но от него сердце ухнуло куда-то вниз. Крис встал, и его лицо мгновенно стало серьёзным. «Вот черт! Придут его друзья, а тут я в его рубашке!»

— Никуда не уходи. Я сейчас, — бросил он и направился к входной двери.

— Ладно, — ответила я, когда он уже ушёл, и мой голос прозвучал жалко и тихо в этой большой кухне, где уют вдруг показался хрупким и ненастоящим.

А потом до меня донёсся знакомый голос, от которого кровь заледенела, а все попытки успокоиться рассыпались в прах:

— Мы пришли за Александрией!

«Блин! Что они тут забыли?!» — мысль пронеслась острой иглой. Я вскочила, лихорадочно оглядываясь в поисках укрытия, будто могла раствориться в воздухе или спрятаться за гладкой поверхностью столешницы.

— Что здесь происходит?! Почему...

На кухню влетела мама. На мгновение она застыла, окидывая меня взглядом с ног до головы. Её глаза расширились — она увидела рубашку, мои мокрые волосы, моё растерянное лицо. В её взгляде читалась целая гамма чувств: шок, недоверие, обида, гнев — всё сразу, так плотно, что казалось, воздух между нами загустел.

Следом появилась тётя Джинджер. Она стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с холодным торжеством. Будто она давно ждала этого момента. Её губы растянулись в тонкой, почти незаметной усмешке, и я поняла: она не просто пришла за мной. Она пришла, чтобы увидеть моё унижение.

Крис шагнул вперёд, заслоняя меня:

— Это не то, о чём вы подумали...

Но мама не дала ему договорить. Её голос сорвался на крик, резкий и пронзительный, как удар хлыста:

— Александрия!

“Мне конец” – промелькнуло в голове, и в этот миг весь мой мир раскололся надвое, на ту жизнь, где я была обычной школьницей и невидимкой в семье и на эту, где люди оказались демонами, а я сама какой-то волшебницей, которую хотят сожрать, то демоны, то собственные родственники, просто чудно.