Игры двойников

6

К тому времени, как я добрался до Проспекта и устроился среди других зрителей у самого стекла с видом на военный космодром. Сверкающая нанопыль витала над космодромом и внутри Проспекта, передавая в миражи грависвязи происходящее.

Миражный памятник живым и погибшим покорителям космоса сверкал яркими красками на границе военного и гражданского космодромов. Призрачный обелиск сиял в высоте глубоким синим светом, а золотистая фигура космонавта на вершине подняла руку в приветствии звездам. Другая фигура, мерцая лиловыми отсветами у подножия обелиска, склонила голову в сдержанной скорби – напоминала о погибших. Я видел этот памятник еще десять лет назад, но сегодня в нем появилась какая-то особая ясность и величие. Должно быть, я смотрел на него другими глазами. Или генерал-лейтенант распорядился поставить новый аккумулятор на миражный генератор памятника.

В движении на космодроме наметился порядок. Над центром зависли пилотируемые перехватчики, ведущие за собой по два-три беспилотных. Плазмоидные орудия с их плоскими щелями-дулами, шагающие танки на высоких складных ногах, лазерные самоходные пушки, сложившие крылья и застывшие в метре над поверхностью – все построились напротив памятника. Рядом перестраивались модули управления с торчащими во все стороны оптическими генераторами и клубящимися миражами. Миражи убедительно изображали танки и пушки, чтобы ввести в заблуждение противника.

Один из модулей повернулся к миражному памятнику, новое изображение смешалось с его миражом, и в поднятой руке верхней фигуры засверкала золотом миражная кружка с пенящимся пивом. Модуль обошел памятник на своих шести ногах, как земной жук, но мираж продолжал держаться в новом виде. Насколько я знал, высшим шиком в таком случае считалось пройти весь парад вдоль Проспекта и, не сдвинув, удержать кружку на памятнике до конца. Десять лет назад рассказывали даже, что Хантер делает вид, будто ничего не заметил, если пивной мираж до конца парада устоит на руке памятника неподвижно, но устраивает разнос с официальным выговором за нарушение дисциплины, если кружка хоть раз дрогнет.

На мгновение дорожка Проспекта ушла у меня из-под ног – это взлетели перехватчики с гравидвигателями, рассыпая вокруг себя в черноте космического неба ярко сверкающие облачка нанопыли – красные, зеленые, серебристые. Следом полетели фигурные миражи с гербом Союза Северного Полушария и эмблемой Галактического Арбитража – перекрещенными разноцветными орбитами.

Облачка красящей нанопыли поплыли по Проспекту, то и дело опускаясь к зрителям. Девочка-подросток нырнула под моим локтем, стараясь подставить перчатку экзоскелета под красное облачко и таща за собой брата-дошкольника, а тот уже разглядывал зеленую отметину на рукаве. Теперь красящие микрочастицы будут до завтра разыскивать свои облака, но если зрители унесут их домой, то и не найдут. Золотое облачко, сверкая, опустилось на рукав моего «Берсерка». Десять лет назад оплеуха от отца за испорченную вещь была бы мне обеспечена, но теперь я не стал стирать случайный подарок.

Дорожка снова качнулась под ногами. «Смотрите, «Дмитрий Донской»!» Зрители закрутили головами, глядя в черноту неба. Из-за зеленого бока Виты выплыл серебристый с красными полосами шар базового корабля. Десять лет назад такого не было. В те времена единственный базовый корабль Дубля, «Лондон», не участвовал в праздничных развлечениях. То ли Хантер экономил энергию, то ли пилоты старика «Лондона» не желали заниматься сомнительным пилотажем в тридцати километрах от поверхности. Стайка из пяти красно-серебряных катеров вылетела из открывшихся шлюзов на сверкающих боках «Донского», каждый выпустил десяток перехватчиков, ведущих за собой облачка разноцветного блеска. Перехватчики закружились вокруг катеров, катера начали вращение вокруг корабля, как спутники вокруг планеты, а сам «Дмитрий Донской» торжественно летела среди звезд. Дорожка так и прыгала у меня под ногами – гравидвигатели у корабля и катеров были сильные. Следом за «Донским» появился синий с золотом «Витязь» и проделал все то же самое, а потом оба корабля скрылись за горизонтом.

По полю космодрома пошли пехотинцы в экзоскелетах. Первыми – бойцы гарнизона в пленочных экзоскелетах вроде моего «Берсерка», годных только для того, чтобы облегчать движение. За ними – спасатели из Галактической Спасательной Службы в усиленных двадцатикилограммовых «Центурионах» с двумя двигателями на спине и космическими базуками на плече. Это оружие только так называлось – на самом деле они били не гранатами, как старинные базуки, а тирококсовыми патронами, зато эффект был как от классической гранаты. Последними шагали десантники в трехметровых «Легионерах» с двумя парами двигателей – не бойцы, а человекообразные перехватчики.

Зрители в экзоскелетах с откинутыми шлемами смотрели на парад из-за золотистого стекла Проспекта, а полностью одетые стояли на дорожке вдоль посадочного поля. Я встал у стекла, а вокруг меня не стихали разговоры. Все всех знали, у всех среди идущих в колоннах были родственники, друзья и знакомые.

– Смотри, смотри, вон отец пошел!…

– Вон там ребята с «Витязя»… Роби на танке поехал, видели?

– Смотри, сын твой со знаменем идет! Бенни, ты куда пошел? Потеряешься…

У меня там не было никого, а Славка, которую я всей душой желал видеть, только что пролетела в двухстах метрах от Дубля. Да и хотела ли она, чтобы я ее видел?

Последней прошла пожарная охрана, и парад закончился. Военная музыка сменилась новыми песнями, но по-прежнему грохотала на весь Дубль. Зрители начали шумно расходиться. Кто-то во весь голос поздравлял тетушку с праздником по грависвязи, кто-то пытался перекричать музыку, договариваясь о встрече, кто-то подпевал военному маршу. Участники парада, прошедшие первыми, уже поставили на места свою технику, сняли экзоскелеты, и теперь вливались в поток гуляющих ручейком сине-золотых парадных мундиров. На фоне черного неба мелькнула среди далеких звезд яркая красноватая звездочка, замедлила ход, зависла где-то над пассажирским космодромом и начала снижаться. Что за пассажирский рейс в такой день? Впрочем, к праздничному обеду на Дубле эти пассажиры прекрасно успеют.

Кто-то подхватил меня под локоть сзади и остановил. Что такое? Старый человек в гражданском экзоскелете смотрел на меня на меня из-за пленки шлема и улыбался, топорща пышные усы.

– Ну, здравствуй, уникальный пациент, оскольчатый перелом мыщелков! Пойдем-ка прямо сейчас со мной в больницу!

Но это же доктор Григорьев! Тот самый, который работал еще с моим дедом на Регдонде и лечил меня в ночь начала войны! Как он меня узнал? А я-то думал, что старый врач, работавший еще с моим дедом на Регдонде, не запомнил меня! Впрочем, еще дед говорил, что Григорьев – специалист по уникальным случаям, а уникален для него каждый.

– Но зачем мне в больницу, доктор?

– Затем, что потом я тебя не поймаю, а я хочу посмотреть на свою работу.

7

Больница была рядом – прозрачный купол со стерильно белыми палатами, многорукими медицинскими роботами и бесконечными коридорами. В последний раз я был здесь во время войны. Для кого-то война – это сражения и подвиги, для кого-то – труд и горе, а для меня – синий пузырь с регенератором на сломанном локте, темные больничные коридоры, невесомость и запах канализации.

Неужели это было здесь – в коридоре с белыми блестящими стенами? Горький дым горящего пластика – где-то загорелись световоды, истерический крик кого-то из лежачих больных в хирургии, холодные ручки передвижного морфоместа, на котором стонал и хрипел старик-сердечник. А потом – жгучая боль в сломанном локте, зеленые вспышки аварийного освещения, золотистая пелена беспамятства перед глазами – это тоже было здесь? И это здесь плавало облаком в невесомости и темноте содержимое отказавшего канализационного пресса, а я разгребал ее и пытался наглухо закрыть герметическую дверь шлюза перед уцелевшим концом коридора.

В этом конце была дверь в операционную и процедурную. Закрыв дверь перед облаком грязи, можно было снять шлем и дышать, хотя в воздухе все равно оставался неистребимый запах канализации, принесенный больными на экзоскелетах. Снять их доктор Григорьев разрешал только во внутреннем шлюзе, перед самой операцией. А после нее я вместе с другими ходячими больными сидел на полу в гнусно пахнущем коридоре напротив операционной и смотрел мутные миражи с техническими записями, которые нелегально скачал на чей-то мощный микрокомп из военного локатора. Как их удалось скачать в ту ночь, я и сам не понял, но и ходячие больные, и врачи то и дело выскакивали в коридор узнавать новости, а новости с каждой минутой становились все страшнее. Катеров гарнизона Дубля становилось все меньше, перехватчики «Лондона» гибли один за другим, а каутильский флот как будто не убывал, и на смену сбитым катерам приходили все новые и новые.

Огромный шар «Лондона» в одиночку отбивался от двух кораблей каутильцев, но энергии у него оставалось все меньше и меньше. Радужные переливы щита вокруг старого «Лондона» становились все слабее, а разряженные деструкторы Дубля ничем не могли ему помочь. В космосе летали камни, листы регдондитовой обшивки и обломки взорванных двигателей. Катера Дубля и «Лондона» пытались отвлечь внимание каутильцев от базы до прихода помощи, но нападающих было слишком много. Помощь уже шла, с Седьмой базы Второго кольца летел к Дублю базовый корабль «Дмитрий Донской». Он был мощнее не только старика «Лондона», но и двух каутильских кораблей вместе взятых, но сможет ли продержаться Дубль до его прилета, не знал никто. Радуги на гравищите «Лондона» сменились сплошной чернотой – щита больше не существовало. И тогда старый корабль рванулся вперед, к ближайшему противнику. Каутилец дал задний ход, как отшатывается в драке человек от неожиданного удара, но было уже поздно. «Лондон» столкнулся с ним, темная масса двух кораблей задрожала, задымилась, и рассыпалась в облако мутной густой пыли.

Да, вот тут мы это и смотрели… А теперь в коридоре светло, шлюз открыт, кругом тихо, искусственная гравитация работает, как настоящая земная, и можно спокойно стянуть пленочный шлем «Берсерка», не опасаясь запаха канализации.

– Уникальный был случай – оскольчатый перелом мыщелков плечевой кости плюс полный имплант наружного мыщелка и регенерация внутреннего. Больница разрушена, все на аварийке, а я тебе импланты приживляю…– проговорил Григорьев, открывая шлюз операционной. – Антисанитария, спешка, у робота вот-вот аккумулятор сядет…

Я не помнил про аккумулятор, но память отлично сохранила отчаянную боль, стыд за свою беспомощность, тяжелый мешок с регенератором на сломанном локте и запертую дверь шлюза. И сознание того, что мы можем так и не узнать, что происходит по ту сторону – ведь после гибели «Лондона» погиб локатор, и никаких записей больше скачать я не мог. До утра оставалось всего несколько часов, и мы ждали, гадая, долетит «Дмитрий Донской» или его что-то задержит в пути. Но утром открылась дверь в шлюз, мы увидели яркий свет прожектора от большого экзоскелета и замерли, боясь услышать чужую речь. Космодесантник с базукой на плече сдвинул на затылок прозрачную пленку шлема и заговорил на евроамериканском.

– Ну и вонь тут у вас, ребята! Хоть снова шлем надевай! Ну ничего, мы уже здесь!

«Дмитрий Донской» долетел. На этом десять лет назад война для меня закончилась, хотя шла она еще несколько месяцев. И даже сейчас я невольно принюхивался, ища следы гнусного запаха. Однако в больнице теперь пахло так, как и полагалось – только дезинфекцией и регенератором. А в операционной все было так же, как десять лет назад, только медицинский робот был новый.

– Снимай экзоскелет и ложись! – скомандовал Григорьев. Я послушно проделал все, лег на морфоместо, и оно окутало меня белыми складками, подставив мой левый локоть под глазок сканера. Над пультом робота появилось изображение коренастого светловолосого человека, похожего на меня. В том месте, где плечевая кость входит в локтевой сустав, был ясно виден ярко-голубой пластиковый имплант. Робот замигал и зажужжал, обрабатывая то, что увидел.

– Ну вот, ничего уникального, и это хорошо! Надоели уже уникальные случаи! – сказал доктор, вглядываясь в мираж с изображением искусственного сустава и колонками цифр. – А ты как? Диплом получил?

А он и это помнит? Правильно говорили еще на Регдонде – Григорьев знает все!

– Уже пять лет, как получил, Московский Технологический с отличием.

– И от заикания избавился, как я слышу.

Я кивнул. Лечение заикания оказалось на удивление простым, я избавился от этой неприятности в первый же месяц в Москве. Труднее было научиться говорить не только чисто, но и грамотно – я научился и этому.

– Все остальное тоже не уникально…– продолжал доктор. – Ты повзрослел и стал таким, каким должен быть по генетической формуле. На деда похож, и на отца тоже. Хорошо, что ты успел до войны сдать экзамен на общегосударственную стипендию, и заявление матери ни на что не повлияло.

Что за заявление? Мои родители развелись, когда мне было восемь лет, и мать увезла меня на Землю. Дед, известный на Регдонде инженер, к тому времени уже умер, а отец улетел служить на Дубль. Потом, в четырнадцать лет, мать решила определить меня вместе с собой в монастырь космологистов, во искупление грехов моего рождения, и с этого все началось. Я отказался от монастыря, космологисты побоялись брать подростка в обход закона и против его желания, потом в дело вмешался отец, вышел в отставку, и я оказался на Дубле. Правда, в космологической школе, но другой на Дубле просто не было.

– Мать согласилась отправить тебя к отцу только потому, что здешняя школа – с религиозным уклоном. – объяснил Григорьев, увидев мое удивленное лицо. – Она письменно заявила, что требует твоего воспитания в лоне космологики, предоставив решение твоей судьбы звездам. На полном серьезе так и написала, уникальный случай!

Что было, то было, мать до сих пор считает все, чего я добился, результатом греховного сопротивления судьбе. Рожденный под созвездиями регдондского неба, я был грешен самим фактом своего рождения. Мое заикание, жир и неуклюжесть были карой за этот грех, а любая попытка что-то изменить – оскорблением воли Великих Звезд.

– Хорошо бы тебе, конечно, вместо импланта вырастить новые мыщелки, – сказал Григорьев, разглядывая в мираже ярко-голубой треугольник с внешней стороны сустава. – Останешься на три дня?

Это мне каждый раз предлагали во время медосмотров на Земле, но импланты стояли отлично, а на выращивание настоящего сустава у меня никогда не было времени. Не было и сейчас – Балиани распорядился вылетать на Виту завтра в девять. Я отказался, попрощался с Григорьевым и вышел на Проспект. Надо же, он меня помнит, и вовсе не презирает меня, да и раньше не презирал. А я-то думал! Даже во время операции все представлял, как он остановит операцию на полпути и не доделает имплант, когда поймет, что я и есть всеми презираемый Гудок, а не настоящий человек! А оказалось, он и деда уважал, и меня…

Теперь надо было повидать отца.

Не успел я пройти и половины пути до купола, под которым помещался клуб Космофлота, как над моей головой зажужжал открывающийся шлюз. По лесенке скатился на Проспект худощавый человек в экзоскелете, подпрыгнул, отряхивая оба ботинка сразу, и обеими руками скинул с головы шлем. Лицо у него оказалось молодое, узкое, с длинным любопытным носом. Под пленочным шлемом экзоскелета на парне оказался биоволновой шлем из коричневого пластика, из-под которого выбивались ярко-рыжие кудри.

– Эй, Подгорецкий! Прекрати прыгать! – крикнул, спускаясь по лестнице, здоровенный десантник в «Легионере», видимо, патрульный.

– А ты наручники сними, и ноги освободи, вот я и буду ходить, а не прыгать! – отозвался парень хриплым голосом биополевика с жестким стикским выговором. Так вот кого ждет каутильский подполковник!

– Веди меня к генералу Хантеру!

– Генерал-лейтенанту военного космического флота! – возмущенно поправил патрульный.

– И скорее – меня ждут на Вите! – требовал биополевик. – Ты даже не представляешь, как я там нужен!

– Генерал-лейтенант на банкете в клубе Космофлота, не положено к нему всяких водить…

– А кого положено? И куда положено? А может, положили, да забыли?

– Отстань! Ну не положено, так не велено!

Патрульный ухватился за пластиковую рукоять, соединяющую наручники, и потащил несерьезного биополевика по грузовому тоннелю в сторону клуба. Я пошел следом.

– Где не велено? В инструкции по вождению летательных аппаратов? В конституции ССП? В уложении о наказаниях двенадцатого века? – развлекался Подгорецкий. Надо же, он явно лет на десять старше меня, а болтает, как подросток, как будто ему все равно, что о нем подумают окружающие. Я уже начал беспокоиться, что патрульный не доведет его до генерал-лейтенанта, а изобьет по дороге, но добрались мы все до клуба без драк.

Прямо перед входом, за длинным банкетным столом, среди гостей в парадных мундирах, сидел Балиани рядом с генерал-лейтенантом Хантером – видимо, регистрация фирмы-двойника благополучно состоялась. Хантер с бокалом в руке произносил тост.

– И пусть всякий, кто нам друг, выпьет с нами сейчас за славу нашего отечества, за победы Космофлота, за наших прекрасных женщин, и за процветание «Энерго-Виты»!

– Ура генерал-лейтенанту и базе Вита-Дубль! – крикнул Подгорецкий от дверей. Не обращая внимания на удивленные физиономии участников банкета, он двинулся к столу, таща за собой сбитого с толку патрульного. Тот не сопротивлялся, да и мне все происходящее казалось если не вполне естественным, то весьма забавным. Возможно, биополевой шлем не так уж хорошо защищал окружающих от внушения биополевика.