Слушай маму

Глава 2. Семья

Я много думаю, размышляю о своей жизни в свете последних событий. Многое вспоминается.

Моя жизнь разделилась на три части: до женитьбы, затем время семейной жизни – тридцать пять лет прожили с женой… и сейчас.

Я начал работать рано, хорошо помню своё детство и себя маленьким. Родился я в верующей семье. В возрасте тридцати двух лет у моей матери уже было шестеро детей. Младший брат родился, когда матери исполнилось тридцать восемь лет. Она была очень верующим, религиозным человеком – аборты не признавала.

Воспитание соответствовало: нам прививали любовь к трудолюбию, учили усердию и старательности. Нравственные и моральные ориентиры, семейные ценности были в духе Священного Писания – жить справедливо, работать, не обманывать, уважать родителей. Неважно, будешь ты мусульманином, католиком, христианином – человеческая составляющая у всех одна.

Я хорошо помню, как папа работал на двух работах. Сначала на предприятии – с восьми до пяти, а после он шёл на шабашку. Отец был каменщиком-огнеупорщиком и работал в частных домах. Так больше платили, нежели на предприятиях. Мы не жили богато, но и бедности с голодом не знали. Дедушка – отец мамы – тоже нам помогал: привозил продукты. Он был очень хозяйственным, многое я перенял у него.

Днём я учился в школе, а вечера посвящал спорту. Во дворе у нас была хоккейная площадка. Её мы, дети, сооружали сами. Выходить на неё старались как можно раньше, чтобы лёд не успевал растаять. И катались весь день напролёт.

Семья наша была большая, и все мы разные – характеры, привычки, таланты. Однажды я спросил маму, в кого я такой. Она ответила, что я в неё пошёл, а она – в отца своего. Остальные шестеро – в отца моего. Всего нас было четыре сестры и три брата. Старшая сестра умерла, когда была ещё малышкой. В две тысячи восемнадцатом году не стало брата. (Прыжок с моста в обмельчавшую от летней жары реку закончился переломом шеи.) Он был старше меня на четыре года.

Сейчас у меня остался младший брат – ему пятьдесят восемь лет, – и три сестры. Среди всех нас я один всегда был добытчик.

Когда мне было два года, брату шесть исполнилось, остальные уже в школу ходили. Наши родственники были очень верующими людьми. Три мои тётки подверглись гонениям и аресту за веру – это произошло в период существования НКВД. Срок лишения свободы составил двадцать пять лет.

Однажды две наши тётки приехали к матери. Они предложили ей съездить к некоему старцу. Люди верили в его прозорливость. Мама очень любила нас и хотела узнать, что ждёт её детей в грядущем. Они с тётками условились на субботу. Путь неблизкий ждал: шестьдесят километров нужно было проехать и ещё около трёх пройти пешком.

Поутру, когда за мамой заехали, шёл мелкий дождь. Она решила отказаться от поездки, сославшись на домашние дела. И едва ли дряхлый старик хоть что-то может знать о её детях и их будущем. Кое-как тётки всё же смогли уговорить маму. Все вместе они отправились на автобусе.

Добравшись на автобусе, дальше отправились пешком. Морось так и шла, пока мать, причитая без умолку, тащила меня на руках, а шестилетний брат волочился следом. Я был крупным и тяжёлым ребёнком, несмотря на свои два года. Мать в шутку звала меня Хрущёв.

К старцу прибыло много людей, образовав огромную очередь. Мои тётки решили договориться – пройти вперёд всей толпы. После ареста за веру и срока длиною в двадцать пять долгих лет они имели репутацию и авторитет в соответствующих кругах.

Трижды они обращались к старцу, прежде чем тот согласился принять маму вне очереди. Как только она перешагнула порог, старец в точности повторил её слова о нём. Рухнув на колени, мама разрыдалась. Когда старец попросил накормить маму – которая только и успела, что отварить картошку, – та вовсе обомлела.

Старец усадил мать напротив, и они долго беседовали. Я расположился у неё на руках, а старший брат возился с табуретом на полу подле матери. Старец спросил, как зовут моего брата, и, приглядевшись к нему – зрение старика уже давно потеряло свою остроту, – сказал:

– Из хама не сделаешь хана. А этот, что у тебя на коленях, – старик ткнул пальцем в мою сторону, – кормилец твой.

Слова старца оказались правдивы. Старший брат был человеком сложным – проблемы он находил всюду. Тюрьма в их число тоже входила. Материнское сердце страдало и мучилось от тревог и переживаний, ровно как и отец не знал покоя.

Умирая, мать оставила свой наказ – мне заботиться, оберегать семью. Её волю я исполняю: помогаю сёстрам, их детям.

Глава 3. Как дед зарабатывал на семечках

Дед учил многому маму: как зарабатывать, как с умом тратить деньги, рассчитывать расходы наперёд.

Когда-то город Липецк собирались строить не там, где он сейчас стоит, а в стороне сел Капитанщино и Кореновщино: подальше от НЛМК, с учетом розы ветров, так, чтобы выбросы от завода не накрывали город. Но, как водится, вышло по-другому. Однажды мой отец принял решение переехать в Липецк работать на завод. Это было время бараков для рабочих, а не квартир: строить жильё всерьёз ещё не начали, и людям выдавали, по сути, койко-места в длинных деревянных корпусах.

Однажды вечером, в пятницу, к отцу и матери приехал дед, чтобы проведать семью. Меня тогда ещё не было. За ужином дедушка спросил отца:

– Ну что, чем завтра займёшься?

– На работу поеду, – отвечал тот. – За кирпичную кладку дают двенадцать с половиной рублей за смену.

– Это ж суббота, выходной!

– Так и платят наличными, – отец усмехнулся. – Два «куба» положу, хотя норма – полтора.

Дед помолчал, а потом вдруг попросил:

– Слушай, дай мне пятьдесят рублей взаймы.

Отец согласился. Утром разошлись: дед ушел куда-то в город, а отец – на работу. В четыре часа он уже был дома - и вдруг увидел: на столе развернулся целый пир! Всё заполнено тарелками, есть и закуски, и алкоголь, а сверху аккуратно лежат те самые пятьдесят рублей.

– Как же так? – удивился отец.

– А я тебе долг вернул, – говорит дед. – И сверху за половину дня успел заработать еще пятьдесят рублей.

Тут дед и рассказал, с помощью каких хитростей сумел разжиться деньгами:

– Ходил я, значит, и думаю: чем бы заняться, где бы заработать… Смотрю, висит афиша – сегодня футбольный матч. Смекнув выгоду, я отправился на рынок и купил мешок семечек. Приехал к стадиону и стал продавать в гранёных стаканчиках – ровно по 170 грамм. Вот этими стаканами и торговал.

Так я понял, что деловая жилка у нас в семье идёт по наследству – от деда, который не растерялся даже среди футбольных фанатов. После войны, рассказывал он, всё было в разрухе, но он всё равно находил выход: то ткани возил, то что-то шил, то перепродавал. Говорил: «Главное – не лениться и включать голову. Остальное приложится».

Мудрость в этом, конечно, простая, но настоящая. Тогда не было инвестиций, маркетинга и бизнес-планов, зато были руки, смекалка и вера, что день прожит не зря, если к вечеру у тебя на столе есть хлеб и заработанные трудом деньги.

Дед действительно был человеком редкого склада – трудолюбивым, находчивым, будто рождённым для того, чтобы справляться с испытаниями. Судьба рано набросила на него тяжёлую ношу: в двенадцать лет он остался старшим из троих выживших детей после того, как от тифа умерли родители и трое братьев.

Мама рассказывала, что в семнадцать лет дед уже прочно стоял на ногах и хозяйство держал крепко. Сразу после смерти родителей, совсем мальчишкой, он стал разбираться, что осталось после них, и шаг за шагом, год за годом наладил жизнь. К семнадцати годам дед был самостоятельным и крепким парнем. В их деревне стояла мельница, и мельник, понимая, какой перед ним работящий юноша, отдал за него свою дочь Машу. «С таким парнем не пропадёшь», – сказал он. Так и случилось: бабушка Маша прожила с ним всю жизнь – ровно и верно.

Дед не знал покоя. Он и квас заваривал, и готовил, и чинил, и строил – руки его, казалось, никогда не отдыхали. Мама часто говорила:

– Не поймёшь, когда и сколько он отдыхал – три часа, четыре… Мы, бывало, уже глубоко спали на печке, а он где-то возился, стучал, строгал, что-то мастерил.

Видимо, от него мне и досталась эта внутренняя неугомонность и страсть к труду. Я как-то спросил у мамы:

– Мама, в кого я такой горячий? Почему не могу сидеть спокойно?

Она улыбнулась и сказала:

– В отца моего ты, в твоего деда. Такой же был – огонь в глазах и руки, что не знают отдыха.

Эти слова я запомнил навсегда.

Был друг у дедушки – звали его Сергей Иванович. По обыкновению дед брался за всякий труд и привёз как-то кожу с Рязани – сапоги сшить. И друг ведь сапожником был.

– Бери в работу!

– Да не вопрос, Антипыч! – широко улыбаясь, бодро ответил Сергей Иванович.

Через какое-то время сапоги были готовы. Жена сапожника принесла их, дед померил.

– Угу, – буркнул тот. – Слушай, пускай Серёга зайдёт.

– Зачем? – насторожилась бабка.

– Да так, – проговорил дедушка, – сапоги обмоем-то!

Не отказался от предложения Иванович и пришёл.

– А-а-а! – завопил тот, когда изделием кожаным дед стал лупить прямо по горбу сапожника нерадивого. – Ты чего, Антипыч?!

– Я чего?! Ты, какого лешего, мне их на одну ногу пошил? – потрясая сапогами над головой, закричал дед. – Они же оба левые!

Долго ещё смеялись с этого случая и не единожды. И сейчас с улыбкой вспоминаю.

Шустрил дед всегда и во всём. Помню, как за хворостом он ходил. Когда все в пять утра вставали и выдвигались в путь, дед уже во вторую ходку с ними шёл. Коня Булата он нагружал так, что на подъёмах помогал сам – же не тянул скакун такой вес. С первой ходкой дедушка управлялся ещё в три часа.

Глава 4. Заработки на спирте и гены предприимчивости

Когда я окончил девятый класс, все поехали в строительные отряды, а я отправился с отцом подсобником на стройку. У него всегда было два подсобника: один подавал раствор, другой – кирпич прямо на стену. Работали мы от зари до темноты, и отец за день укладывал шесть кубических метров кирпича.

Шесть «кубов»! Для сравнения: в Финляндии, рассказывал он, где они как-то трудились, норма была полтора «куба» в день. А у нас – шесть! Да как же иначе, если работа начиналась в шесть утра и длилась до одиннадцати вечера.

Платили по «кубам»: двадцать пять рублей за каждый, и подсобникам – столько же. Так что зарабатывали мы хорошо. Тяжело, но с гордостью. С тех пор я привык к труду и понял цену выносливости. От отца научился стоять твёрдо и не ныть.

Помню, у его товарища было четверо сыновей, и вся семья работала вместе, впятером. Старший сын, Толик, прозванный «Тарзаном», был редкий силач и после целого дня тяжёлой кладки ещё находил силы заниматься спортом. Для меня это было откровением: оказывается, физическая сила может быть не только инструментом, но и гордостью.

– Михаил, занимайся спортом, – говорил он. – Здоровое тело – здоровый дух.

Я послушал и тоже начал тренироваться.

Однажды нас отправили на работу в село Плавицы. Каждый вечер главный инженер приносил рабочим по бутылке спирта. И мне, шестнадцатилетнему, выдали наравне со взрослыми.

Я, конечно, не пил – тихо откладывал всё в сторону. Рабочие смеялись:

– Гляди, трезвенник растёт!

А я лишь улыбался и вёз потом этот спирт домой. Спирт был крепкий, девяносто шесть градусов. Я придумал разбавлять его дистиллированной водой – ровно пополам, чтобы получилось две бутылки, – а затем продавать. Получалось очень выгодно. Водка тогда стоила 3 рубля 60 копеек и, как всё дефицитное, ценилась почти как золото. Мы продавали её по той же цене – и таким нехитрым образом я понемногу подрабатывал.

Однажды я спросил отца:

– Папа, а почему нам выдается столько спирта?

Он только руками развёл:

– Не знаю. Этим, говорят, главный инженер заведует.

Я выяснил, в чём дело. Из тонны пшеницы обычно выходило сто –двести литров спирта, а на нашем заводе ухитрялись делать двести пятьдесят. Лишние пятьдесят литров «уходили» налево – как говорится, на нужды коллектива. Я прикинул: если спирт можно разводить, зачем брать зарплату деньгами, когда можно брать сам спирт? Я стал объяснять всем вокруг:

– Вы что, зачем деньгами берёте? Возьмите спиртом – выгоднее же! Мы его разбавим и получим вдвое больше.

Мужики задумались. Передали идею через отца бригадиру, а тот – главному инженеру. И, о чудо, тот согласился. С тех пор мы получали не рубли, а фляги спирта. Фляги были специальные, пищевые. На всякий случай на спирт оформлялись документы, будто его купили официально.

Помню, мама наливала его прямо в чугунную ванну. Вымывала её до блеска, потом выливала туда спирт, разбавляла пополам водой и перемешивала. Потом брала лейку – и разливала по бутылкам. Пробки делали из газет. А дальше – кому свадьба, кому похороны, кому просто пятница. Товар шёл по десять рублей за бутылку, а то и больше.

«Куб» кирпичной кладки тогда оценивался в двадцать пять рублей, но так как мы получали зарплату спиртом и потом выгодно продавали его, то выходило, что за ту же работу мы зарабатывали в два раза больше. За отличную идею мне тогда даже дали сто пятьдесят рублей сверху, и я купил себе джинсы «Карера» – гордость улицы.

Так я понял, как устроена жизнь: если есть голова и немного смекалки – всё можно обернуть себе на пользу.

Я уже упоминал парня Николая, прозванного Тарзаном. Так вот, когда он был в ударе – в буквальном смысле, – лучше рядом не стоять. Как-то сидели мужики за столом, выпивали, а подсобники – молодые ребята – не пили, стояли в стороне и подшучивали. Вдруг заходят какие-то местные и начинают качать права.

Я до того дня не видел, чтобы человека можно было ударом отправить в нокаут и при этом отбросить на много метров. Коля тогда троих разметал так, будто они были из бумаги. Одному зарядил боковым ударом – тот вместе с дверью вылетел вон.

Он потом объяснял:

– Чтобы удар был сильный, надо жим лёжа делать.

Коля брал ось от трактора вместо штанги. Учил, как держать кулак, как не сбивать дыхание. Он служил в ВДВ, а там двух лет службы хватало, чтобы стать ходячим учебником по рукопашному бою.

Так я и постигал хитрости жизни и заработка. Может, всё это – гены. Порода у нас в роду крепкая. Прадед, рассказывали, был человек находчивый. В семнадцатом, когда пришли раскулачивать, прятал зерно в нише под кирпичами. Сделал в подвале потайной отсек – вставил три кирпича, а за ними пустота, и там запасал хлеб. Люди с вилами приходили, сено протыкали, а он только посмеивался: «Ищите, ищите…»

Так и жили. И хлеб у них был, и сила, и смекалка. Когда начался голод, собирали лебеду, мололи её, пекли лепёшки – выживали.

Мое детство проходило во дворе на улице Гагарина. Как водится, все соседи хорошо знали друг друга, и с одним из них связано моя новая история.

Однажды отец одного из ребят пришёл к моему папе и сказал:

– Нужны каменщики, чтобы быстро поставить здание.

Отец пожал плечами и ответил:

– Давайте сделаем. Для хороших мастеров это несложный вопрос.

Работа оказалась серьезной: раньше не было специальных клиновидных кирпичей, и, чтобы сделать свод, каждую деталь приходилось подгонять киркой и обтачивать вручную. Пыль от подобных операций откладывалась в лёгких; у многих появлялся силикоз, рак лёгких, – плата за вредный, хоть и высоко ценимый труд. Мой отец дожил до семидесяти пяти лет, но именно эта болезнь оборвала его жизнь.

Мы сделали работу на совесть, завершив ее в пятницу, и в понедельник с оптимизмом шли в колхозную бухгалтерию за расчётом. Но вскоре выяснилось, что тот самый бригадир, который приглашал отца на работу, уже получил расчёт: и за себя, и за нас. Получил – и уехал. Оказалось, парень ушел от жены, запил, потом нашел себе новую женщину и решил забрать все наши деньги – в общем, сорвался с катушек.

Мы подали в суд и выиграли дело. Впрочем, горький опят остался. Бывало, к сожалению, всякое…

Однажды летом случилась другая история, уже с положительным для нас исходом. Поехали мы как-то в село Красное, чтобы ремонтировать свинарники. Там стояли печи – целых восемь штук! Заказ был хорошим: платили по шестьсот рублей за печь! Отец осмотрел и сказал:

– На деле чинить нужно только две. Остальные – в порядке.

Так и вышло: две печи мы разобрали и восстановили капитально, в остальных же достаточно было аккуратно заменить только часть кирпичей. За минимальные усилия мы получили достойную оплату. Смекалка – это не кража чужого, а умение работать головой: не тратить лишнего и выжимать максимум из задания.

Такая практика была повсюду. Но Новолипецком комбинате, например, люди умудрялись зарабатывать на всем: от перчаток и напильников до подшипников. Помню, как знакомый Сергей рассказывал:

– Есть большой подшипник, с рост человека. Он стоит не меньше тридцати тысяч долларов. Подшипник в отличном состоянии, но по регламенту должен был быть заменён. Вот мы и придумали схему: по бумагам подшипник заменили, а по факту – остался тот же самый.

Есть хитрая тонкость, которая позволяет заработать, и в профессии каменщика – расход раствора и толщина шва. На бумаге, к примеру, должны положить раствор в половину сантиметра, а на деле слой кладется значительно толще. Раствор дешев, кирпич дороже. А разница превращается в излишки кирпича, и благодаря строительству большого дома можно дополнительно возвести ещё один маленький частный.

Я не защищаю махинации. Я говорю о том, как жили и выживали люди вокруг меня: кто-то честно, кто-то с хитростью, кто-то совмещал и то и другое. Смекалка у людей была отменная – и это не только про уловки, а про умение найти выход, когда другие пути закрыты.

Глава 5. Уход деда и конь Булат

Дед стал для меня примером и образцом силы, мужественности, стойкости, выносливости.

Труд он любил и уважал, не чурался трудных задач и имел удивительную способность делать неочевидное простым и ясным. Была в характере деда и дерзость, и резкость. Однако это не перерастало в грубость и хамство – честь и достоинство не позволяли произойти подобному никогда.

Моя семья закалялась, подобно стали, не одно поколение: раскулачивание, гонения и аресты за веру, Великая Отечественная война, плен, побег и путь длиною в пятьсот километров…

Дед был добытчик, но не лишён азарта. Частенько он играл в карты. И каждый раз возвращался домой, имея в два раза больше того, с чем уходил.

Дедушка был любящим и заботливым мужем – во всём помогал бабушке. Спал он мало, предпочитая отдавать время труду: выполнял различную работу по дому, во дворе (поголовье скота было большое, и дел всегда было в избытке).

Бабушка ни в чём нужды не знала. Всегда были деньги. Их никто не прятал – обитали они в кувшине на видном месте.

Никогда не забывал дед своих однополчан, с которыми прошёл войну. Мы часто заезжали к ним, когда заканчивали наши дела в городе. Давние товарищи всегда радостно и тепло встречали друг друга.

Я очень любил деда. И он любил меня не меньше. Любил за трудолюбие, старательность, усердие. Все мои навыки, знания, опыт, понимание жизни – всё это дал дед.

Я помню, как он умирал. Говорят, люди порой чувствуют приближение собственной смерти, чьё ледяное дыхание ужасает сердца даже самых храбрых и смелых.

Но дед не страшился ни смерти, ни того, что она с собой несёт, ни того, что безвозвратно отнимет.

У дедушки был конь – Булат его звали. Помню, как подвёл к самому крыльцу коня дед, запрыгнул на спину и промчал резвой рысью кругом села. После отвёл коня в стойло, вернулся в дом и лёг… Вечером позвали попа – они говорили с дедом, задёрнув занавеску. Помню, как плакала мать.

Вечером дедушка умер.

В плену его здоровье сильно пострадало – рак желудка стал платой за жизнь и свободу.

Нрав у деда был суровый, несмотря на всю его доброту и заботу. Своего сына Виктора дедушка выгнал, когда тому было пятнадцать. Лень и разгильдяйство юнца стали причиной. В Липецкое училище отправил дед сына. Матери же моей жалко было брата своего, и жил он с нами восьмым ребёнком.

Виктор выучился на тракториста. Справедливости ради, специалистом он стал отменным. Служил во флоте. После возвращения женился. Он и сейчас жив – уже под восемьдесят лет.

Мы не общаемся близко, но они моя родня. Поэтому дочерям и внучкам Виктора я тоже помогал. Наказ матери исполняю честно.

Дед всех нас воспитал – маму и меня. Учил всему, что знал и умел сам. Держать под контролем вопрос прихода и расхода – неизменный постулат.

Глава 6. Шалости детства

Брат был на четыре года старше меня, и, когда мне было девять, ему - уже тринадцать. Однажды ребята из его компании повздорили с кем-то из пожарных, а незадолго до этого – и с кем-то из учителей. Недолго думая, в отместку подростки решили привлечь к себе внимание и устроить небольшое дымовое шоу.

Мы нашли решётку вентиляции у областной администрации; если её вынуть и спуститься по металлической лестнице, то попадешь в бомбоубежище – там были противогазы, надувные лодки и прочая утварь на случай чрезвычайных ситуаций. Ребята вытолкнули дверь, набрали противогазов и дымовых шашек, выложили их перед школой – и подожгли.

– Смотрите, пожарные едут! – кричали мы из укрытий и радостно смеялись.

Забава продолжалась до тех пор, пока не началась облава. Я решил убежать от милиции, прыгая по крышам гаражей, но не смог перескочить через щель шириной метра в три. В итоге меня поймали и даже немного побили, после чего я – по сути, еще маленький ребенок – рассказал обо всех своих подельниках. С тех пор нас поставили на учёт в детской комнате милиции.

Также вспоминается история с велосипедом. Недалеко от нас располагался дом, где проживали иностранцы, приезжавшие для работы на Новолипецком комбинате. Дети иностранцев любили кататься на велосипедах – новеньких, блестящих, приковывающих мой детский взгляд. Однажды я не выдержал и отнял один такой велосипед у мальчика, слегка побив его и уехав восвояси. Вскоре мною овладела тревога: так как ребенок был иностранцем, происшествием заинтересовалась милиция, с которой иметь дело было недопустимо – я ведь уже стоял на учете! Испугавшись, я додумался до странного, но оригинального решения: разобрал велосипед на части и разбросал детали по всему городу, а сам уехал к дедушке в деревню. Не самый лучший поступок, но история очень показательная.