Хорошие новости

Пролог

В два часа ночи в бакалее третьего филиала «Вертикали», того, что на Вокзальной, провалился пол.

Готовилось это давно и без нервов. Перекрытие тут заливали в семьдесят восьмом под овощебазу, овощебаза сорок лет держала на себе капусту в сетках и ни разу не пожаловалась, а потом пришли новые времена и поставили над ней три яруса консервированного горошка. Бетон думал над этим восемь лет и ответил ночью, когда в зале не было ни души, из чего видно, что воспитан он был лучше многих.

Оксана Дмитриевна стояла на краю пролома три на два метра и светила вниз телефоном. Внизу, в песке и щебёнке, лежал опрокинутый стеллаж, из лопнувших коробок раскатились банки и ловили жестяными боками луч, а ещё ниже прибывала вода из перебитой трубы, не спеша, с полным сознанием того, что до утра успеет.

Сторож Петрович держался с фонарём в трёх шагах — там, где человек ещё свидетель, но уже никак не виноватый.

— Вызывать кого?

— Утром.

— Воду я перекрыл, — доложил Петрович. — И электричество снял, как услышал.

До утреннего отчёта оставалось пять часов. Такие вещи пишут сразу, пока стоишь над ними и всё видишь, а не утром на свежую голову, когда голова начинает задавать вопросы.

Оксана Дмитриевна открыла в телефоне форму и напечатала первое, что подвернулось.

«Обрушение пола в бакалее».

Строчка вышла честная, и в ней стояло всё сразу — и пол, и обрушение, и бакалея, и человек, при котором это случилось. Она подержала её на экране, вспомнила, что за машину осталось внести два платежа, и стёрла.

«Авария перекрытия, товар уничтожен».

Эта продержалась дольше. Слово потехничнее, вина размазана по строительным конструкциям, про горошек сказано с уважением к утрате. Не годилась и эта. Уничтоженный товар в семь утра читается наверху уничтоженной премией.

— Оксана Дмитриевна, — окликнул Петрович. — А напишите, что обрушения нет.

— Как это нет, когда вот оно.

— Так его и нету. — Петрович опустил луч в пролом. — Пол на месте. Он теперь ниже, и всё.

Она оторвалась от экрана.

— Ты чего это?

— Так я подать хочу. — Петрович переступил с ноги на ногу. — Мне девчата говорили, за приличное слово восемь тысяч дают, а за самое лучшее двенадцать. У меня внучке на секцию надо, полторы в месяц.

— Ты сторож.

— Так с сентября всем можно. В бумаге прописано, писать любой сотрудник может.

И Оксана Дмитриевна стёрла написанное, перехватила телефон поудобнее и вывела замёрзшими пальцами, разборчиво, без единой помарки, как выводят под диктовку свыше.

«Произошла естественная интеграция товарных остатков в структуру здания. Внедряется альтернативная схема прохода покупателей».

Перечитала. Пол в этой строчке никуда не падал, горошек никуда не девался, покупатель получал новый маршрут, и придраться в ней оказалось не к чему ни одним словом.

Отправила.

— Красиво, — оценил Петрович, заглянув через плечо. — А моё?

— В следующий раз.

— Так я же первый сказал.

— Ты сторож, Петрович.

Тот посветил в пролом ещё раз, проверяя, на месте ли. Пролом был на месте. Петрович выключил фонарь.

А Оксана Дмитриевна сделала шаг назад, чтобы не промочить ноги.

Глава 1

Телефон дёрнулся на полке в половине восьмого, когда Егор Соколов вёл бритвой под кадыком. На экране горели две буквы, «С. М.», и был это не контакт, а метеорологическое явление, известное в «Вертикали» решительно всем, от финансового директора до грузчика на приёмке. Знали о нём все одно — в половине восьмого утра эти буквы не загораются к добру.

— Ты где?

— Дома ещё, Сергей Михайлович.

— Спускайся. Я во дворе.

Егор отвёл занавеску мизинцем и оставил на ней мыльную пену. Внизу, поперёк двух парковочных мест и порядочного куска газона, стоял внедорожник, поставленный так, как ставят машину люди, которым по этому поводу никто и никогда ничего не скажет. За рулём сидел Михалыч сам. Коля возил его восемь лет и стоял в распорядке наравне с утренним чаем, а этим утром распорядок отменили вместе с Колей, и одно это сообщало о положении дел больше, чем любая сводка.

Егор полоснул бритвой, коротко высказался о своей жизни, зажал порез и спустился за две минуты, показав результат, недостижимый для него со студенческих лет.

В салоне пахло кофе с круглосуточной заправки и мокрой резиной. Михалыч тронулся, не дожидаясь, пока пассажир справится с ремнём, и свернул во дворы, где местные ездят напрямик с детства и где чужой человек непременно упрётся в шлагбаум или в песочницу.

— Куда едем?

— Смотреть.

До третьего светофора он не проронил ни слова. Поймал станцию, выслушал бодрого диктора, сулившего городу к обеду плюс двадцать восемь без осадков, и выключил его на полуслове.

Тишина в машине немедленно занялась делом. Она напомнила Егору, что в одиннадцать у него совещание по накладным расходам, а в майской выкладке финансовой службы отдел корпоративных коммуникаций стоит первой строкой сверху — в том разделе, который называется нейтрально, а читается однозначно.

Михалыч, не глядя, протянул ему телефон.

Недостача. Срыв поставки. Поломка. Взыскания, четыре человека. Отклонение по плану продаж, отклонение по срокам приёмки. Течь в Кузнецове, повторно. Егор листал вниз, ожидая, когда это кончится, но составлял документ человек добросовестный, а добросовестность в отчётности не знает жалости.

— Это сводная за сутки.

— Это, Егор, три года подряд. — Он перестроился без поворотника, и сзади ему посигналили длинно, с душой. — Двадцать восемь магазинов. Четыре с половиной тысячи человек. И каждое утро мне докладывают, какие мы бездари.

За окном шло утро середины июня, и город занимался обычными своими делами. У киоска на Пролетарской стояли шестеро в спецовках, половина с кефиром, и по лицам было видно, что рабочий день начнётся не раньше, чем допьют. Мужик в оранжевом жилете сгребал у депо тополиный пух, и пух возвращался, и мужик сгребал снова, и в отношениях этих было столько взаимного уважения и столько понимания вечности задачи, что торопиться не имело смысла ни одной из сторон. У недоделанного моста с апреля лежали три бетонные плиты. За два месяца их не сдвинули ни на метр, и всякий проезжающий мог заключить, что лежат они там, где положено, и что тревожить их — только портить.

Магазин на Вокзальной занимал угол между шиномонтажом и наглухо закрытым «Всё для рыбалки». До рыбалки в этой двери сидела кожгалантерея, до кожгалантереи цветы, а ещё раньше, при рынке, там торговали обувью с раскладного стола, и обувь была единственной из всех, кто продержался тут больше трёх лет. Место в городе считалось невезучим, и мнение это держалось на четырёх подряд закрывшихся арендаторах, то есть на основании более прочном, чем у иных научных теорий. Парковки при магазине хватало на девяносто машин. Егор насчитал четыре, включая ту, в которой сидел.

Заглушив мотор, Михалыч посидел, не открывая двери.

— Тут рынок стоял, — обронил он. — Вон там мясные ряды, а где нынче шины — обувь.

Потом кивнул на фасад.

— Читай.

Над входом горело «ертикаль». Буква «В» перегорела в апреле, и с той поры горожан приглашали в «ертикаль».

Заходили.

Вывеску вешали в четырнадцатом, когда сеть только приходила в город и на первый магазин денег не жалели: девять букв в полтора метра, объёмные, с внутренней подсветкой, и ставили их приезжие с автовышкой за один день. В апреле «В» погасла, и погасла не лампочка, потому что лампочек там нет, а модуль, и модуль этот стоит четыре тысячи двести и лежит на складе у подрядчика, обслуживающего вывеску по договору, а договор на текущий год не продлён, потому что тендер перенесли. Так буква «В» стала существовать сразу в трёх бумагах и ни в одной из них настолько, чтобы кто-нибудь поднялся к ней с ключом.

— Два месяца, — уронил Михалыч и вышел, хлопнув дверью так, что качнулась тяжёлая машина.

Перед входом стояла лужа. Собиралась она тут с прошлой осени, крыльцо за это время ремонтировали дважды — сперва перекладывали плитку, потом заново давали тот же уклон, — и оба раза лужа возвращалась на прежнее место с точностью до сантиметра, потому что уклон был ни при чём, а виноват ливневый колодец в четырёх метрах, забитый ещё при рынке. Зимой её посыпали песком, летом обходили, и за два года она сделалась такой же принадлежностью входа, как турникет. Егор обошёл её по бордюру, оберегая светлые замшевые ботинки, в которых с весны не выбирался дальше переговорной.

Ринат из охраны доедал у турникета сосиску в тесте, взятую в здешней кулинарии за полцены — привилегия, которой в этом магазине дорожили больше, чем квартальной премией, потому что премию обещали, а сосиску давали. Завидев хозяина, он дожевал, обтёр ладонь о штанину и подал её первым.

— Здрасьте, Сергей Михалыч.

— Здорово. Народу-то нет.

— Так утро же, и днём не будет. У нас с четверга и по субботу так, а в воскресенье с обеда идут, но мало.

Договорив, Ринат отступил за стойку, снял с пояса рацию и повернулся к ней спиной — манёвр, при котором говорящий полагает себя невидимым, а слышно его становится вдвое лучше.

«Стоит у турникета. Со вторым».

— Слыхал? — Михалыч даже не обернулся. — Меня по рации ведут. Меня так менты когда-то вели.

Порядок этот завёлся при позапрошлом директоре, когда из центрального стали ездить с проверками по два раза в месяц, и придумал его не кто-нибудь, а начальник охраны, человек ответственный, полагавший, что предупреждённый сотрудник работает лучше внезапно застигнутого. Директор с тех пор сменился дважды, проверки почти прекратились, а система осталась и работала безотказно, потому что за пять лет к ней привыкли все, включая тех, кого предупреждали.

Внутри пахло хлоркой, вчерашней курой-гриль и погребом. Дух этот заводится в провинциальном гипермаркете на второй год и переживает любой ремонт, всякую смену вывески и три поколения директоров. Из потолочных динамиков лезла эстрада такой неутомимой жизнерадостности, какой в зале не наблюдалось ни в одном лице, включая лица покупателей.

Из четырёх касс работала одна, и объясняла это не жадность, а арифметика высшего порядка. Три тёмные кассы в семь утра стоят компании ровно столько же, сколько три светлые, зато в отчёте по фонду оплаты труда выглядят несравненно приличнее. К единственной живой тянулись пятеро — женщина с двумя пакетами гречки, дед с кефиром, парень с энергетиком и две бабки, успевшие за это время разговориться про третью.

Кассирша сидела на маленькой подушке в цветочек, принесённой из дома, потому что казённый стул рассчитан на человека без поясницы, и подпирала рукой щёку.

— Здравствуйте, — обронил Михалыч.

— Здрасьте, — отозвалась она, ладони не отнимая, и потянулась пробивать гречку.

Он постоял над очередью, пересчитал три тёмные кассы и двинулся дальше, распрямив спину, — приехал без предупреждения, а знали о нём тут уже минуты четыре.

В овощном он помял помидоры, переложил три штуки из нижнего ряда наверх и осмотрел пальцы. Мимо провезли воду, и на поясе у грузчика захрипело.

«У овощей. Товар щупает».

Грузчик прибавил шагу и укатил за угол, не оглянувшись, ибо человек, который ничего не видел, ни за что и не отвечает, и в торговле это знали задолго до того, как её так назвали.

В молочном отделе девочка в зелёном фартуке раскладывала ряженку, наклоняясь всем телом к нижней полке. Из-под плёнки глухо заговорила рация — «Даша, приём, он к тебе идёт», — но у Даши в обеих руках была ряженка, а ряженка, в отличие от начальства, портится по графику.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.