Кибер-Костоправы

1. Последний вызов старого мира

Вечер умирал на обочине федеральной трассы, истекая багровым закатом сквозь немытое лобовое стекло. «Газель» с облупившейся надписью «Ветеринарная помощь» и намалеванным красным крестом на борту шла на восток, подпрыгивая на колдобинах так, словно вместо амортизаторов под днищем работали ржавые пружины от старого дивана. В салоне пахло хлоргексидином, собачьей шерстью и тем особым потом, который бывает только у людей, не спавших вторые сутки подряд.

Анна держала капельницу левой рукой, правой пытаясь нащупать пульс на бедренной артерии дога, распластанного на носилках. Пес был огромен, рыж и в данный момент находился где-то на полпути между жизнью и смертью — его сбил внедорожник на пешеходном переходе, и теперь внутреннее кровотечение медленно, но верно забирало своё. Анна чувствовала, как жизнь утекает из-под её пальцев, и это чувство ей категорически не нравилось.

— Давление падает, — бросила она, ни к кому конкретно не обращаясь, но зная, что каждое её слово ловят сразу двое. — Если через двадцать минут не будем на столе, я его потеряю.

— Через двадцать минут будем в кювете, если ты не перестанешь долбить мне в затылок, — отозвалась Вера, не оборачиваясь.

Она сидела за рулем так, словно родилась в этом кресле — спина прямая, плечи развернуты, руки на баранке лежат легко, но цепко, как у снайпера на спусковом крючке. Старый шрам через левую бровь белел в свете встречных фар, придавая её лицу выражение вечной иронии, хотя на самом деле Вера просто прищуривалась, пытаясь разглядеть дорогу сквозь пыльный шлейф от впереди идущего лесовоза.

— Я не долблю, я информирую, — отрезала Анна.

— Ты долбишь, — спокойно ответила Вера и крутанула руль, уводя машину от очередной ямы. «Газель» возмущенно скрипнула всеми своими сочленениями, но послушалась. — И перестань щупать его каждые тридцать секунд, ты только нервируешь собаку.

— Собака без сознания, её невозможно нервировать.

— Значит, ты нервируешь меня.

Маша, сидящая на корточках у изголовья дога, тихо прыснула в кулак, но тут же сделала серьезное лицо, поймав ледяной взгляд Анны. Рыжие волосы Маши, вечно выбивающиеся из-под медицинской шапочки, прилипли ко лбу влажными прядями, но она не замечала этого — всё её внимание было сосредоточено на мониторе портативного кардиографа, который она придерживала коленом, потому что крепление сломалось еще в прошлый вторник, а нового никто так и не заказал.

— Синусовый ритм пока держится, — доложила Маша. — Но я бы на твоем месте, Ань, всё-таки ввела транексам внутривенно, а не ждала клиники. Потеря крови больше критической, ты же сама видишь.

— Я вижу, что мы везем его с открытой травмой живота, и если я начну колоть антифибринолитики до того, как мы остановим кровотечение, я просто помогу ему истечь быстрее и чище, — Анна говорила ровно, почти монотонно, но в этом тоне было куда больше металла, чем в самом резком крике. — Мы не на операционном столе, у нас нет запаса эритроцитарной массы и нет возможности переливать кровь в полевых условиях дольше чем двадцать минут. Поэтому я буду делать то, что считаю нужным, а ты будешь следить за давлением и говорить мне, если оно упадет ниже семидесяти. Всё поняла?

Маша кивнула, ничуть не обижаясь. За два года работы с Анной она выучила главное правило «Снежной Королевы»: та никогда не оскорбляла и не унижала, она просто отключала всё лишнее, включая эмоции, и в этом режиме работала быстрее и точнее любого компьютера. Обижаться на неё было так же бессмысленно, как обижаться на скальпель за то, что он острый.

Паша, зажатый в углу салона между ящиком с медикаментами и задней дверью, изо всех сил старался быть полезным. Он держал фонарик, направляя луч точно на операционное поле, и держал его уже сорок минут без перерыва, отчего рука затекла и начала предательски подрагивать. Паша ненавидел себя за эту дрожь, но ничего не мог с ней поделать — он вообще много за что себя ненавидел в последнее время, и проваленная сессия была лишь верхушкой айсберга.

— Паша, выше и левее, — скомандовала Анна, не глядя на него. — У тебя рука уходит, я не вижу края раны.

— Я держу, — выдавил Паша, хотя на самом деле чувствовал, что еще немного, и фонарик выскользнет из вспотевших пальцев.

— Держишь ты плохо, но я всё равно ценю твои старания. Маша, подстрахуй его, пока он не выронил оборудование нам на стерильную зону.

Маша, не меняя позы, протянула свободную руку и мягко накрыла Пашину ладонь своей, стабилизируя и фонарик, и Пашину нервную систему одновременно. Он благодарно выдохнул, чувствуя, как тепло её пальцев прогоняет дрожь куда лучше любого лекарства. Если Анна была мозгом их операции, а Вера — её скелетом, то Маша была нервной системой, которая соединяла всех в единый организм, и делала это без всяких усилий, просто потому что не могла иначе.

— Пятнадцать минут до клиники, — объявила Вера, бросив взгляд на навигатор, который показывал какую-то совсем уж невменяемую картинку. — Если этот чертов спутник не врет, конечно. У него сегодня настроение, как у моей бывшей свекрови — то показывает дорогу, то предлагает развернуться и ехать обратно.

— Лишь бы не развернуться, — сказала Анна, и впервые за вечер в её голосе промелькнуло что-то похожее на усталость. — Я этого пса обещала хозяйке вернуть живым. Она ему стихи читает на ночь, представляете? Пса по кличке Гектор. Хозяйка говорит, он особенно любит Бродского.

— Уважаю пса с литературным вкусом, — хмыкнула Вера и вдавила педаль газа в пол.

Дорога в этом месте шла под уклон, потом ныряла в небольшую низину, где асфальт всегда был разбит лесовозами, а по обочинам громоздились горы щебня, оставленные дорожными службами еще в прошлом году. Вера знала этот участок наизусть и обычно проходила его на хорошей скорости, потому что тормозить здесь было опаснее, чем лететь — потеряешь инерцию, и выбираться из ям придется внатяг, рискуя порвать и без того дышащий на ладан кардан.

«Газель» вошла в поворот с тем особенным креном, который заставлял всех в салоне инстинктивно хвататься за что попало. Ящики с инструментами сдвинулись на полсантиметра, но устояли — Вера всегда крепила их лично, не доверяя ни Паше, ни санитарам из клиники. Анна, не отрываясь от раны, буркнула что-то неразборчивое, но явно неласковое, а Маша просто прикрыла голову дога ладонью, чтобы его не тряхнуло слишком сильно.

А потом случилось то, чего никто не ожидал.

Глухой удар прозвучал одновременно с криком Веры — коротким, каким-то даже не испуганным, а скорее злым, как у человека, который только что разбил любимую кружку и еще не решил, на ком выместить досаду. Машину дернуло, повело в сторону, и Вера, матерясь сквозь зубы на трёх языках одновременно, выкрутила руль вправо, уходя от заноса.

«Газель» остановилась, тяжело осев на рессорах.

Тишина в салоне была такой густой, что её можно было резать скальпелем.

— Мы кого-то сбили, — сказала Вера совершенно пустым голосом, глядя в зеркало заднего вида на дорогу позади.

Анна подняла голову. Впервые за сорок минут она оторвала взгляд от раны и посмотрела в окно. Там, в сгущающихся сумерках, на обочине, лежало что-то бесформенное в промасленной телогрейке, и это что-то, судя по всему, только что материализовалось прямо перед их бампером из ниоткуда.

Паша выронил фонарик.

2. Слесарь с большой дороги

Первым из машины вылетел Паша, потому что сидел ближе всех к задней двери и потому что ему отчаянно требовалось доказать свою полезность хоть в чём-то. Он выскочил на дорогу, поскользнулся на гравии, взмахнул руками, как пугало на ветру, но каким-то чудом удержался на ногах и метнулся к лежащему телу. Фонарик он подобрал на бегу и теперь светил им прямо в лицо сбитому, что было, конечно, не самой умной идеей — человек застонал и попытался закрыться рукой от яркого света.

— Живой! — крикнул Паша с таким облегчением, будто это он только что спас пациента от неминуемой гибели. — То есть, кажется, живой. Дышит, по крайней мере!

Вера вышла из машины второй, и по тому, как она двигалась — медленно, тяжело, словно каждое движение давалось ей ценой невероятных усилий, — Анна сразу поняла: Вера уже прокрутила в голове худший сценарий и теперь готовилась к тому, что сейчас увидит. Бывшая военная медсестра, она слишком хорошо знала, как выглядят люди после столкновения с многотонным транспортом, и ничего хорошего от этого знания не ждала.

Анна выбралась следом, на ходу стягивая окровавленные перчатки. Она бросила на Машу короткий взгляд, и та поняла без слов: осталась с догом, держать капельницу и следить за давлением. За два года совместной работы они выработали этот беззвучный язык — язык кивков, полувзглядов и едва заметных движений бровями, который работал куда быстрее и точнее любых слов.

— Ну? — спросила Анна, подходя к месту происшествия.

— Да живой он, живой, — Вера уже присела на корточки рядом с пострадавшим и быстро ощупывала его голову, шею, ключицы — профессионально, четко, без лишней суеты. — Зрачки реагируют, сознание спутанное, но это скорее от того, что он пьян в стельку. Переломов, кажется, нет. Ушиб грудной клетки, возможно, трещина в ребре, но это не критично. Сотрясение — сто процентов, но какое — пока не скажу.

Анна опустилась на колени прямо в дорожную пыль, не заботясь о том, что пачкает форменные брюки. Она взяла лицо сбитого мужчины в свои ладони и повернула его к свету.

Мужчине было на вид около пятидесяти, может, чуть больше, но алкоголь и нелегкая жизнь состарили его раньше времени, и теперь он выглядел на все шестьдесят. Лицо, покрытое сеткой лопнувших капилляров, говорило о долгих годах дружбы с бутылкой, но черты его не были лишены своеобразной, грубоватой выразительности: высокий лоб с залысинами, глубоко посаженные глаза, которые даже сейчас, в полубессознательном состоянии, смотрели на мир с каким-то хитрым, оценивающим прищуром, и крупные, натруженные руки с въевшейся в каждую складку кожи металлической пылью.

— Вы кто? — спросил мужчина заплетающимся языком, пытаясь сфокусировать взгляд на лице Анны. — Я где?

— Вы на дороге, — ответила Анна, продолжая осмотр. — Вас сбила машина скорой ветеринарной помощи. Ирония судьбы заключается в том, что мы лечим животных, но сегодня, похоже, придется заняться и вами. Как вас зовут?

— Валера, — сказал он и вдруг попытался сесть, но Вера мягко, но непреклонно уложила его обратно, придерживая за плечи. — Валера я. Слесарь. Из гаража. Мне в гараж надо… пустите, а?

— В гараж вам сейчас категорически не надо, — Анна проверила его пульс, удовлетворенно кивнула каким-то своим мыслям и продолжила ощупывать ребра. — Вам надо в травмпункт, сделать рентген грудной клетки и лежать под наблюдением минимум сутки, потому что сотрясение мозга — это не шутка, а вы к тому же еще и пьяны, что усложняет диагностику.

Валера посмотрел на неё с тем особенным выражением лица, какое бывает у людей, которые только что услышали что-то глубоко абсурдное и теперь пытаются понять, не шутят ли над ними. Он перевел взгляд на Веру, потом на Пашу, который всё еще держал фонарик, забыв его опустить, а потом снова на Анну и выдал фразу, которая мгновенно разрядила обстановку:

— Да ну вас, доктор. У меня там заначка под верстаком. Пропадёт ведь.

Вера фыркнула, и это был первый раз за вечер, когда она издала звук, отдаленно похожий на смех. Паша сделал серьезное лицо, но у него ничего не вышло — уши предательски покраснели, и он отвернулся, делая вид, что внезапно заинтересовался состоянием заднего бампера.

— Заначка под верстаком, — повторила Анна без всякого выражения, но уголки её губ едва заметно дрогнули вверх. — Это, безусловно, серьезный аргумент. Однако я вынуждена настаивать на медицинском осмотре, потому что если вы сейчас встанете, дойдете до своего гаража и там благополучно скончаетесь от внутреннего кровотечения, то ваша заначка достанется кому-то другому. Вы этого хотите?

Валера задумался, и на его лице отразилась такая мучительная внутренняя борьба, что даже Вера перестала ухмыляться. Прошло по меньшей мере секунд пять, прежде чем он, тяжело вздохнув, изрек:

— Не хочу.

— Вот и договорились, — Анна поднялась с колен и, отряхнув брюки, посмотрела на Веру. — Забираем. Ребро, скорее всего, цело, но я не хочу рисковать. Уложите его в салоне, по дороге глянем еще раз. Если что — развернемся и в районную больницу.

— А пёс? — тихо спросил Паша, и в его голосе прозвенело столько тревоги за судьбу дога, будто речь шла о его собственном питомце.

— А пса мы довезем до клиники, — отрезала Анна, и это «мы» прозвучало так, словно других вариантов не существовало в природе. — У нас есть двадцать минут, и я не собираюсь терять ни секунды.

Вера и Паша подхватили Валеру под руки — он оказался неожиданно тяжелым для своего субтильного вида, словно его тело состояло не из мяса и костей, а из какого-то спрессованного, пропитанного маслом железа, — и поволокли к «Газели». Валера не сопротивлялся, только бормотал себе под нос что-то про «пропавшую заначку», «Петровича, который завтра придет и всё разворует» и про «какую-то сволочь, которая сперла у него торцевой ключ на сорок два».

Когда его усадили в салон, привалив спиной к ящику с перевязочными материалами, он вдруг обвел пространство вокруг себя мутным, но при этом странно цепким взглядом, каким опытный механик осматривает заглохший двигатель. Его взгляд наткнулся на колесную арку, видневшуюся в проеме приоткрытой задней двери, и он неожиданно внятно, почти трезво произнес:

— У вас ступичный подшипник на ладан дышит. Еще километров десять — и клинанёт наглухо. Ступицу менять надо, это я вам как специалист говорю.

Вера, которая уже садилась за руль, замерла на полпути. Она повернулась к Валере и посмотрела на него с тем особым выражением, с каким смотрят на человека, внезапно сказавшего что-то дельное посреди полного бреда.

— Ты по звуку определил? — спросила она.

— По вибрации, — Валера зевнул, явно утрачивая остатки сознания, но при этом умудряясь сохранять вид глубокого профессионального превосходства. — У вас там вибрация на кузов идет с амплитудой где-то полмиллиметра. Это не кардан и не балансировка колес, это именно ступичный. Я такие вещи с закрытыми глазами чую. С открытыми тоже, но с закрытыми лучше — меньше отвлекаешься.

Вера переглянулась с Анной, которая уже снова склонилась над догом, и этот обмен взглядами означал примерно следующее: «Алкаш-то, похоже, не просто алкаш».

— Ладно, специалист, — сказала Вера, заводя мотор. — Сиди тихо и не мешай работать. Если выживешь — посмотришь нам подвеску.

— Посмотрю, — сонно пообещал Валера и, привалившись к плечу Паши, который от неожиданности застыл как соляной столб, практически мгновенно отключился.

Маша, которая всё это время молча следила за давлением дога, вдруг тихо рассмеялась. Это был усталый, но искренний смех, какой бывает у людей, когда напряжение достигает пика, а потом резко спадает, не находя другого выхода.

— Ну и денек, — сказала она, и по её голосу было слышно, что она всё еще улыбается. — Мы сбили алкаша, который диагностирует подвеску по вибрации кузова с точностью до полмиллиметра. Если бы мне кто рассказал — не поверила бы.

— В нашей работе, Машенька, — отозвалась Анна, не поднимая головы от операционного поля, — главное правило заключается в том, что верить надо всему, что видишь собственными глазами, и ничему, что тебе пытаются рассказать. А теперь давайте закроем дверь и поедем, потому что Гектор теряет кровь быстрее, чем я могу её восполнить.

Вера вдавила педаль газа, и «Газель», взревев мотором, рванулась вперед, унося в салоне пятерых человек, одного пса и одну судьбу, которая, сама того не подозревая, только что сделала крутой поворот.

3. Провал

Дорога вела себя странно.

Вера поняла это первой, потому что водитель всегда чувствует дорогу раньше пассажиров — кожей, позвоночником, тем особым чутьём, которое не заменить никакими навигаторами и датчиками. Асфальт под колесами вдруг стал каким-то неправильным, словно едешь не по твердому покрытию, а по туго натянутой мембране, которая гудит и вибрирует в ответ на каждое прикосновение.

— Что за черт? — пробормотала она, бросив взгляд на приборную панель.

Стрелка спидометра дергалась, как в лихорадке, показывая то сорок километров в час, то сто двадцать, хотя скорость машины не менялась. Тахометр выдавал какие-то совершенно безумные цифры: четыре тысячи оборотов, шесть, десять, ноль, снова десять. Лампочка давления масла мигала азбукой Морзе, а указатель уровня топлива застыл на отметке «пусто», хотя Вера точно помнила, что заправлялась утром.

— У всех телефоны сходят с ума, или только у меня? — спросила Маша, глядя на экран своего смартфона, который внезапно покрылся сеткой помех и начал самопроизвольно открывать случайные приложения. — У меня тут «Гугл Карты» показывают, что мы находимся где-то в Тихом океане, потом перепрыгивают в Тибет, а теперь пишут просто «NaN, NaN». Я не знаю, что такое «NaN», но мне это уже не нравится.

Паша достал свой телефон и обнаружил, что его фитнес-браслет, старый, потрепанный «Ми Бэнд» третьего поколения, который он носил скорее по привычке, чем для реальной пользы, вибрирует с такой силой, будто пытается вырваться с запястья и улететь в неизвестном направлении.

— У меня то же самое, — доложил он. — И еще такое ощущение, что браслет хочет мне что-то сказать, но не может подобрать слов. Это странно, да?

— Это не странно, это тревожно, — отозвалась Анна, которая наконец-то закончила перевязку и теперь смотрела в окно, куда-то в сгущающуюся темноту за обочиной. — Остановите машину.

— Зачем? — спросила Вера, хотя уже начала притормаживать.

— Затем, что я хочу понять, где мы находимся, — Анна говорила медленно, и в её голосе впервые за весь вечер прозвучало что-то, отдаленно напоминающее неуверенность. — И еще затем, что я не узнаю эту дорогу. А я знаю каждую колдобину в радиусе ста километров от города, потому что мы по ним ездим третий год подряд. И этой колдобины, — она ткнула пальцем куда-то в сторону, — я не помню.

Она действительно не помнила. Потому что этой колдобины — точнее, этой трещины, которая начиналась у самой кромки асфальта и уходила куда-то вглубь, под дорожное полотно, разветвляясь, как корневая система гигантского дерева, — здесь никогда раньше не было. Из трещины бил свет, и свет этот был неправильного, какого-то больного фиолетово-зеленого цвета, какой не дает ни одно известное человечеству устройство.

«Газель» остановилась.

В наступившей тишине стало слышно, как работает двигатель — неровно, с перебоями, словно в цилиндры попало что-то лишнее. А еще стал слышен гул: низкий, ритмичный, идущий откуда-то из-под земли, как сердцебиение исполинского существа, спрятанного глубоко в толще породы. Гул этот не просто слышался ушами — он ощущался всем телом, вибрировал в зубах, в костях, в самых дальних закоулках легких.

— Вера, — сказала Анна, и по тому, как она произнесла это имя — спокойно, но с той особенной интонацией, какая бывает у людей перед тем, как произнести что-то очень важное, — все поняли: сейчас прозвучит приказ. — Вера, разворачивай машину. Прямо сейчас. Мы уезжаем обратно.

Вера кивнула и включила заднюю передачу.

А потом асфальт под колесами треснул окончательно, и «Газель» провалилась вниз.

Это было не падение в яму — это было погружение сквозь реальность. На какую-то долю секунды Анна увидела, как мир вокруг них рассыпается на пиксели, на фрагменты кода, на мельчайшие светящиеся элементы, которые складывались в какие-то невозможные, не поддающиеся пониманию структуры. Она увидела схемы, которые парили в воздухе, как трехмерные голограммы, и пульсировали в такт тому самому подземному сердцебиению. Она увидела провода и трубки, сплетающиеся в органические, живые жгуты, которые тянулись отовсюду и уходили в никуда. Она увидела данные, которые текли сквозь этот мир, как кровь по артериям, и в этих данных были числа, буквы, символы на языках, которых она никогда не знала, но почему-то понимала.

Вера вцепилась в руль так, словно пыталась удержать падающий самолет. Она материлась на всех известных ей языках и еще на нескольких, которые, кажется, придумывала на ходу, но руки её оставались тверды, а спина — прямой. Маша закрыла глаза и что-то шептала — не молитву, а просто слова, какие-то детские считалочки, которые она помнила с детства и которые сейчас помогали ей не сойти с ума. Паша, напротив, распахнул глаза так широко, что, казалось, они сейчас вывалятся из орбит, и орал — но орал он не от ужаса, а от восторга, потому что его сознание, с детства воспитанное на видеоиграх и аниме, воспринимало происходящее как самый крутой спецэффект в истории.

— Инопланетный данж! — орал Паша. — Я знал! Я всегда знал, что однажды нас затянет в инопланетный данж! Смотрите, тут текстуры подгружаются! У них разрешение, как в реальной жизни!

И только Валера, по-прежнему привалившийся к плечу Паши, не просыпался. Он только причмокнул губами во сне, явно ворочаясь в каких-то своих, глубоко личных алкогольных эмпиреях, и пробормотал последнюю фразу, которую кто-либо из команды услышал в старом мире:

— Хороший спирт… в восемьдесят девятом такой был… душевный…

А потом всё кончилось.

Удар был страшным, но не смертельным — Вера всё-таки успела как-то вывернуть руль в самый последний момент, и «Газель» рухнула не носом вниз, а плашмя, на все четыре колеса, которые отозвались на столкновение с поверхностью оглушительным хрустом и звоном. Потом наступила тишина — полная, абсолютная, какая бывает только глубоко под землей, куда не долетает ни единого звука с поверхности.

Сознание Анна потеряла последней, и последней её мыслью было: «Гектор. Мы не довезли Гектора».

А потом наступила темнота.

4. Мир, где всё болеет по-другому

Анна пришла в себя от того, что кто-то настойчиво тыкал её в плечо чем-то острым. Она открыла глаза и увидела перед собой лицо Веры — бледное, перепачканное то ли грязью, то ли запекшейся кровью, но при этом совершенно спокойное, как у человека, который уже принял ситуацию и теперь просто решает проблемы по мере их поступления.

— Живая, — констатировала Вера с явным облегчением. — Я уж думала, ты себе шею свернула. Лежи, не дергайся, я тебя проверила — переломов нет, сотрясение есть, но ты у нас крепкая, отойдешь.

— Гектор, — прошептала Анна, пытаясь сесть и тут же жалея об этом: голова отозвалась такой болью, словно по затылку ударили кувалдой. — Что с Гектором?

— Жив твой Гектор, — Вера помогла ей принять сидячее положение и кивнула куда-то в сторону. — Маша его держит. Представляешь, она всю дорогу, пока мы падали, капельницу из рук не выпустила. И пса не бросила. Я таких, как она, только в разведке видела — и то один раз за всю службу.

Анна огляделась. «Газель» лежала на боку, но, судя по тому, что Вера говорила о Маше и Гекторе, салон более-менее уцелел. Свет, проникавший сквозь треснувшее лобовое стекло, был странным — не дневным и не электрическим, а каким-то рассеянным, биолюминесцентным, словно они находились внутри гигантского светлячка. Пахло озоном, разогретым металлом и еще чем-то неуловимо чужим — так, наверное, пахнет воздух на другой планете, если на других планетах вообще есть воздух.

— Где мы? — спросила Анна, хотя уже знала, что ответ ей не понравится.

— А вот это, Анечка, самый интересный вопрос, — Вера помогла ей подняться и выбраться наружу через покореженную заднюю дверь, которую кто-то уже успел поддеть ломом. — Мы под землей. Глубоко. Насколько глубоко — не знаю, но скажу тебе так: когда я служила, нас один раз завалило в бункере на глубине тридцати метров, и там была точно такая же тишина. Только тут она какая-то… живая, что ли. Слушай.

Анна прислушалась. Тишина действительно была живой — в ней что-то гудело, что-то щелкало, что-то тихо пульсировало на грани слышимости, словно огромный спящий механизм, который никогда не останавливается полностью, а только переходит в режим ожидания. И еще в этой тишине были звуки — далекие, едва различимые, но явно механические: скрежет, лязг, ритмичные удары, как будто где-то очень далеко работало какое-то неведомое производство.

— Паша уже сказал, что это «техногенное подземелье», — продолжила Вера, — и что нам нужно искать «лут» и «точку сохранения». Я половины не поняла, если честно, но пацан явно в своей стихии. Валера твой тоже очнулся, кстати. Сидит у колеса и бормочет, что «так не бывает» и «это противоречит законам физики». По-моему, он немного протрезвел.