Кибер-Костоправы

1. Пробуждение под землёй

Анна проснулась не от звука и не от света — звуков здесь почти не было, а свет никогда не менялся, оставаясь всё тем же рассеянным, биолюминесцентным, фиолетово-зелёным полумраком, — а от вибрации. Та самая низкая, ритмичная пульсация, которую она впервые ощутила ещё там, наверху, когда асфальт под колёсами «Газели» начал трескаться и уходить из-под колёс, теперь проходила сквозь землю, сквозь камень, сквозь тело, отзываясь где-то глубоко в костях, как басовая нота огромного органа, спрятанного в толще породы.

Она полежала ещё минуту, привыкая к этому ощущению и заодно проверяя собственное тело: голова болела, но не так, как вчера, спина ныла после сна на жёстком, но позвоночник был цел, руки слушались, пальцы сгибались без боли. Жить можно. Анна села, сбрасывая с себя кусок брезента, которым её кто-то заботливо укрыл ночью, и обнаружила, что Бублик лежит рядом, привалившись к ней тёплым металлическим боком, и смотрит на неё своим единственным органическим глазом — красный оптический сенсор был выключен, и от этого морда киборга-мутанта казалась почти обычной, почти собачьей.

— Доброе утро, — сказала Анна, и Бублик в ответ завилял своим хвостом-противовесом с такой силой, что едва не снёс стоявший рядом ящик с уцелевшими медикаментами. Пришлось придержать ящик рукой и одновременно уворачиваться от попытки лизнуть её в лицо. — Тихо, тихо, разбудишь всех.

Но все уже проснулись. Или почти все.

Маша сидела на корточках рядом с Гектором и тихо разговаривала с псом, проверяя его зрачки, пульс и температуру. Гектор, всё ещё слабый после операции, лежал на импровизированной подстилке из обрывков брезента и смотрел на Машу с тем выражением глубокой, беззаветной благодарности, какое бывает только у спасённых животных. Он даже попытался вильнуть хвостом, но сил хватило только на слабое шевеление.

— Температура в норме, — доложила Маша, заметив, что Анна проснулась. — Пульс ровный, дыхание чистое. Шов сухой, воспаления нет. Если бы мы были в клинике, я бы сказала, что через неделю можно выписывать.

— Но мы не в клинике, — сказала Анна, подходя и присаживаясь рядом. — Мы под землёй непонятно где, и я до сих пор не понимаю, как нам удалось провести полостную операцию в падающей машине. Дай посмотрю шов.

Она осмотрела работу — свою работу, сделанную вчера в полутьме, на ходу, под крики Веры и грохот проваливающегося асфальта, — и удовлетворённо кивнула. Шов был ровным, чистым, без признаков расхождения или инфекции. Если бы Анна верила в чудеса, она бы сказала, что это чудо. Но она верила только в свои руки, и её руки её не подвели.

— Жить будет, — сказала она. — Маша, ты молодец. Если бы ты не держала капельницу всё это время, ничего бы не вышло.

Маша улыбнулась — всё той же мягкой, кошачьей полуулыбкой, которая действовала на людей и животных лучше любого успокоительного, — и пожала плечами.

— Я просто делала свою работу, Ань. Как и ты.

Вера уже не спала — она стояла чуть поодаль, осматривая «Газель» с таким выражением лица, с каким, наверное, смотрят на старого боевого товарища, получившего тяжёлое ранение: будет жить, но предстоит долгая и мучительная реабилитация. Машина лежала на боку, колёса смотрели в пустоту, кардан был треснут, задняя ось погнута, а кузов покрывала сеть вмятин и царапин, оставленных падением сквозь реальность.

— Ну? — спросила Анна, подходя.

— Жива, — сказала Вера, и в этом слове было куда больше нежности, чем можно было ожидать от бывшей военной медсестры. — Зверь живучий. Рама цела, двигатель заводится, я проверяла. Но кардан — под замену, задний мост — рихтовать и варить, колесо — менять ступицу. И это только то, что я вижу снаружи. Подозреваю, что внутри ещё веселее.

— А где Валера? — спросила Анна. — Ему бы посмотреть. Он вчера обещал.

— Валера твой, — Вера усмехнулась, — ещё дрыхнет. Я его будить не стала. У него вчера был тяжёлый день: сначала его сбила машина, потом он чинил гидравлику киборгу-мутанту, а потом пил медицинский спирт из твоих запасов. Дай человеку отдохнуть.

— Медицинский спирт был выдан в терапевтических целях, — сухо заметила Анна.

— Ну да, — Вера хмыкнула. — Терапия была успешной. Пациент перестал трястись и начал генерировать гениальные идеи. По-моему, это лучший терапевтический эффект в моей практике.

Валера действительно спал — прямо на земле, подложив под голову промасленную телогрейку и укрывшись какой-то местной дерюгой, которую ему вчера выдали Отверженные. Он похрапывал, причмокивал во сне и временами бормотал что-то про «допуски и посадки» и «надо бы проточить канавку». Его руки, даже во сне, слегка подрагивали, но теперь Анна знала: стоит ему взять в руки инструмент, и дрожь уйдёт.

Паша не спал. Он сидел в стороне от лагеря, на обломке какой-то бетонной плиты, и сосредоточенно тыкал пальцем в свой фитнес-браслет. Экран браслета светился тем самым синим светом, который появился вчера после его экспериментов, и на нём бежали строки какого-то кода, непонятного Анне, но явно осмысленного.

— Паша, — окликнула его Анна. — Ты вообще спал?

— А? — Паша поднял голову, и по его красным глазам стало ясно: не спал. — Я пытался поймать местную сеть. У них тут что-то вроде вайфая, но он не совсем вайфай. Он идёт прямо сквозь камень, на какой-то низкой частоте. И знаете что? Я начал понимать протокол.

— Протокол? — переспросила Вера, подходя ближе.

— Ну да. Данные, которые тут летают. Они похожи на медицинские. Типа, телеметрия. Пульс, температура, давление в гидравлике… я пока не всё разобрал, но это явно сигналы от имплантов. Они все тут на связи. Весь этот подземный мир — он как одна большая больница, только без врачей.

Анна переглянулась с Верой. Это было интересно. И тревожно одновременно.

— Ты хочешь сказать, что все импланты в телах этих людей транслируют данные? — спросила Анна. — В открытую? Без шифрования?

— Ну… — Паша замялся. — Шифрование есть, но оно какое-то древнее. Как от дешёвого фитнес-трекера. Мой браслет его взломал за полторы минуты.

— То есть ты сейчас, сидя на камне с браслетом за две тысячи рублей, читаешь медицинские данные всего поселения? — уточнила Вера.

— Ну… да?

Вера посмотрела на Анну долгим взглядом. Анна ответила ей таким же.

— Это оружие, — тихо сказала Вера. — Информационное оружие. Мы можем диагностировать людей на расстоянии. Без осмотра. Без приборов.

— Не торопись, — остановила её Анна. — Сначала нужно понять, что именно мы видим и насколько этим данным можно доверять. Паша, покажи мне, что у тебя получается. Но позже. Сейчас — общий сбор.

Она оглядела свой маленький отряд: Маша, всё ещё сидящая рядом с Гектором; Вера, уже положившая руку на плазменный резак, словно ожидая нападения; Паша с его светящимся браслетом и красными от недосыпа глазами; спящий Валера, который даже во сне не расставался с гаечным ключом; и Бублик, занявший стратегическую позицию между лагерем и темнотой.

Пятеро человек. Один пёс. Один киборг-мутант. Разбитая «Газель» и несколько ящиков уцелевших инструментов.

И целый враждебный мир вокруг.

— Так, — сказала Анна. — У нас есть работа. Вера — продолжаешь осмотр машины, мне нужен полный список повреждений. Маша — Гектор и инвентаризация аптечки, всё, что уцелело, разложить и переписать. Паша — продолжаешь копаться в местных сигналах, но только после того, как поешь. И поспишь хотя бы час. И Валера…

— А Валера что? — раздался хриплый голос откуда-то с земли.

Валера проснулся. Он сел, почесал щетинистый подбородок, поморгал, глядя на фиолетовое свечение, которое заменяло здесь небо, и выдал фразу, которая мгновенно сняла всё напряжение:

— А похмелиться у нас ещё есть, или вчера всё выпили?

— Есть, — сказала Анна, невольно усмехнувшись. — Но сначала — ты осмотришь машину вместе с Верой. И скажешь мне, что нужно, чтобы поставить её на колёса и заставить ехать.

— Обижаешь, начальница, — Валера поднялся, кряхтя и разминая затёкшие плечи. — Не «что нужно», а «сколько времени». Нужно-то мне всего ничего: кузнечный горн, сварочный аппарат, токарный станок и пара прямых рук. У меня как раз две прямых, проверено.

Он продемонстрировал свои руки, которые с утра тряслись меньше обычного — то ли вчерашняя операция пошла на пользу, то ли просто проснулся в хорошем настроении.

— Станка у нас нет, — сказала Вера. — Горна тоже. Сварка — может быть, если местные дадут источник тока. Руки — твои, сам сказал. Справишься?

— А куда я денусь, — вздохнул Валера и, подхватив свой видавший виды инструментальный ящик, который он каким-то чудом не потерял при падении, направился к «Газели».

Анна смотрела ему вслед и думала о том, как странно иногда работает судьба. Ещё вчера этот человек валялся пьяным на обочине, а сегодня он — их главный инженер. Без него машина не поедет. Без него Бублик остался бы без силиконовой прокладки в клапане. Без него они, возможно, уже были бы мертвы.

— Ань, — окликнула её Маша. — Там старик идёт. Который вчера нас приютил.

Анна обернулась. Кир, старейшина Отверженных, шёл к их лагерю той же прямой, твёрдой походкой, что и вчера. Его механическая рука поблёскивала в сумраке, а глаза смотрели цепко, оценивающе, но без враждебности.

— Выспались? — спросил он, подходя. — Я велел не тревожить вас до пробуждения. Но теперь, когда вы отдохнули, я хочу просить о помощи.

— О какой? — спросила Анна, хотя уже знала ответ.

— Мои люди больны, — сказал Кир, и в его голосе прозвенела та особая, сдержанная боль, какую способны испытывать только те, кто привык терять. — Многие. Вы вчера помогли зверю. Помогите и нам.

2. Обход

Поселение Отверженных располагалось в огромной естественной пещере, каких, наверное, никогда не существовало на Земле — по крайней мере, на той Земле, которую знала Анна. Потолок терялся в фиолетовой дымке, стены уходили в темноту, и где-то там, в этой темноте, гудели и пульсировали невидимые механизмы, питавшие жизнью весь этот подземный мир.

Жилища Отверженных были вырезаны прямо в камне — не то руками, не то какими-то древними машинами, которые давно вышли из строя. Входы в пещерки завешивались кусками технической ткани, пластиковыми панелями, обрывками кабелей, сплетённых в подобие циновок. Вдоль стен тянулись трубы, по которым текла вода — горячая, судя по пару, поднимавшемуся над ними, и пахнущая металлом. Где-то капало, где-то гудело, где-то мерно щёлкал какой-то автоматический регулятор, оставшийся от прежних хозяев этих уровней.

Люди — мужчины, женщины, дети — выходили из своих жилищ и смотрели на Анну с тем выражением, которое она слишком хорошо знала: смесь надежды, страха и отчаяния. Так смотрят на врача те, кто уже потерял веру в медицину, но ещё не потерял веру в чудо.

— Сколько у вас людей? — спросила Анна, когда они с Машей и Киром проходили через центральную часть поселения.

— Сто сорок три, — ответил Кир. — Было сто шестьдесят два в прошлом году. Остальные умерли.

— От чего?

— От всего, — Кир пожал плечами, и его механическая рука издала тихий жужжащий звук. — Инфекции, отказы имплантов, несчастные случаи на охоте. У нас нет лекарей. У нас был только Зак.

Он произнёс это имя с той особенной интонацией, которая говорила яснее любых слов: Зак — это не решение, Зак — это часть проблемы. Анна запомнила это имя, но комментировать не стала.

— Я осмотрю всех, кого смогу, — сказала она. — Но взамен мне нужно две вещи. Первое: энергия. Моим людям нужен источник тока, чтобы варить металл. Второе: информация. Всё, что вы знаете об этом мире — его устройство, его история, его хозяева. Вы расскажете мне это.

— Справедливо, — кивнул Кир. — Я расскажу. Но сначала — больные.

Первого пациента Анна осматривала прямо у входа в его жилище. Молодой охотник, лет двадцати пяти на вид, крепкий, жилистый, с грубым, явно кустарным имплантом правого глаза. Глаз светился жёлтым, и свет этот был неровным, мерцающим, как лампа с плохим контактом. Парень сидел на камне и держался за голову обеими руками, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Припадки, — сказал он сквозь зубы. — Каждый день. Иногда по два, по три раза. Зак говорит, надо менять глаз. Вырезать и ставить новый. Но у нас нет нового. И ставить некому, Зак не умеет, он только говорит.

Анна наклонилась, вглядываясь в шов вокруг импланта. Шов был грубым, сделанным явно не хирургом, а кем-то, кто привык работать с металлом, а не с плотью. Края раны разошлись, и сквозь них виднелся рубец — плотный, бугристый, пережимающий тонкую нить органического зрительного нерва, который уходил куда-то вглубь глазницы, к самому мозгу.

— Проблема не в глазе, — сказала Анна, выпрямляясь. — Глаз рабочий. Проблема в рубце. Он пережимает нерв, и когда ты двигаешь глазом, рубец натягивается и вызывает разряд. Это как эпилепсия, только не в мозгу, а на периферии.

— Можно починить? — спросил охотник, и в его голосе прозвенела такая надежда, что Маша, стоявшая рядом, невольно взяла его за руку.

— Можно, — сказала Анна. — Нужно вскрыть шов, иссечь рубец и зашить заново, правильно, без натяжения. Это микрооперация. Мне нужен свет, инструменты и двадцать минут.

— А глаз? — не понял охотник. — Глаз не надо менять?

— Глаз не надо трогать. Он здоров.

Охотник заплакал. Молча, без всхлипов — просто слёзы потекли по его щекам, и Анна, которая за свою практику повидала всякое, на мгновение отвернулась, чтобы дать ему время справиться с собой. Люди плачут по-разному: кто-то от боли, кто-то от страха, а кто-то — от облегчения, когда им говорят, что их не будут резать на части и заменять детали, как в сломанном механизме.

— Готовьте операционное поле, — сказала Анна Маше. — Здесь света достаточно, инструменты у нас с собой. Начинаем.

Операция заняла двадцать три минуты. Анна работала медленно и осторожно — глаз есть глаз, даже если он кибернетический, и одно неверное движение могло стоить пациенту не только импланта, но и органического зрения, которое у него ещё оставалось. Рубец был плотным и глубоким, но опытные пальцы Анны нашли его границы, отделили от нерва и иссекли без единого лишнего разреза. Потом она наложила шов — ровный, аккуратный, такой, каким гордилась бы любая клиника наверху, — и отступила, разминая затёкшие пальцы.

— Готово. Не мочить, не тереть, не чесать. Швы снимем через неделю.

Охотник открыл глаз — здоровый, органический, тот, что не был заменён имплантом, — и посмотрел на Анну. Потом перевёл взгляд на Машу. Потом на Кира. Мерцание импланта прекратилось: ровный, спокойный жёлтый свет горел теперь без перебоев.

— Не болит, — сказал он с таким удивлением, будто сообщал о чуде. — Голова не болит. Вообще.

— Так и должно быть, — сказала Анна, собирая инструменты. — Если заболит снова — придёшь. Меня зовут Анна.

— Меня — Ржавый, — сказал охотник, и в его голосе прозвучала та особая, угловатая благодарность, какая бывает у людей, не привыкших благодарить словами. — Я ваш должник, Анна. Если понадобится охотник — позовите.

— Понадобится еда, — сказала Анна, не оборачиваясь. — И вода. Этого пока достаточно.

Дальше пошли другие пациенты, и Анна с Машей провели в обходе несколько часов. Женщина с механической рукой — проблема оказалась в атрофии мышц плеча, не в механике. Маша показала ей упражнения, простые, но эффективные: сгибать и разгибать, поднимать и опускать, нагружать мышцу постепенно, не давая ей окончательно усохнуть. Женщина повторяла движения, и её лицо светлело с каждым разом.

— Зак сказал, что руку нужно менять, — сказала она тихо. — Говорил, что мышцы уже не восстановить и проще поставить сервопривод.

— Зак — не врач, — ответила Анна. — Он механик. А ты — не машина. Твои мышцы живые, им просто нужна работа. Будешь делать упражнения каждый день — через месяц рука будет сгибаться полностью.

Ребёнок с двойным дыханием — органические лёгкие и механические жабры, доставшиеся ему от матери-мутантки. Лёгкие и жабры работали несинхронно, и мальчик задыхался при малейшей нагрузке, не мог бегать, не мог играть, не мог даже громко смеяться без того, чтобы не закашляться до синевы. Анна осмотрела его долго и внимательно, а потом подозвала Пашу, который как раз закончил свои эксперименты с браслетом и пришёл помочь.

— Ему нужен водитель ритма, — сказала Анна. — Как кардиостимулятор, только для дыхания. Маленький импульс, который синхронизирует лёгкие и жабры в одном ритме. Твой браслет может такое?

Паша посмотрел на браслет, потом на мальчика, потом снова на браслет.

— Теоретически — да. Но для этого его нужно перепрошить полностью. Он перестанет быть фитнес-трекером и станет медицинским прибором.

— Он и так уже не фитнес-трекер, — заметила Анна. — После твоих вчерашних экспериментов.

— Это да, — Паша улыбнулся. — Тогда я попробую. Только мне нужен будет внешний электрод, чтобы подавать импульс прямо на нерв. И батарейка. Местная батарейка, потому что моя почти села.

— Батарейку найдём, — сказала Вера, которая как раз проходила мимо с какой-то железкой в руках. — Тут этого добра — как грязи. Валера уже наковырял целую кучу всяких аккумуляторов из местного мусора. Говорит, некоторые ещё живые.

Через час Паша, вооружившись браслетом, куском медной проволоки, найденной Валерой в обломках «Газели», и старым литий-ионным аккумулятором, который он выпросил у местных, соорудил портативный синхронизатор дыхания. Он закрепил браслет на запястье мальчика, приложил электрод к тому месту на шее, где, по его расчётам, проходил нервный узел, соединяющий органическую и механическую части дыхательной системы, и запустил программу.

Браслет пискнул, мигнул синим, и по экрану побежали строки данных: пульс, частота дыхания, электрическая активность нерва. Мальчик вздрогнул, закашлялся, а потом вдруг сделал глубокий вдох — полный, свободный, такой, какого у него не было никогда в жизни.

— Дышится, — сказал он тихо, словно боясь спугнуть это ощущение. — Легко.

Маша, стоявшая рядом, отвернулась, пряча слёзы. Анна положила руку на плечо Паши и сжала — коротко, но сильно.

— Молодец, — сказала она. — Ты только что спас человека.

Паша покраснел до корней волос и пробормотал что-то про «обычную перепрошивку» и «ничего особенного», но было видно: он счастлив. Впервые за долгое время он сделал что-то, что имело значение.

Ближе к вечеру, когда Анна уже сбилась со счёта, сколько пациентов она осмотрела и скольких оперировала, Кир отвёл её в сторону и тихо сказал:

— Зак зол. Он говорит, что вы отнимаете у него работу. Что ваша магия — обман. Что вы не лечите, а калечите, просто это не видно сразу.

— Я не маг, — ответила Анна. — Я хирург. И моя работа видна сразу. Пусть Зак посмотрит на Ржавого. Или на мальчика с жабрами. Или на женщину с рукой. А потом пусть скажет мне в лицо, что я калечу.

— Он не скажет, — Кир покачал головой. — Он трус. Но трусы опасны, Анна. Они бьют в спину.

— Я учту, — сказала Анна и пошла к своему лагерю, где её ждали усталые, но довольные Вера, Маша, Паша, Валера и два хвостатых пациента, ради которых всё это, собственно, и началось.

3. Техножрец и урок анатомии

Зак пришёл на следующее утро.

Анна только закончила осматривать шов на лапе Бублика — заживало отлично, силиконовая прокладка держала, клапан работал ровно, — когда услышала тяжёлые шаги и лязг металла. Она подняла голову и увидела его.

Техножрец оказался моложе, чем она ожидала. Лет тридцать, может, тридцать пять. Высокий, худой, с неестественно прямой спиной — то ли импланты в позвоночнике, то ли просто мания величия. Его лицо было бы даже красивым, если бы не выражение: высокомерное, брезгливое, какое бывает у людей, которые считают себя умнее всех окружающих и не находят в этом никакого противоречия с реальностью. Обе его руки были механическими — от локтей до кончиков пальцев, — и механика эта была дорогой, качественной, совсем не похожей на кустарные импланты Отверженных.

За ним стояли четверо. Тоже с имплантами, тоже вооружённые, но их оружие было опущено, а лица выражали скорее любопытство, чем агрессию. Зак привёл не бойцов — Зак привёл зрителей.

— Ты, — сказал он, останавливаясь в трёх шагах от Анны и глядя на неё сверху вниз, хотя ростом они были примерно одного. — Ты та, кого они называют Костоправом.

— Кибер-Костоправом, — поправила Анна, не вставая. — И да, это я. А ты, полагаю, Зак.

— Меня называют техножрецом нижних уровней, — сказал он с нажимом, явно ожидая, что это произведёт впечатление.

— А меня — Снежной Королевой, — ответила Анна. — Но ты можешь звать меня просто Анной. Что тебе нужно?

Зак сверкнул глазами — и механическими, и органическими, потому что один его глаз тоже был заменён имплантом, светящимся холодным белым светом.

— Ты лечишь моих пациентов без моего разрешения, — сказал он. — Ты говоришь им, что импланты не нужно менять. Что органика важнее механики. Что тело — не машина.

— Тело — не машина, — согласилась Анна. — Это организм. Машина — это то, что ты в него вкручиваешь. И если ты вкручиваешь её неправильно, организм страдает. Я не говорю, что импланты не нужны. Я говорю, что их нужно ставить так, чтобы тело их принимало, а не отторгало. Это называется медицина, Зак. В отличие от того, чем занимаешься ты.

— Я занимаюсь совершенствованием, — отрезал Зак. — Органика слаба. Она болеет, стареет, умирает. Металл вечен. Замена органа на имплант — это шаг вперёд, а не назад.

— Замена здорового органа на имплант — это калечение, — сказала Анна, поднимаясь на ноги. — А замена больного органа на имплант без лечения причины болезни — это убийство, просто отсроченное.

Они стояли друг напротив друга — Зак со своими идеально отполированными механическими руками, Анна со своим скальпелем в нагрудном кармане и с Бубликом, который тихо рычал у её ног, — и воздух между ними искрил напряжением.