Рябиновая сказка для непокорной царевны

Глава 1. Царское дело

Холодный зелёный огонь расплескался по стылому небу причудливыми узорами. Его всполохи извилисто волновались над бескрайними снегами Каерского царства. Северяне верили, что это пляшут духи предков. Они глядели в студёные небеса с любовью, покуда дыхание замерзало в воздухе.

Царевна Вельмира их любви не разделяла. В её родной Благоде суровые зимы случались не столь часто, оттого мороз щипал её щёки без всякой жалости, как бы она ни куталась в меха. Вельмира впервые забралась столь далеко на север. Наверняка летом здесь славно, но сейчас всё раздражало царевну на землях, столь непохожих на её родину. И пожаловаться было некому.

Отец, брат и младшая сестра ехали впереди на других санях, а её, как требовали традиции, везли отдельно, словно особо почётную ношу, завёрнутую в соболя. Вельмиру нисколько то не огорчало. Напротив, ей не хотелось никого видеть. Особенно деспотичного отца и противную сестрицу, из-за которой всё и началось. Хорошо, что она едет отдельно. Иначе наговорила бы им такого, о чём наверняка после пожалела.

Выносливые, резвые кони мчались по широкой дороге, задорно звеня бубенцами. Мимо мелькали укрытые снежными шапками ёлки, сизо-голубые и пахнущие морозом.

Час не был поздним, но стемнело рано, оттого Вельмире и чудилось, что наступила глубокая ночь. Царевна не боялась ни разбойников, ни лесных чудищ, потому как знала: в здравом уме к ним никто не сунется.

Свиту царя Афрона сопровождали две дюжины лучших благодских воителей, а на границе Каерского царства их торжественно встретила дружина царевича Эгиля, младшего сына царя Кресимира. Так что ехали они с размахом, будто на войну шли. Бояться с такой ратью было ничего. Другое дело мороз и неизвестность. Будущее, которого царевна Вельмира страшилась пуще прочего.

В Скуру они прибыли затемно. Промчались по ярко освещённым улицам Каерского стольного града. Простой люд с любопытством высыпал из домов, чтобы первыми поглазеть на гостей. В окнах высоких, двухэтажных изб горел свет, из труб клубами поднимался дым и пахло вокруг чем-то чужим и незнакомым.

Всё в Скуре не понравилось царевне сразу: бревенчатые дома, одежда жителей, их говор и смех. Даже лившаяся с постоялых дворов музыка. Всё казалось таким чуждым, что хотел повернуть обратно немедля. Да отец бы не позволил. Потому он сам и поехал, чтобы дочь глупостей не натворила. Что ни говори, а купец свой товар знает всегда. Именно товаром Вельмира себя и ощущала.

Миновали распахнутые ворота царского дворца и въехали в просторный двор, освещённый жаровнями и факелами. На высоких ступенях их уже торжественно встречал царь Кресимир со старшим сыном и своими боярами и воеводами. Началась суета.

Вельмира окинула придирчивым взором царские хоромы и разочарованно подумала, что дворец вовсе не похож на дворец, а лишь на добротный терем из тяжёлых брёвен и серого камня. Ясное дело, терем этот даже в темноте выглядел громадным, раскидистым и многоэтажным, но до папенькиного дворца из красного камня в Благоде недотягивал. Северяне! Что с них взять с такими-то суровыми зимами? Всяко протопить деревянный сруб легче, чем сплошной хладный камень.

Подоспели слуги, а с ними и царевич Деян. Младший братец помог Вельмире выпутаться из мехов и встать с саней.

– Как ты? – шепнул Деян, шмыгая замёрзшим красным носом.

Вельмира ответила ему тяжёлым взглядом и не проронила ни слова.

Как раз в эту минуту с нею поравнялся отец, царь Афрон, облачённый в чёрную лисью шубу. За его плечом пряталась кроткая Забава, «любимая» сестрица и виновница всех бед.

Отец обратил острое лицо на старшую дочь и, едва разомкнув губы, сурово велел:

– Не привередничай. Молчи, чтоб ни звуку от тебя.

Вельмира возразить не успела, потому как отец тут же отвернулся, чтобы приветствием ответить на радушный приём царя Кресимира, которые уже шёл к ним со всей своею свитой.

– Добро пожаловать, дорогие гости! – голос каерского владыки звучал густо и зычно, под стать облику. – Хорошо ли добрались?

Царь Кресимир превосходил ростом её отца-батюшку, да и в плечах был шире. Настоящий северянин с окладистой бородой, некогда русой, а теперь уж совсем седой, и густыми волосами, заплетёнными у висков в косицы с серебряными зажимами, на которых красовались руны. Нос у него был орлиный, брови кустистые и нависающие, а глаза – острые, серые, но улыбка такая добрая, какую от царя мало кто ожидать станет. Тем более от того, кто прежде был прославленным витязем и даже теперь свою удаль почти не растерял.

Одет царь был по-северному: в меха, кожу и шерсть с чеканными украшениями. На пряжках, ножнах, наручах – сплошь Перуновы обереги. Хоть прямо сейчас на войну против нечисти или кочевников – всё едино. Только разве вместо шлема на челе – потемневший царский обруч.

Он окинул цепким взглядом гостей и на миг остановился на Вельмире – царевне в белых мехах и круглой шапке, из-под которой на грудь ниспадала толстая светло-русая коса.

– Сносно, – без подробностей молвил батюшка, который в шубе и шапке, отделанной багряной парчой более напоминал купца, нежели царя или тем паче воина. – Благодарим за приглашение, Кресимир. Давно не бывал в твоих краях.

Несмотря на то что Кресимир воевал, а Афрон, напротив, за меч едва ли брался в жизни, люди считали наиболее жестоким и суровым именно царя Большой Благоды.

Цари продолжили обмен любезностями, покуда вокруг них с фонарями и факелами собрались люди, чтоб осветить встречу. И чем больше они говорили, тем больше их беседа напоминала Вельмире простое деревенское навязывание, когда сватают невесту, а не наоборот.

Оттого царевна не выдержала и дёрнула плечом. Жест её от царя Афрона не укрылся, хоть тот даже головы не повернул. Отец мигом прервал поток пустословия и молвил:

– Познакомься: мой младший сын Деян, – он указал на стоящего по левую руку братца-отрока, быстроглазого и весёлого, без следов бороды на лице. – И дочки мои любимые: Вельмира и Забава.

Сестрица, обряженная в рыжий беличий мех, поклонилась царю Кресимиру со всем почтением, поскольку знала, что иначе у неё судьба не сложится так, как ей того хочется. Но Вельмира едва шевельнула подбородком, и будто бы даже ещё выше его задрала вместо поклона.

Но Каерский царь улыбался всем одинаково, а на выходку старшей царевны внимания не обратил.

– Как же, как же, – добродушно протянул он. – Знаем мы уж твою умницу Забавушку и готовы привечать её, как родную, любезный Афрон.

– Обождём с этим, – отец выразительно вскинул брови. Мол, не до того сейчас.

– Моего младшего сына Эгиля ты тоже уже знаешь, – Кресимир кивнул на царевича.

Тот был высоким, удалым и ещё не успевшим заматереть юным воителем с короткой гречишной бородой, которая более напоминала очень густую щетину, нежели полноценную бороду. Одевался юный царевич под стать своему батюшке, только ещё и кольчужную рубашку не позабыл. Его шапка чуть сползла на одно ухо, и волосы вихрами выбивались наружу. Пышущий здоровьем и жаждой ратных подвигов, улыбчивый и громкий, царевич Эгиль два месяца назад прибыл в Благоду с целой толпой сватов – самых родовитых и уважаемых мужей Скуры. На беду Вельмире. И на радость Забаве, которая насмотреться не могла в ярко-голубые льдинки Эгилевых глаз. Но самой Вельмире до него дела не было. Её куда больше заинтересовал тот, кто стоял по правую руку от каерского царя.

Этот витязь ростом превосходил Кресимира, но лицом походил на него. Русоволосый и голубоглазый, как Эгиль, но старше, да и с короткой бородою побогаче, посеребрённой инеем от дыхания. Шапку он не надел, несмотря на мороз. Ограничился плащом с мехом поверх княжеского одеяния – богатого по меркам северян (и более похожего на доспехи, по мнению Вельмиры). Держался он строго, поджав губы. И глядел острым, соколиным взглядом, будто никому не доверял. Или, быть может, просто волновался? Ежели подобным людям вообще знакомо волнение.

Едва Вельмира встретилась с ним глазами, как он тотчас отвернулся, будто она его не интересовала вовсе.

– А это мой старший сын и наследник, Ингвар, – царь Кресимир от души хлопнул витязя по плечу, но тот даже не пошатнулся. – И коли мы со знакомством покончили, прошу в мой дом. Отогреетесь с дороги, а там и поговорим. Сам-то я против того, чтобы дела с порога обсуждать, но, зная тебя, Афрон, лучше не тянуть.

Кресимир засмеялся раскатистым, грудным смехом, жестом приглашая отца следовать за ним. К удивлению Вельмиры, её родитель тоже усмехнулся.

– Твоя правда. Идём, – согласился он.

Цари пошли внутрь терема и слуги распахнули перед ними тяжёлые резные двери. На ходу Кресимир называл своих воевод и сотников, а те с почтением кланялись желанным гостям. За царями шли царевны и царевичи. Забава бросила было робкий взгляд на Эгиля, чтоб пойти с ним, но Вельмира опередила сестру и, взяв её под руку, последовала за отцом. Идти подле кого-то из отпрысков Кресимира ей вовсе не хотелось. Прочие члены их свиты потянулись за ними неторопливым хвостом. Все знали: спешить некуда, за царским столом всем места хватит.

В хоромах было тепло и светло, играла музыка, а едой пахло так вкусно, что невольно побежали слюнки. С мороза ужасно хотелось съесть что-нибудь погорячее.

Их провели через сени в небольшой зал, где слуги забрали верхнюю одежду, которую понесли в отведённые для гостей комнаты. Самих же благодцев пригласили в медовый зал – просторное длинное помещение в два этажа высотой.

Массивные резные колонны поддерживали купол крыши. С их поверхностей скалились диковинные звери: львы с рыбьими хвостами, медведи с оленьими рогами, волки с крыльями да птицы Ирия всех видов.

На полу – шкуры. На стенах – длинная вереница раскрашенных круглых щитов, все с эмблемами царских воинств и присягнувших родов. А вкруг помещения – столы, ломящиеся от яств. И в центре – длинный открытый очаг, дым от которого тянется к отверстию в крыше. Музыка звучит, а слуги снуют, стремясь рассадить дорогих гостей поскорее.

Тепло, уютно и сладостно находиться в таком месте не только озябшему путнику, но и любому человеку во всякое время года. Честь быть принятым у царя Скуры.

Вельмире отвели место за главным царским столом промеж её батюшки и брата. За Деяном усадили Забаву. Кресимир с сыновьями сел по другую руку от Афронова семейства. С ними устроились его племянники – сплошь могучие богатыри, шумные и приветливые. Но Вельмира и не подумала запомнить их имён, покуда Кресимир называл их.

Царевна, облачённая в белое, голубое и красное старалась держаться чинно. С мороза щёки её пылали румянцем, а кожу щипало. Но Вельмира не показывала ни усталости, ни презрения к северным обычаям.

Она поглядывала на каерцев, занимавших почётные места за столами. Мужчин здесь собралось куда больше, чем женщин. Мало кто из них казался грузным или просто излишне толстым. Даже в дряхлых стариках с длинными косами серебряных бород угадывалась былая удаль. Не говоря уже о молодых дружинниках царя, подобных богатырям. Будто других мужей в Каерском царстве не водилось. Даже их праздничные кафтаны кроем и украшениями напомнили воинские одеяния. Даром что ни при ком не было оружия – не положено на пир являться с мечом или ножом, дабы не оскорбить хозяина.

Под стать им были и женщины – крепкие и выносливые. Даже самые пышные фигуры не казались обрюзгшими. Головы у всех замужних родовитых женщин были обёрнуты белыми платками, завязанными за шеей, а богатые венцы были украшены височными кольцами и ряснами из бусин. Незамужние девицы и женщины попроще носили косы, очелья поперёк лба и расшитые ленты. Платья из парчи и набивного сукна с расклешенными клиновидными рукавами были оторочены мехами, а из-под них выглядывали белоснежные рукава, облегающие холёные руки до самых кистей. Под музыку девицы и молодые женщины собрались в хоровод и потекли в танце по центру зала, вокруг пышущего очага. Они смеялись и пели, радуя глаз.

Слуги разливали мёд и подкладывали кушанья, стремясь угодить Афроновой свите. Но отец всё больше вёл беседы с Кресимиром, мало уделяя времени еде. Он с особым интересом расспрашивал, как ведут себя урдинские кочевники на границе, покуда лежит снег.

Зазвучали первые тосты. Пили за гостей, хозяев и богов. Пили за удачные союзы и процветание двух царств. По кругу. Вельмира тоже поднимала усыпанную рубинами чашу, но каждый раз лишь немного пригубляла. Не хватало ещё напиться в чертогах каерского царя.

– Я предлагал Южным Княжествам и Теверску объединиться и пойти на урдинских дикарей всем вместе, едва снега сойдут, но все сидят, поджав хвост, как псы, которые ждут, пока волки сожрут всех овец и уберутся восвояси, – насмешливо сетовал Кресимир.

– Хан Джахсаар теперь наверняка ожидает нападения. А с заключением союза промеж нами эти дикари ждать станут втройне. И подготовятся, помяни моё слово, – проворчал отец. – Вдоль границ отправят соглядатаев. Наладят заставы и гуляй-города. Но в степь не пустят.

– А кто сказал, что мы пойдём степью? – Кресимир хитро улыбнулся в усы.

Царь Афрон опустил кубок и повернулся к нему.

– Морем хочешь?

– И не просто морем, а через Алтын Улус.

– А кораблей столько где возьмём? Надо быстро подойти и войска переправить. Наших судов не хватит. У Доволи большой флот, но разве ж они продадут его за дёшево?

– Зачем же надеяться на одни только чужие суда, если можем построить собственные? – Кресимир прищурился, отчего в уголках его глаз пролегли гусиные лапки глубоких, тёплых морщин. – Быстроходные ладьи – вот что нам нужно.

Отец неспешно пригладил бороду. В его очах Вельмира приметила недобрый огонёк, знакомый с детства.

– Излагай, – коротко промолвил он на полтона тише.

Кресимир подался к нему:

– С меня верфи и лес, Афрон, а с тебя – золото.

Они погрузились в беседу, соприкасаясь плечами. То и дело вскидывали кубки, чтоб снова выпить. Потом закусывали жирным, горячим мясом. Разговор промеж ними так и закипел.

Деян, быстро объевшись, зевал в кулак. Забава всё краснела да бросала украдкой взгляды на царевича Эгиля, который отвечал ей тем же, позабыв о всяких приличиях. Даже улыбался ей одной без стеснения. В беседе он участия почти не принимал. Зато в разговор отцов включился царевич Ингвар, которого политика, кажется, занимала куда более остального.

Вельмира же быстро согрелась, наелась душистых пирогов и теперь жалела, что не может уйти спать. Она не находила себе места от скуки. А ещё её ужасно раздражало то, как заглядывались на неё мужчины. Она ловила на себе их долгие взгляды, замечала улыбки и перешёптывания.

Её обсуждали, будто кобылу на ярмарочном торге. Рассматривали благодское платье, чересчур лёгкое для северного края, и голые руки в полупрозрачных рукавах, собранных фонариком к широким расшитым манжетам. Из такой же воздушной ткани было и покрывало на голове Вельмиры, которое удерживал тонкий золотой венец с бриллиантами. Ей покрыли чело сразу, как сняли шапку, но всё равно лежащую на груди косу видели все. Так сделали специально, дабы не оставить сомнений: царевна Вельмира без изъянов, не крива, не горбата и не плешива, никакими недугами не страдает, морозов не боится. Женщины шептались и обсуждали её богатый, необычный наряд, а мужчины – её саму.

Впрочем, стоило Вельмире пересечься взорами с кем-либо, будь то старец, витязь или иная женщина, ей тотчас отвечали почтительным наклоном головы. Словно бы старшая царевна из Большой Благоды интересовала всех каерцев, кроме царевича Ингвара. Тот к её присутствию за столом оставался столь же равнодушен, как и она к нему. А ведь видел её впервые. Мог хотя бы притвориться, что девица ему понравилась. Жених ещё! Грубиян. Какой из него жених?

За грохотом посуды, смехом, голосами и музыкой Вельмира потеряла нить царской беседы. Вдобавок голову морочил сон. Царевна рассеянно подумала, что хорошо бы поскорее удалиться в опочивальню, а все вопросы обсудить поутру, чтоб по-людски вышло, а не как батюшка любит – в лоб и с ходу. Ежели казнить, то на месте. Ежели награждать, то тем, что под рукою.

Вельмира уже собиралась подговорить братца Деяна, чтоб тот попросил отца отпустить их отдыхать, как вдруг до неё донёсся обрывок разговора.

– Значит, завтра их и оженим, – заявил царь Афрон, и всякий сон тотчас схлынул. – Что тянуть? Я тороплюсь вернуться, пока дороги не замело окончательно. В Благоде нынче мой старший сын Бреслав заправляет. Он умён, но молод ещё. Горяч. Да и негоже царю слишком долго на своей земле отсутствовать.

Царевна обомлела от родительских речей так, что не могла слова вымолвить. Ей не верилось, что батюшка настолько спешит домой, что готов скинуть чужим людям родное дитя, едва приехав. Хорошо, маменька этого не слышала. Уж она бы возмутилась.

Но Вельмира перечить отцу прилюдно не посмела. Лишь шумно вздохнула в надежде привлечь отцовское внимание.

Царь Афрон повернул к ней голову, но едва удостоил взглядом. Его больше обеспокоила Забава, которая продолжала строить глазки царевичу Эгилю, разомлевшему от её внимания.

– А ну, прекратили! – сердито цыкнул он, хмуря тёмные брови. – Ваша очередь по весне, как три месяца пройдут. Не селяне всё же, чтоб скопом жениться. Ведите себя благопристойно.

Кресимир раскатисто засмеялся. Улыбнулись и царевичи, а Эгиль положил руку на сердце и склонил вихрастую голову, прося прощения у Афрона.

– Виноват, батюшка. Не серчай, – вымолвил он с покорностью, чем несколько умерил Афронов гнев. Тот только отмахнулся.

Забава спрятала лицо в ладошках и уткнулась в плечо брата, не зная, куда деваться от смущения. Деян весело улыбнулся и приобнял сестрицу, словно бы от сурового родителя и докучливого жениха разом прятал.

Цари ударили по рукам. Сговор закрепили. Своё царское дело сделали. Снова подняли тост, на сей раз за жениха Ингвара и невесту его.

Но Вельмира восседала горделивым изваянием, накрепко стиснув челюсти. Она не проронила ни звука. Не ела более и не пила. На ненавистного наследника Скуры не глядела (как и он на неё). В мыслях Вельмира проклинала дела государственные, кочевников, северян, сестрицу Забаву с её Эгилем, лютую зиму и особенно – нелюбого Ингвара, который нравился ей всё меньше с каждой минутой.

Знала ведь с самого начала, что это не смотрины и не сватовство. Что всё решено уж пару месяцев как. Но отчего-то на душе сделалось тоскливо и страшно. Не думала Вельмира, что её свадьба случится так скоро. Но деваться некуда. Пусть и не о том мечтала с малых лет, пока няньки да мамки рассказывали ей сказки. В них говорилось о любви, которая всё преодолевает, и ни слова не было о свадьбе по сговору.

Хорошо хоть не в день свадьбы их друг другу показали. И на том спасибо.

Глава 2. С пылу, с жару, с банного пожару

Баню для невесты до венца натопили жарко и рано. На улице расплескался непроглядный синий сумрак, оттого Вельмире чудилось, что с заручин миновало всего несколько часов.

Она едва сомкнула глаза и забылась беспокойным сном на чужом ложе в отведённой для них с сестрой комнате, как их уже пришли будить. Под обрядовые песни Вельмиру подняли с постели и повели в баню по хрустящему снегу через промёрзший внутренний двор. Царевна не противилась, но и говорить ни с кем не желала. Оставалась сонлива и безучастна.

Вокруг сновали жрицы, чернавки и девушки из её собственной свиты, но Вельмира краем глаза следила лишь за Забавой. Сестрица держалась неподалёку, будто страшилась бросить её одну в столь важный день.

В бане было душно и так влажно, что волосы немедля прилипли ко лбу, а на коже выступил пот. Душистые, кучерявые клубы пара терпко пахли травами и мёдом.

Невесту раздели и провели под белы рученьки, чтобы усадить на застеленную чистым полотном скамью, где уже дожидались новый берёзовый веник и душистое мыло – подарки жениха, на которые Вельмира едва взглянула.

Одна из жриц, дряхлая и сухая, но, судя по всему, самая уважаемая в Скуре старица, склонилась к её уху, чтобы нашептать благословение. Она сулила Вельмире долгую жизнь, счастье в супружестве, верность мужа и обязательную плодовитость, покуда остальные девицы распевали обрядовые песни, суетясь вокруг. В них подруги прощались с царевной, которая сегодня умирала для девичьих радостей и становилась солидной мужней женой с иными обязанностями – в другую жизнь переходила. Будет ей не до прежнего беззаботного веселья.

Кто-то плакал. Кто-то радостно смеялся. Но Вельмира лишь вскользь подумала о том, что не чувствовала ничего, даже малейшего трепета. Не было того волнительного предвкушения перед пышной царской свадьбой, которая ей столько грезилась.

В бане стоял стойкий запах сырости, горьких замоченных трав и мыла. Только и всего. Какое уж тут торжественное волнение?

Царевну парили, омывали, намыливали, омывали и снова парили без счёту, сколько раз. Бережно промыли и расчесали длинные волосы – всё с заговорённой водой и особым гребнем. Вельмира послушно сносила всё, высматривая знакомые лица вокруг, которые то выплывали из клубов пара, то растворялись в нём.

Она разомлела и смирилась со своей участью, как ей чудилось. Но когда затянули очередную песнь о любви до гроба, на глаза навернулись слёзы, и царевна поджала дрожащие губы. Наверное, виной тому стал чужой плач – на свадьбах всегда кто-то плачет так, будто невесту взаправду хоронят, а не отдают в чужой дом. Неведомо зачем так убиваться. Оттого Вельмире сделалось горько. Жениха своего она не знала, потому ни проблеска счастья не испытывала. А ведь так грезила о прекрасном богатыре, так мечтала выйти замуж по большой любви, как в сказках.

Старшая дочка царя Афрона сквозь сливочный пар отыскала глазами сестру. Та сидела на лавке с другими девушками и пела, розовая лицом и счастливо сверкающая очами, будто это её выдавали замуж. От досады сердце Вельмиры ёкнуло. Ещё бы Забаве не радоваться! Их с Эгилем черёд будущей весной. Отцы и о них уже заручились. Только у них любовь, а у Вельмиры… одна горечь.

На её влажное тело натянули широкую новую рубаху, которая тотчас прилипла к коже. Рубаха та была мужской и такой огромной, что царевна не сразу вспомнила про северный обычай и только нахмурилась, а старая жрица, заметив недовольное выражение лица, нашептала ей ласково:

– Эту рубаху, твоим девичьим потом напитанную, на следующий день должно исподним надеть мужу, чтоб любовь ваша с Ингваром сделалась крепче.

Любовь. Какая такая любовь?

Да и чужую потную тряпицу на себя вздевать – невелика радость.

Вельмира только скрипнула зубами, да голову склонила, но ничего не сказала. Не хватало ещё перед чужими людьми оскандалиться.

Пропели песню. Рубаху сняли и унесли, а её саму облачили во всё чистое, завернули в меха и бегом повели через двор завтракать в жарко натопленный чертог, где в украшенной лентами и гроздями рябины комнате уже накрыли стол с пирогами и пивом для всей её свиты.

На улице морозец защипал щёки. Вельмира вскинула голову, закутанную в пуховые платки и шали и приметила розовое солнце, позолотившее своим светом снег во дворе. Полюбоваться ей не дали, чтоб не застудилась. Повлекли в терем. А там уж с новыми песнями – к столу.

Кусок едва лез в горло. На заговорённые коврижки не хотелось глядеть, а пиво будто отдавало кислым. Она едва пригубила всё, что ей дали, лишь бы удержать внутри незамысловатую еду, да не обидеть жриц, что были к ней добры.

После трапезы Вельмиру начали готовить к венчанию. Жениху полагалось забрать невесту из отчего дома, но покуда они уже прибыли под его крышу, решено было ограничиться тем, что царевич с отцом и братом торжественно явятся в гостевые комнаты.

Наряжали царевну жрицы и замужние тётушки Ингвара. Одна из них казалась совсем молодой, но глядела на Вельмиру столь пристально, будто насквозь все её сомнения видела. Словно читала в ней болезненное разочарование, но ничего никому не говорила. Из разговоров Вельмира поняла, что та женщина была женой одного из племянников царя – воеводы с птичьим именем, которого царевна не запомнила. Она бережно заплела невесте красивую косу на благодский манер и надела ей на шею бусы из ягод рябины, а потом вкрадчиво прошептала на ухо: