Сейф командира «Флинка»; Погоня в тумане

На грунте водолаз движется медленно: плотность воды сковывает его резвость. Поэтому водолаз и идет, то наклонясь – будто боднуть хочет, то – будто вагонетку одним плечом толкает и подгребает руками. Но наклоняться тоже надо умеючи, а то воздух из рубашки кинется в штаны – и барахтайся вниз головой! А если еще с золотником не управишься, не стравишь лишний воздух, то и вовсе выбросит на поверхность – «сушить лапти». Хорошо еще, если с маленькой глубины, что в учебном отряде почти с каждым случается, – конфузом да насмешками отделаешься. А если с большой – можно и жизнью поплатиться.

Набычась и подгребая, Сергей прошел по палубе до наружного трапа, поднялся по мохнатым от водорослей ступеням. Дверь в ходовую рубку приросла намертво, войти не удалось. Спустился.

Помещения первого яруса надстройки разделялись сквозным поперечным коридором. С левого борта литая стальная дверь оказалась неплотно закрытой. Сергей втиснул в щель жало ломика, навалился – дверь, скрежетнув ржавыми навесами, приоткрылась. Отжал еще маленько.

– Трави помалу. Иду внутрь первого яруса, – буркнул наверх.

С надводным миром водолаза непременно связывают как минимум воздухопроводный шланг, телефон и капроновый трос, на котором водолаза спускают, поднимают и еще сигналят, если телефон почему-то откажет. Оба этих связующих так и называются – «шланг-сигнал», и оба они все время в руках товарища, страхующего наверху.

Сейчас на борту «Абакана» страхующим на шланг-сигнале Сафонова стоял матрос-водолаз Изотов. Возле его ног крутился еще не уяснивший всех корабельных уставных правил собачоныш с «Сирены».

На посту телефонной связи стоял друг Сафонова главстаршина Коля Чуриков.

– Добро, топай, – сказал он Сергею. – Аккуратненько только, впервой ведь. Да хоть пой, что ли!..

Под водой психика, а стало быть, и характер, и поведение водолаза несколько меняются, и у каждого по-своему. Один становится разговорчивым, вроде Журбенко, другой угрюмым, третий резким… Сафонов на грунте работал молча, затягивая иной раз такие паузы, что с борта его уже сами запрашивали, как он там…

Спускаться в неизвестность внутренних помещений старых топляков водолазам радости не доставляет. Это и трудно, и опасно: можно запутать шланг-сигнал, порвать рубаху, провалиться сквозь прогнившую палубу…

Перешагнув через высокий комингс-порог, Сергей вошел в коридор. Включил фонарь, осмотрелся: справа от него находился санузел, слева шли шифровальный пост, радиорубка, а между ними – трап вниз.

– Спускаюсь в каютный отсек…

Мастера-водолазы виртуозно управляют своей плавучестью – утяжеляются, легчают, подвсплывают, а то даже зависают в невесомости. Пожалуй, как это ни парадоксально, именно им наиболее близко состояние космонавтов. Недаром же космонавты и тренируются в бассейнах…

Сергей прикопил в рубахе воздуху и плавно сошел, еле касаясь еще непроверенных ступеней трапа. В тупиковый коридор выходили четыре двери – по две слева и справа. Первая направо распахнута, за порожком – тесная кают-компания. Сергей вообразил, как остальные двери распахиваются и моряки идут сюда, весело переговариваясь. И вдруг смех действительно звонко ударил в уши водолазу! Сергей в ужасе зажмурился… Тьфу, черт! Это же наверху у поста связи что-то рассмешило матросов! Сафонов чувствовал себя как в склепе и со страхом оглядывал закрытые двери, не в силах шагнуть к ним.

– Сергей, ну что там? – Спросил Чуриков. – Ты где?

– Здесь, – сипло буркнул Сергей. – Первая направо – кают-компания. Иду во вторую.

Голос друга ободрил. Сафонов прошел вперед, ударил – тонкая прогнившая дверь рассыпалась, слегка замутив воду. Он вошел, повел фонарем. От движения воды в двухместной каюте заколыхалось разное гнилье, а на полу водолаз увидел широко улыбающийся череп. Снова стало жутко, но Сергей все же поднял череп, осмотрел: зубы все целы – белые, крепкие. «Видно, недолгой была твоя жизнь, неизвестный моряк!..» – отметил, оглядывая останки, не знавший войны водолаз.

Противоположная каюта пустовала. Последняя – напротив кают-компании – принадлежала, очевидно, капитану или командиру корабля. Она, конечно, могла бы что-то рассказать, но немногочисленные судовые журналы и документы в столе, книжки на полочке – все давно превратилось в подобие папье-маше. Сохранились лишь чернильный прибор, какая-то фотография над ним, да еще в углу над койкой настенный шкафчик со звериными мордами-ручками на створках. Сергей попробовал открыть: левая створка сразу отвалилась, ничего не обнаружив внутри, правая – вообще не поддалась. Сергей постучал – железная. Взяв прибор и фотографию, сказал:

– Выбирайте помалу. Выхожу…

С задачей разведать носовой кубрик топляка под воду шел Чуриков. Матрос Скултэ стал страхующим на его шланг-сигнал. Строго по правилам, страхующий сам должен быть одетым по-водолазному на «товсь», то есть уже в комбинезоне, только без шлема и грузов. Но, видно, тот, кто писал эти правила, не представлял, каково страхующему стоять на солнцепеке в таком виде! Так что теплая одежда и зеленая трехболтовка Скултэ просто висели поблизости.

Отправив еще на грунт шустрого Швайку, мичман Голодов повернулся к поднятому на борт Сафонову, стоявшему уже без шлема.

– Ты, Сергей, отдыхай пока. Хлопцы, раздеть водолаза!

Развязав «подхвостник», матросы первым делом сняли с Сергея груза́: как-никак, а тридцать пять килограммчиков! Затем – манишку. «И-и р-раз!.. И-и два!..» – растягивая ворот, спустили комбинезон до колен. Сергей сел, устало выпростал ноги из штанин, стянул длинные теплые чулки, рейтузы, снял феску, свитер, тельняшку и с наслаждением растянулся на брезенте, вдыхая не стиснутый компрессором, пахнущий резиной, спиртом и маслом, а вкусный, вольный морской воздух. Отдыхая, осмотрел свои трофеи. На чернильном приборе не было даже фабричного клейма. Сергей обтер фотографию. Плотно зажатая рамкой-скобой между двух стекол, она уцелела, но поблекла, еле-еле сохранив портрет молодой красивой женщины. Лицо ее показалось Сергею знакомым, и он долго всматривался, припоминая. Тут как раз подошел Ладога и тихо спросил:

– Ну, что там?

– Бумаги все – каша, товарищ командир. А сейф… Не понял я – сейф это или что. Половинка настенного шкафчика, но железная. Похоже, сейф. Маленький, вот такой, – Сергей показал руками. – Я бы его запросто прихватил, да он оказался приваренным к стойке и бимсу.

– И ладно, что не прихватил, – одобрил Ладога. – А вдруг это еще потребует оформления каким-либо актом… Больше ничего не нашел?

– Вот… – подал Сергей чернильницу и портрет.

Ладога посмотрел, повертел, вернул.

– Сдай мичману, пусть запишет в ведомость? А чего загрустил, моряк?

– Просто устал немножко, – Сергей смутился. – А там еще мертвяки эти…

– Понял. Да, Сережа, водолазам при судоподъемах открываются подчас страшные картины. Мне некоторые до сих пор снятся… К этому нельзя привыкнуть, да и не надо, а то зачерствеем душой. Но мы люди военные и обязаны уметь укрощать свои эмоции.

– Я понимаю. Да я что? Я ничего: раз надо, значит, надо.

– Правильно. Я рад: ты становишься настоящим моряком и водолазом. Так держать! – улыбаясь, приказал Ладога, легко и ловко поднимаясь на ноги. – Лежи, лежи, отдыхай…

Сергей откинулся. Вдруг в бок ему торкнулось что-то теплое и мягкое.

– Это ты, псина?.. Надо отвечать «Так точно!», а не молотить меня хвостом по животу. Экий ты… – Сергей погладил собаку. – Слышал? Обязаны волей укрощать свои эмоции! – Сергей вздохнул, припомнив свое возвращение…

Возле самых ворот базы неожиданно встретил Венциуса. Взглянув на часы, замполит одобрил: «Молодцом, Сафонов, даже на час раньше срока. В Балтиморск ездил? У Сысоева-то был хоть?» – «А как же! Вместе и отправились: он на концерт, а я домой». Венциус кивнул, довольный: когда моряк, даже машинально, называет свой корабль домом, это замечательно! «Добро. А тебя тут спрашивали – в команду зачислить. Ты же самбист-разрядник, а скоро соревнования с рыбфлотом». Вот так раз! Это значит – прощай, увольнения, Балтиморск, Лида… И Сергей увильнул: «Да я только команду подведу и сам опозорюсь. Сколько уже не занимаюсь – сырой совсем». – «Нагонишь. Переведем пока на берег, для тренировок». – «Некрасиво получится, Ояр Янисович. Кабы учебные спуски, а то ж по-настоящему авралим. Значит, все будут на грунте ворочать, а я на бережку сачковать! Что ребята скажут?» Расчет на особую щепетильность замполита оправдался. Венциус досадливо поморщился: «Да, действительно неладно. Тем более – командир отделения. Ладно, ступай…»

На корабль Сергей пришел расстроенным: впервые он покривил душой перед Венциусом, которого, как все абаканцы, глубоко уважал.

На «Абакане» первым Сергей увидел командира третьего отделения Шлунка – личность малоприятную и язвительную. «Здорово, выдвиженец. Наведаться пришел?» – «То есть как это – наведаться?» – «Обнакновенно. Говорят, ты в штаб словчил – к Тутаринову. А Шнейдер на «Труженик» вернулся только оформиться да барахлишко прихватить». Хотя и знал Шлунка, а все равно покоробило.

Припомнив все это, Сергей поднялся с горячего брезента, тоскливо посмотрел на море.

– Хоть бы заштормило, что ли! – сказал насторожившемуся псу.

Тот в ответ неуверенно помахал хвостом.

Тем временем Ладога по радиотелефону доложил начальнику штаба базы о результате осмотра каютного отсека и испросил указаний.

– Пока ничего не предпринимайте, – решил тот и пояснил. – Понимаешь, Иван Иванович, разнобой с этим «Флинком» получился. Это же не чисто военный корабль – судьбу таких топляков решает морское ведомство. От него мы сразу получили: «Находка интереса не представляет, режьте на металлолом». А наши, наоборот, вдруг заинтересовались… Да, и москвичи, и здешние. И майор Рязанов – помнишь его? – официально порекомендовал: работы на топляке продолжать по нашему плану, но входы в офицерский отсек пока что задраить наглухо. Этим и руководствуйся.

Выйдя на палубу, Ладога, прищурясь, посмотрел на небо, на санаторный пляж. «А хорошо бы с Ольгой и Славкой тоже этак на песочке пожариться да по лесу побродить!» – позавидовал курортникам и подошел к посту связи.

– Кто старший на грунте? – узнал у Голодова, беря микрофон. – Чуриков. Слышите меня? Командир говорит. Примите сейчас сверху инструмент и прихватите сваркой в двух-трех точках обе двери в сквозной коридор первого яруса надстройку. Задача понятна? Выполняйте.

Матросы на палубе недоуменно переглянулись…

А вечером в салоне команды довольно бурно прошло комсомольское собрание. Вопрос стоял один: Шлунок. Поведение его давно уже возмущало матросов и офицеров. Водолазом Шлунок был слабеньким и трусливым, командиром отделения – надменным, придирчивым и незаботливым, а товарищем и комсомольцем вовсе дрянным – мелочным, язвительным, непорядочным. Зато горлопан первостатейный! А вчера он напортачил на грунте и поставил подчиненному условие: возьми вину на себя, не то пожалеешь! Честный, добросовестный парень взорвался…

И вот все накипевшее выплеснулось. Да еще как! Горячо выступали все – матросы, старшины, молодые офицеры. И решение приняли суровое: ходатайствовать перед командованием о разжаловании Шлунка и списании с корабля!

Молчавший до этих пор Венциус только тут попросил слова и сказал:

– Мне понравилось, что все выступавшие говорили искренне и справедливо. Такими и должны всегда быть собрания. Только вот насчет разжалования – это вы, по-моему, сгоряча. Вопрос присвоения или снятия воинского звания – это, согласитесь, вопрос не компетенции комсомольского собрания…

Моряки согласились. Первый пункт был вычеркнут из решения. Однако после ухода Венциуса официально закрытое собрание продолжилось, и абаканцы долго еще обсуждали события прошедшего дня и свою находку.

– Давайте толком рассудим. Двери приварили. А зачем?

– Элементарно: чтобы в отсек не шастали, кому вздумается.

– Вот-вот. А кому может вздуматься? Только водолазам! Так чего просто не сказать: «Товарищи, в отсек пока не спускаться», а? Разве кто ослушается?

– Да ни в жисть! Командир сказал – все! Закон! Мы же моряки…

– Вот именно. А тут безо всяких – приварить! Треба до комиссара…

Венциус оказался легким на помине. Он еще на собрании заметил особую нервозность матросов и сейчас будто бы мимоходом заглянул к ним.

– О чем спор, если не секрет?

Моряки поведали замполиту и попросили объяснить, за что их так обидел командир? Венциус ответил искренне:

– По правде сказать, я еще тоже не знаю, чем вызван этот приказ. И не догадываюсь. И вам не советую ломать свои светлые горячие молодые головы. Давайте рассудим. Я задам три вопроса… Только уговор: отвечать как на духу! Идет? Первый. Было когда-нибудь, чтобы наш командир отдавал нелепые приказы?

– Нет! Что вы! Никогда! – посыпались ответы.

– Так. Было когда-нибудь, чтобы командир не уважал вас, не доверял?

– Да что вы! Николы нэ було! Да у нас такой командир – поискать!..

– И последний. Уважаете вы своего командира, верите в него?

– Абсолютно! А как же – и уважаем, и любим!

– Ну вот. А раз так, то должны быть уверенны и спокойны: если командир дал такой приказ, значит, имеет на то основания. А какие – это уже, простите, его командирское дело, а не ваше, и даже не мое. Согласны?.. – Венциус добродушно усмехнулся. – Стало быть, нечего и базарить, а надо спокойно ложиться и отдыхать, чтобы завтра еще лучше выполнять его приказы.

Чей этот таинственный «Флинк», оставалось пока неясным. Точно, что это за корабль, знали лишь те, кто сейчас всячески старался оставить это в тайне. Последним звеном цепи были Оскар и Пауль. Но и они не знали всего – по законам «фирмы».

В сосногорском парке садовники спилили старую пихту, дупло которой служило напарникам почтовым ящиком, и Оскару пришлось пройтись мимо дачи – показаться. Пауль варил на веранде утренний кофе.

– Заходите! – позвал он. – Смелее! Пелагея в Балтиморск укатила. Берите чашки, бисквиты, идите в сад. Вам, может, яичницу?..

Смахнув со столика птичий помет, Пауль расстелил газету, сервировал. Разговаривать можно было без опаски, и, как всегда в таких случаях, напарники перешли на английский.

– Как это усложнило дело! И чем дальше, тем будет сложнее, – предрек Оскар, помешивая кофе. С досадой бросил ложечку на стол. – И как это ни Марс, ни «фирма» не предупредили, что сейф приварен! Знать бы, прихватили портативный автогенный резак. Или взрывпатроны.

– Лучше уж лазер! – сыронизировал Пауль.

– Идите вы!.. – озлился Оскар. – Я вправе возмущаться. Это вы, обеспечивающий, можете спокойно лавировать, выжидать. Я же – как на ринге! Только без публики.

– Я не хотел вас обидеть. Вы правы, конечно, вам действительно трудно придется. Но «фирму» и Марса вы напрасно клянете. Я уверен: они сами не знают, что сейф приварен.

– Допустим. Вам от этого легче? Мне нет.

– Мне тоже. Патроны, конечно, мечта. А вот автоген… Автоген я вам добуду. Это моя обязанность.

– А как я смогу работать им? Чтобы отрезать сейф, необходимо минимум двадцать минут совершенно безопасного времени. Его вы мне тоже добудете? Когда? Днем на топляке «Абакан» стоит, ночью пограничники бдят. Выдирать сейф в таких условиях – это вырывать сало из капкана.

– Вы правы. Но не требуйте от меня невозможного, дружище. Снять «Абакан» с работ и отменить погранохрану, согласитесь, – выше моих сил. Так что придется рисковать. Сейчас главное – найти, как отрезать этот проклятый ящик. И мне думается, не вернее ли будет поручить это самим абаканцам? Способ, конечно, старый, но проверенный.

– Подкуп? – Оскар посмотрел на Пауля с ироническим прищуром. – Ну что ж, отправляйте меня за ненадобностью назад, я согласен. Действуйте! Только не просчитайтесь…

– Бросьте, Оскар. Я советуюсь, а вы сразу в амбицию… Надо серьезно взвесить каждый вариант.

– Серьезно? Серьезно, этот безусловно оптимальный вариант имеет одно «но»: если только карась выплюнет крючок – вся операция сразу проваливается! А я уверен: он выплюнет. Ибо советская нынешняя комсомолия – это те же Кошевые и Космодемьянские. Да и как присмотреться к ним, прощупать? Не лезть же на военно-морскую базу!

– Да… А другого варианта у вас нет?

Таковой у Оскара уже наметился: смотритель гидрологических постов. Пауль не знает, что «кремень с партбилетом» уехал, а заменил его отнюдь не кремень. Но стоит ли открывать Паулю эту новость?.. Пост – идеальное укрытие для тайных спусков в воду. А заарканить временного смотрителя Оскар и сам великолепно сумеет.

– Нет, другого, увы, не видится, – с сожалением ответил Оскар. – Придется самому играть ва-банк. Добывайте автогенный резак.

В Балтиморск Сергея отпустили в воскресенье только после обеда и без ночевки. А автобус-то – вот-вот! Сергей помчался и впрыгнул уже на ходу.

…Лида была дома и встретила его тихо, спокойно, молчаливо. Но что-то непонятное, отчуждающее таилось в ней по-прежнему. Сергея это ранило, он ждал доверия, откровенности.

И как это время умеет так растягиваться и сжиматься! Вроде бы только что пришел…

Прощаясь, Лида подошла к Сергею, коснулась ладонями его груди и, не поднимая глаз, тихо попросила:

– Я хочу сказать тебе, Сережа: не надо, не приходи ко мне…

– Но почему, почему?! – горячо выдохнул он.

– Не спрашивай.

– Я мешаю кому-то? Или неприятен тебе?

Она ответила не сразу, еще тише.

– Приятен. Очень, – тряхнула головой, посмотрела в лицо и уже громко и решительно. – Вот поэтому и не приходи. Прощай…

Вдруг приподнялась на цыпочки и поцеловала – ласково и стыдливо, как школьница. Сразу же отступила и отвернулась. Сергей задохнулся, оторопев. И в каком-то сумбурно-восторженном порыве вылетел из мезонина, дробно простучал ботинками по ступеням лестницы…

Времени наведаться к дяде уже не хватало, и Сергей пошел прямо к автобусу.

– Бонжур, камарад. С праздником! – только огненно-рыжая шевелюра помогла Сергею узнать в штатском моднике главстаршину Шнейдера.

– Здравствуй, – ответил Сафонов. – С каким это праздником?

– Я знаю? Сияешь, как новенький рубль…

– Сам-то как самовар. А чего пижоном таким? Отслужил уже?

– Ша! – Борис засмеялся, подняв руку. – В увольнение словчил, здесь же – майн либер муттер унд швестер. Вон в том доме.

– Да? А чего же ты ребятам про Херсон травил?

– Пардон, мсье, Борис Шнейдер – сама правда. В милом сердцу Херсоне прозвенела моя розовая юность. А сюда мама с сестренкой недавно переехали, – пояснил Борис. – А вы, сэр, к Лидочке изволили наведываться?

– Да. Ты ее знаешь?

– Ну, не ночую у нее, как некоторые…

Шнейдер не договорил – сокрушительная затрещина отшвырнула его. Если бы он ответил тем же – стычка эта не стала бы столь постыдной. Борис тоже здоровяк, верзила – повыше Сергея. Но в том-то и беда, что Шнейдер рванулся было к Сергею и – сдержался…

На следующий день перед обедом Сергей с мичманом Голодовым, сопровождаемые Юнгой – так абаканцы нарекли пса с «Сирены», – отправились к ремонтникам, из-за которых «Абакан» не вышел нынче на топляк. Шли вдоль причалов. И надо же: возле «Труженика» встретились на стенке именно со Шнейдером! Левую скулу его оттеняла замечательная багрово-синяя припухлость. Голодов весело удивился:

Примечания