Наши. Богатыри против пришельцев

Салатовое небо расступилось, и за ним возник тёмный открытый космос. Из густой пепельно-красно-чёрной тьмы в атмосферу Протеи стали входить сотни тысяч кораблей захватчиков. Их было столько, что за ними уже не было видно даже краешка космоса. Целая планета будто коростой проказы в космических размерах закрывалась плотным слоем из атакующих кораблей. Шипованные космолёты стыковались и превращались в единую систему блиндажей и укреплений над головой. Абсолютное зло с непобедимой стратегией пришло нести страшную и мучительную смерть процветающей цивилизации и её прекрасному дому.

Землю и воздух наводнили миллиарды летающих зернидов с огромными пушками и невероятно быстрые огромные ползучие змеенасекомые, стирающие всё на своём пути. В то время как из мглы в дымке чёрно-красного тумана начали буквально падать новые звездолёты, маневренные как мухи и мощные как истребители. Их были сотни тысяч, нападающих роем самых разных видов — от огромных длинных, с сотнями острых пик и пушек, с которых в алых лучах телепортировались новые и новые юниты зернидов, до маленьких, у которых по шесть крыльев: они постоянно крутились во всех осях, выворачивая свои турбины, как щупальца осьминога, чтобы менять траекторию полёта, и просто испепеляли все летательные аппараты проклосов, гибнущих повсеместно.

Вдруг мощные гаубицы обороны проклосов, яростно расстреливающие корабли захватчиков, прекратили огонь сопротивления. Все они подняли дула вверх. Бессмысленное сопротивление рептилоидов прекратилось спустя пару минут после начала атаки захватчиков. Но это не остановило ни одного зернида, которые, не теряя времени на манёвры, начали уничтожать как можно быстрее каждого проклоса. И каждый гордо стоял и ждал участи вне зависимости от возраста и пола. Гибли все, гордо подняв голову вверх. Как вдруг гаубицы внезапно дали мощный залп накопленной энергией. Десятки тысяч концентрированных энергетических снарядов обрушились на главную пирамиду, создав ядерный взрыв такой мощности, который превратил в пыль всё на тысячи километров вокруг. От мегаполисов не осталось и следа — только выжженная земля. Там не было ни проклосов, ни зернидов, ни даже кораблей в небе: их сожгло и отбросило, как и всё остальное. Взрывная волна самоубийственного для планеты выстрела огибала Протею раз за разом, смешивая останки проклосов и зернидов, технику захватчиков и обороняющихся, превращая в обыкновенный мусор жизни, историю, искусство и планы великой расы.

Небесный портал начал закрываться, и не успевшие его преодолеть корабли зернидов стали взрываться, обрушиваясь прямо на свою недостроенную небесную крепость. Все силы оставшихся в живых ринулись к месту пирамиды, оперативно сжимая кольцо. Первым прибыл Уриин Сахо с несколькими сотнями бойцов. Они отчаянно сцепились в схватке с тысячами телепортируемых перед ними зернидов буквально врукопашную, вооружившись плазменными мечами, похожими на горящее мачете, оттесняя врага залпами из шестипалых танков, испепеляющих чем-то вроде лазера из голубоватого кристалла на крыше, и мощных свистящих бластеров. Давая героически яростный отпор. Сахо успел схватить амулет, как их отряд накрыло уже сотнями тысяч наступающих. Зерниды были буквально везде. Он в бою с несколькими атакующими захватчиками вкатился в свой космолёт, успел выбить ещё нескольких нападавших, и корабль тут же вырвался из атмосферы Протеи, прикрываемый другими кораблями последних проклосов, отдающих жизни за своего последнего вождя. Его корабль просто растворился в огромном чёрном космосе, оставляя далеко позади пожираемый подлым врагом ещё недавно цветущий дом.

Уриин Сахо убрал палец ото лба старика, редкие волосы которого стояли дыбом от ужаса, как от удара током. Увиденное было настолько реальным и настолько противоречивым миру, который был выстроен в голове у старого монаха до этого момента, что он был просто повергнут в шок. Старик сидел, не моргая, вылупившись в одну точку, изредка поскуливая. Несколько минут Дед Пихто приходил в себя, то смеясь, то пуская слезу, то невнятно причитая, удивлённо что-то бормоча под нос. Потом начал жадно хватать воздух, пытаясь снова сфокусироваться на реальном мире вокруг него. В итоге шёпотом произнёс:

— Водички надо…

Монах отрыл в развалинах хижины кувшин и прямо из него залпом сделал штук десять глотков, обливая свой старый льняной балахон. После чего уселся снова рядом с рептилоидом и сказал:

— Что ж… И на чём мы там остановились?

Рептилоид начал снова дышать сильнее и громче. Ему явно непросто давалась вся эта история. Жуткий голос огромного пришельца оставался столь же грубым и басовитым, но в нём слышалась непередаваемая усталость.

— Нас зверски убивали. А я был одним из тех, кто приютил этих хищников… Я был лидером, который ошибся, был слеп… Именно моя рука соединила разделённые элементы Дара богов. Мечтая о новом мире, полном достатка и процветания, обещанного ими, я и наши вожди подвергли собственную расу болезненной и насильственной смерти. Эти предатели Великой Брамы выкачивают из живых планет все ресурсы, забирают весь опыт, все блага захваченной цивилизации. Зернидам не нужны рабы, большинство из них — безмозглые, ведомые существа, которые беспрекословно подчиняются своим хозяевам. И как же их много… Мы бились на всех фронтах, каждый дрался до последней капли крови. Нам всё-таки удалось пробиться к порталу ценой жизни всех проклосов на Протее. Амулет, который я тебе отдал, — это ключ, ключ ко всему, созданный самим космосом. Мы закрыли этот проклятый мост, но было уже поздно — зернидов было слишком много. Родная планета погибла на моих глазах. И я отправился в космос в поисках новой цивилизации, чтобы предупредить о надвигающейся неизбежной беде. Я очень долго вас искал. Надеюсь, не меньше времени уйдёт и у разведчиков зернидов.

— Ты погоди, ящур. Я ещё час назад думал, что небо твёрдое, а ты мне уже про нападение иноземных жуков толкуешь! К князю-батюшке тебе надо. Его головушка светлая быстро решение найдёт. А я старый монах, помилуй, родной.

Дед Пихто подскочил и стал ходить кругами, рассуждая вслух о важности дела и своих преклонных годах. Уриин Сахо встал и остановил старика. Его массивное тело перед монахом выглядело как встреча взрослого мужчины с семилетним мальчишкой. Который поучительно наклонился к испуганному ребёнку, чтобы успокоить.

— Этот амулет подарил мне бессмертие, а моему кораблю — неиссякаемую мощь. Я свою миссию выполнил, старик, и больше не могу терпеть эти терзания, рвущие в клочья мою душу. Мой путь длиной в вечность был страшной карой за нашу ошибку. Совпадений во Вселенной не случается, каждый путь — план Великой Брамы. Значит, так суждено. Защита этого прекрасного мира — теперь твой крест. Ты должен найти троих достойных, которые направят силу амулета на сторону добра. Которые отдадут жизнь и все силы, чтобы остановить эту космическую чуму. Я вижу и знаю, что ты способен дать отпор — у тебя светлая душа и доброе сердце. — Огромная рука проклоса прикоснулась к груди старика, из которой сердце всеми силами пыталось вырваться наружу. — Помни, что без Слезы Великой Брамы зерниды не смогут открыть портал, и в этом ваш шанс сохранить свой мир. Вы должны быть готовы к встрече с этим злом. А моё время пришло. Прощай, Дедушка Пихто.

Пришелец развернулся и неспешно пошёл к кораблю, который вновь ударил ослепительным светом, пуская на борт своего капитана. Старик лишь смог выдавить вслед:

— Что, даже чаю не попьёте?

Пришелец обернулся, уже стоя в дверях. Из открывшейся ниши в стене своего летательного аппарата достал небольшой (для своих размеров) мешок. Он сиял каким-то глубоким неземным перламутром, словно в нём хранилось что-то магическое. Силуэт Уриина Сахо двинулся обратно к монаху. Дверь закрылась, и яркий свет пропал. Его лицо и латы снова можно было различить. Рептилоид засунул свою огромную руку в мешок и достал оттуда четыре чёрные круглые палки длиной сантиметров по сорок. Три из них он просто кинул на траву, но одну протянул Пихто.

— Что это, милок?

— Это уже лично от меня. Это оружие. Я хочу, чтобы зерниды видели его и знали, что гибнут от наших мечей. Великая месть и возвращение чести моей расы будет в твоих руках, старик. И в руках твоих избранников, которые встанут на защиту вашего мира. Любой из мечей отдай достойному вместе с частичкой амулета. Помни, что амулет придаст силы и наполнит неиссякаемой энергией каждого из вас. И теперь твоя миссия — ждать зернидов, дабы не допустить гибели и вашей расы.

Старик бросил растерянный взгляд на необычную палку в своей руке. Она заиграла тёмно-коричневыми прямоугольными узорами, похожими на те, которые украшали латы пришельца и его корабль. Он почесал голову и поднял взор на рептилоида, который начал казаться уже каким-то родственным.

— Мне нельзя оружие, милок, грех это. Господь не велит. Забрал бы ты свои вещи…

— Теперь они твои…

— Касатик. Я же даже этим пользоваться не умею.

Таинственная палка так и манила взгляд — в ней было что-то невероятно притягательное. Эти узоры и хранящаяся внутри сила… Как она лежала в руке! И ощущение просто от владения ею доставляло какое-то необъяснимое удовольствие.

Уриин Сахо отвёл руки к себе и произнёс:

— Каждому своё, Дедушка Пихто. Если работает, значит, выбор правильный. Как вы говорите, один Господь знает. Оружие само выбирает владельца. Хозяева этих мечей почли бы за честь передать их новым героям. Этот меч — мой. И я горд, что передал его самому достойному во Вселенной. Да видит Брама — ты накажешь зло пламенным кнутом, а огненная трость не позволит тебя сломить во веки веков.

Уриин Сахо вновь развернулся, тяжёлой поступью зашёл обратно в корабль. Он больше не останавливался и не оборачивался. Спиральные двери закрылись, сияя манящими узорами.

Старик поднял трубки и аккуратно вложил их в мешок из необыкновенной инопланетной ткани. Но свою оставил в руке — её не хотелось выпускать. Резкий рокот прогревающихся турбин сотряс землю, нагнетая мощь. Мгновение — и они выплеснули энергию, поднимая ураганный вихрь на лугу, заливая его ярким светом. Старика чуть не сбило с ног ветром, но из узорчатой трубки в его руке внезапно вырос пламенный чёрный посох с золотистыми вплетениями, глубоко воткнувшийся в землю и ставший надёжной опорой для монаха. Он держался за полыхающую палку, будто растущую из недр, — она твёрдо помогала устоять отшельнику против сметающего всё урагана.

Пихто будто почувствовал в себе силы, словно ему вновь двадцать. Посох сложился обратно в трубку, и монах, окутываемый, как медузой, своей ожившей рясой, то и дело оголявшей срам, прошёл к единственному уцелевшему элементу дома — печи. И водрузился на лежанку, наблюдая за генерирующим мощь кораблём рептилоида.

Корабль сорвался ввысь и с оглушительным грохотом начал набирать высоту. За считанные мгновения поднявшись на несколько километров, космолёт завис. Уриин Сахо расслабленно откинулся в кресле и произнёс:

— Наконец-то…

Пришелец дёрнул рычаг за сиденьем, и корабль взорвался, словно водородная бомба, залив ярчайшим салатовым светом весь небосвод. На эту картину в небе смотрел монах-отшельник Дед Пихто, лёжа на лежанке в развалинах рядом с тлеющей от турбин травой у озера на лугу. Этот взрыв истинно олицетворял всё то, что происходило в его голове.

Вновь стало абсолютно тихо. Запели сверчки. Дед Пихто молча смотрел в небосвод, переваривая случившееся.

С этого момента у него появилась цель, путь, предназначение, миссия — называйте как угодно. Но судьба старика тысячу лет назад сделала такой крутой вираж и направила на новый незыблемый путь, что испытываемое им потрясение передать словами просто невозможно. Вот и смотрел он на этот фантастический взрыв, раскрыв рот, преисполняясь и осознавая шаг в новую эру людей, подтирающих задницы лопухами.

А когда салют разошёлся вокруг до самого горизонта и затух, на небе не осталось и следа. Старик цокнул и пробормотал:

— Да ты ж леший, а…

Спустился с печи, собрал пожитки и отправился в путь длиной в тысячу лет.

Глава 4. Алёша Попович и Тугарин Змей

Тем же тёплым вечером в одной из деревень неподалёку весь честной народ собрался у берега озера, чтобы поглазеть, как будут топить ведьму. Рыжая девица покорно плелась к водоёму, который в своих тихих водах отражал миллиарды звёзд и круглую луну, угрюмо заглядывающую на песчаный берег перед казнью.

Её дрожащая походка с огромным булыжником в руках, прикованным цепью к шее, разрывала в клочья душу рослого юноши, который кричал навзрыд. Неразборчиво, яростно разбрасывая мужиков в льняных рубахах, чтобы прорваться к девушке, уже ступившей на связанный из брёвен плот, где её ждал батюшка в чёрной рясе, сурово смотрящий на центр озера с факелом в руке. Громко и абсолютно невнятно зачитывая строки Ветхого Завета — о Божьей воле и знаках, которые ждут от Господа Бога, если девка всё же чиста душой.

Целая сцена разыгрывалась под звёздным небом. Пара десятков мужиков каталась в пыли, с трудом сдерживая ярость крепкого парня. Женский плач и лязг ржавых оков несчастной. Страх, жестокость, боль и ненависть средневековья концентрировались в забытой Богом деревушке.

Но вдруг тёмное ночное небо залил ярко-салатовый свет с ни на что не похожим грохотом. Весь народ рухнул на колени, ударяясь лбами оземь и безостановочно перекрещиваясь. По толпе пошёл говор, что знак Господь дал. Стало быть, не ведьма девка. Надо казнь отменять и топить её не стоит.

— Отец Ануфрий, что это? Отпустить Любаву, стало быть, нужно! Сам Бог велит! — закричал парень изо всех сил. Мужики, не ослабляя хвата, вылупились на батюшку. — Батюшка!

— Господь освещает путь благому делу. Нет знаков недовольства Духа Святого. Да примет он душу твою грешную, ведьма.

Девушка, рыдая, рухнула на колени на плот с тяжёлым глухим лязгом удара о дерево металлических оков. Она сжала кулаки и всеми силами тянула на себе изорванное грязное льняное платье. Любава рыдала и кричала, взмаливая к Богу, прося о пощаде небеса и ангелов-хранителей. Но поп всё-таки оттолкнулся длинной палкой от берега, и плот начал неспешное тихое движение к центру озера, пуская лёгкие волны на натянутом чёрном зеркале водной глади, размазывая отражение звёзд и полной луны с кляксами ярко-зелёного цвета.

А салатовое свечение тем временем уже совсем пропало с неба. Лишь разлетались небольшие горящие осколки корабля пришельца во все стороны, так далеко, что уходили даже за горизонт, создавая причудливый цветок, полыхающий самыми разными цветами. Огни, словно прекрасные лепестки, становились всё больше и всё сильнее завораживали людей, которые очарованно смотрели на прекрасный огненный каскад разыгравшейся в небе палитры неземной красоты.

Долго им заворожёнными стоять не пришлось — первый же обломок корабля со свистом реактивного снаряда разнёс в щепки один из домов, ударяя снова и снова по деревне, устроив дикую панику у древних русских. Небесная кара — страшная штука, от которой скрыться попросту невозможно.

Едва ли не хором жители деревни взмолили попа даровать жизнь девушке и не сердить Господа. Парня уже никто не держал. И, беспрепятственно добежав до берега, юноша схватился за верёвку и притянул плот обратно, провалившись по щиколотки в мокрый песок.

Жёстким толчком в грудь юноша сбил попа в воду и взял Любаву на руки. Едва он ступил на землю, как удары с неба сразу же прекратились. Но половина хат уже была объята пламенем. Роковая тишина нависла над деревней с потрескивающим в огне деревом и гулом мощного жара. Растерянные крестьяне, как стадо баранов, молча смотрели на пламя, бушующее на всех деревенских улицах.

Но звонкий стук в колокол, скрипучие деревянные вёдра и материнский плач, умоляющий спасти ребёнка, словно массовый удар током запустили цепную реакцию в толпе. Народ бросился спасать дома от жадно пожирающего их огня.

— Алёнушка! Доченька! В хате она! Дочка моя! Спасите!

Женщина бегала вокруг объятого пламенем дома, жар от которого превращал её волосы в пепел. Подоспевшие люди схватили крестьянку, которая уже перестала кричать и без сил рухнула на колени перед огромным костром, который ещё пару минут назад был её домом. Десятки вёдер выплёскивались на полыхающие брёвна, но пламя не затухало ни на мгновение, а лишь разгоралось сильнее и сильнее, как будто усмехаясь шипением пара над бессильными людишками.

Светловолосый парень, освободив от оков Любаву, вдруг нырнул в озеро прямо в одежде. Спустя всего несколько секунд он выбрался на берег весь мокрый и бросился к горящему дому. Он бежал, заматывая на лице кусок рваной мокрой тряпки от рубахи. С разбегу что было сил выбил плечом объятую пламенем дверь и закатился в задымлённую хату. Огонь вошёл следом за ним и начал карабкаться по всем стенам и потолку к середине комнаты, где в кроватке-качалке сладко спала девочка-младенец.

Парень, окутанный будто облаком из пара, прошёл к ребёнку. Рядом со столом стояло ведро с водой. Которое, кстати, тоже уже горело. Да всё горело — и кроватка, и одежда самого парня начала подгорать.

Малышка почувствовала страшный жар, проснулась и начала хныкать. Он взял горящее ведро, аккуратно полил девочку, а оставшуюся воду вылил на себя. Взял младенца на руки, укутав в мокрые пелёнки, и собрался идти обратно. Но дверной проём горел как костёр чистилища. А спустя мгновение потолок начал рушиться, падая всё ближе и ближе к ним. Он почувствовал, что мокрые тряпки больше не сдерживают жар и вот-вот начнётся процесс приготовления его самого — как бы жестоко это ни звучало. Крестьянин оказался в огненной ловушке, которая, как печь, закрылась, создавая поистине адский жар. Глаза не могли видеть, лёгкие и нос обжигало всё сильнее с каждым вдохом, а огонь и дым заняли всё вокруг — право, лево, верх, низ — ничего не стало. Сознание стало покидать его. Парень закрыл девочку телом и бросился сквозь падающие балки просто вперёд. Тяжёлыми шагами он мчался вдоль полыхающей стены, как увидел отблески чёрного отражения. Несомненно, это было закоптившееся от гари окно. Мгновение. Раскалённое стекло разлетелось вдребезги. Юноша вывалился как огненный комок, или масленичное чучело, объятый пламенем со всех сторон, как головешка. С десяток вёдер словно каскадом окатили его водой. Обуянный паром молодой человек поднялся с колен и протянул малышку в руках к матери.

Радостное ликование эхом разошлось по горящей деревне. Женщина бросилась целовать руки и лицо спасителя.

— Спасибо тебе, Алёшенька, сынок… Дай Бог тебе здоровья, золотой ты мой ребёнок…

Тяжело ступая сквозь ликующую толпу, он прошёл к рыжеволосой девушке, которая покорно ждала его на берегу. Он крепко обнял её и тяжело выдохнул. Она нежно поцеловала его обугленную щёку и прошептала на ухо:

— Герой…

Алёша взял на руки Любаву и впился своими губами в её губы, сливаясь в сочном поцелуе влюблённых сердец.

— Побойтесь Бога! Пост же! — на фоне раздалось невнятное бормотание попа.

Горюющая деревня вдруг залилась радостными криками. А где-то даже забренчала балалайка. Народ хором затянул песню:

Ой люли-люли, красно солнышко встаёт, По лугу зелёному хоровод идёт. Берёзонька белая клонится к реке, Девицы смеются с венками в руке. Ой люли-люли, хлеб да соль на столе, Радость разлилася по родимой земле. Звонко гусли вторят, пляшет молодец, Будет день счастливый, будет добр конец.

Вся деревня пела и тушила пожар до поздней ночи, как одна семья латая повреждённые строения. Как только стук топоров и скрежет вёдер затих, батюшка собрал народ на площади.

— Бог учит: за каждую душу невинно убиенную Господь покарать желает. И чуть дочери меня не решил за мою слепость и ошибку. Все живы. Хаты мы отстроим, деток воспитаем. А Алёшенька и Любавка по завершении поста нехай свадьбу отгуляют. Таков мой наказ.

Народ взревел. Люди ринулись поздравлять жениха и невесту… Но прямо в толпу из ночной мглы влетел всадник со стрелой в плече. Толпа замолкла. Он с трудом спустился с лошади и сел прямо на пыльную землю. Ему дали попить из обугленного деревянного ковша. Выпив всё до последней капли, парень поднял угрюмый взгляд и произнёс:

— Басурмане.

Площадь опустела в мгновение ока. В рассветных лучах люди спешно собирали вещи, будили и выгоняли скот, в панике мечась между домами и сараями, снаряжая повозки и накидывая туда всё нажитое добро. Как вдруг суета прошла. Все остановились и замолкли.

В деревню неспешно зашла татарская конница с гордым предводителем в меховой шапке с пышным лисьим хвостом. Их острые монгольские лица жадно впивались взглядами во всё вокруг. Орда страшнее любого пожара, и это не понаслышке знал каждый русский.

Гордо спешившись, с безэмоциональным выражением лица командир захватчиков не спеша прошёл к центру площади. Он вынул стрелу из плеча побледневшего от страха гонца, который лишь немного промычал, стиснув зубы от боли. Татарин посмотрел на окровавленный наконечник и во всеуслышание заговорил скрежещущим голосом:

— Хан вэлэл с сией дэрэвни оброк собрать, со двора две скотины и по тры копейки с морды!

Люд не сдвинулся с места. Народ молчал и стоял как вкопанный. Монгол прошёл обратно к коню. И как только запрыгнул на лошадь, конница из двух десятков бойцов ринулась по улицам деревни.

Народ бросился врассыпную, зазвенели стрелы и женские визги. Татаро-монголы профессионально грабили и били мечами по людям. Они прямо на конях врывались в дома и стреляли из луков по убегающим. Едва взошла заря, как целая деревня покорно стояла в ряд со скотиной и обозами. Связанные девушки рыдали, брошенные на лошадей воинов-азиатов, оголив срам в ссадинах и крови. Ни один человек не решался поднять голову. Вся деревня тяжёлым поступом двинулась следом за конницей, прямиком в рабство и жизнь в насилии.

Как вдруг конь главного татарина остановился. Посреди дороги стоял монах, канонически сложивший руки у груди, облокотившись на сказочно полыхающий золотистыми отливами и каким-то чёрным свечением посох.

— Стой, милок! Оставьте добро, да девок киньте, не по-православному деяние сие.

Татарин оглянулся на своих солдат, развёл руками и удивлённо обратился к старику — таких представлений ему ещё видеть явно не доводилось:

— Атэц, уйди, коли жить хочешь, второй раз нэ папросым.

И едва он закончил фразу, как один из всадников сбросил девушку с коня и во весь опор рванул к монаху, размахивая саблей над головой.

Отработанным приёмом солдат со свистом разрубил воздух и занёс саблю вверх, чтобы показательно разрубить старика напополам. Мгновение… И глухой мощный удар с треском снёс всадника с лошади, которая без остановки убежала дальше в туман.

Дымка расступилась. Алёша с грозным видом стоял с огромной дубиной в саже и в своей опалённой льняной рубахе. Он злобно, не отрывая взгляда от солдат, прошёл к старику и встал рядом с ним.

— Жизнь отдам, но вас не пущу! Супостаты проклятые! Дьявольские отродья!

Татары неспешно стали сбрасывать с коней девок и награбленные вещи, ожидая команды от предводителя, ненавистно прожигающего взглядом Алёшу. После он кинул свой взор на монаха, оглянулся на своих солдат и произнёс:

— Можешь начынат молиться за вас обоих, атэц.

Вдруг к татарину со связанными руками подбежал батюшка и взмолился:

— Помилуйте, господин, это Алёшка — кровинушка моя, помилуйте сыночка моего, бесы попутали, не ведает, что творит! Мне голову отрубите, не трожьте его душу святую.

Ответом монгола стал жестокий удар сапогом в лицо попу. Едва батюшка успел рухнуть на землю, как конница помчалась во весь опор к Алёше и Пихто. Воины подняли яростный клич, сверкая оголёнными саблями над головами и с треском натягивая тетиву с зажатыми на прицеле стрелами, закручивая за собой плотный туман.

Алёша просто зверски кричал что было мочи. Как вдруг закричал даже Дед Пихто:

— Ой, прости-и, Господи-и!