Наши. Богатыри против пришельцев

Дед Пихто и Алёша бросились навстречу врагу. Старик выронил мешок с трубками Уриина Сахо, а его трость вдруг втянулась обратно в рукоять, но, словно извивающаяся змея, выскользнул пламенный золотистый хлыст с другой стороны рукояти. Каждое прикосновение огненной плети издавало сильный присвистывающий скользящий удар кнута, рассыпаясь искрами и всплесками небольшой волны энергии, оставляя после себя расходящиеся небольшие золотистые плазменные круги.

Кони монголов вдруг вздыбились и сбросили всех до одного татарских всадников, которые растерянно, но быстро начали подниматься на ноги. Стрелы переломались в кожаных колчанах, татары взяли в руки свои сабли. Старик с неземным гулом махнул над головой хлыстом и мощным ударом выбил мечи у нескольких захватчиков; на землю вместе с оружием упали горящие окалины, а на лезвии в месте удара пламенного кнута металл был словно откусан. Алёша опешил. Магия, не иначе! Да и старик сам остановился и удивлённо уставился на кнут. Но спустя всего секунду, сурово глядя на противников, резко махнул плетью от себя. Плеть выпрямилась и разбежалась золотисто-пламенной молнией с грохотом в разные стороны, поражая врагов.

Кони бросились врассыпную в туман; так же поступили оставшиеся татары, побросав ударившее их разрядом оружие. Поражённые солдаты лежали на земле и растерянно смотрели на спокойно идущего старика. Хлыст втянулся в трубку и снова превратился в посох. Прожигая кольчугу, старик надавил посохом на грудь их предводителя.

— Отдайте людям, что наворовали.

— Шайтан… Ты кто? — прошептал воин, сдерживая боль от жара в груди от полыхающего посоха.

Монгол отполз назад и встал на ноги, оглядываясь на разбросанный отряд в кровавых лучах восходящего солнца, выжигающего туман.

— Дед Пихто… Верните добро. — Старик подошёл к солдату вплотную и смотрел, не отрывая уверенного взгляда.

Как вдруг яркая белая вспышка с новым неведомым искусственным глухим раскатом звука возникла за спиной старика. Он обернулся и увидел рядом Алёшу Поповича с чем-то вроде светящейся белым цветом серебристой шипованной битой в руках. А в стороне, примерно в метрах десяти, в соломенную крышу сарая уже влетал татарин, который, видимо, попытался напасть сзади на старика.

Алёша ничего не говорил. Он удивлённо рассматривал магическое оружие в его руках, одобрительно кивая головой.

К слову, Дед Пихто был удивлён не меньше. Как вдруг вновь прозвучал скрипучий голос монгола.

— Эй, шайтан! Ты думаещь, ты адын после вспышки ночной вещей магических насобирал?

Он уже стоял в паре десятков метров от старика и Алёши; двое солдат с трудом волокли огромный бронированный ящик. Пихто узнал бегающие по нему узоры. Такой же точно хохломой переливались трубки, которые давеча ему вручил пришелец, да и сам корабль рептилоида был весь в таком стиле.

— А я их не собирал, мне их для благого дела Уриин Сахо вручил.

— Да щто ты гаварыщ, старык. Тогда и я тэбэ вручу. Тугары, выпускайте змея!

Солдаты провернули круглую ручку с треском заводного будильника и бросились врассыпную.

Крышка огромного чёрно-серого сундука плавно открылась со стелющимся паром по земле.

Очень плавно из сундука поднялась страшная когтистая тёмно-красная лапа рептилии, в которой была обглоданная наполовину человеческая нога. Она облокотилась на борт, и из этого едкого дыма появилась вторая. Медленно поднялась сонная голова огромной красно-коричневой ящерицы, которая не спеша пережёвывала человеческую руку — скорее всего бедолаги, который первым решил открыть этот злосчастный сундук. Ящур медленно и совершенно не обращая ни на что внимания выполз из ящика. Рептилия не обращала внимания вот совершенно ни на что. Просто жевала руку и безэмоционально смотрела по сторонам.

У четырёхметровой рептилии не было задних лап — это была огромная толстая змея с двумя лапами-крюками и напичканной зубами-шипами огромной мордой. Дед Пихто присмотрелся и начал различать, что на ней была настоящая броня — тёмно-жёлто-синий панцирь, явно надетый. Это точно солдат зернидов, которого на вечное мучение обрёл Уриин Сахо в надежде грохнуть эту тварь вместе с собой при взрыве корабля. Хороший видать, сундук, да и тварь, видать, живучая.

В сонных и пустых глазах змея отразился блеск амулета на груди старика, такое же магическое золотое переливание его посоха и белоснежный свет биты Алёши. В то же мгновение зрачки сузились, а дыхание рептилии стало частым. Она отбросила недоеденные ногу и руку, взбодрилась и злобно зашипела.

Кто бы мог подумать, но змея подобрала валяющийся меч и стала сворачиваться в ровную круглую спираль. Посох старика вновь превратился в горящий кнут, нагнетая энергию, которая стала разбегаться небольшими молниями от хлыста по земле.

Резким прыжком рептилия напала на старика, который в последнее мгновение успел увернуться от удара мечом, свистнувшим в миллиметре от уха деда. Пихто ударил в ответ кнутом, но рептилия была уже далеко, и хлыст не дотянулся. Змей широко раскрыл свою огромную зубастую красную пасть с жуткими звуками, выпучил круглые выпирающие глаза и начал метаться по площади, поднимая пыль. Он скользил от одного края к другому, разрушая всё на своём пути, путая старика, разбрасывая телеги, ломая заборы и колодцы. Резко змей сменил траекторию и оказался рядом с Пихто. Монах замахнулся, но, не успев нанести удар, отлетел на пять метров от мощного толчка в грудь огромным хвостом рептилии. Старик влетел прямо в окно хаты и с грохотом кувырком прокатился внутри избы до дальней стены и выкатился на улицу, выломав заднюю дверь.

Рептилия подползла к окну, чтобы посмотреть, где старик. Увидев, что тот валяется в грязи без движения, повернулась к площади. Как мощным ударом биты получила с пыра в морду. Белая вспышка — и сквозь то же окно, ломая стену, змей также прокатился сквозь всю хижину и тоже выкатился в заднюю дверь, укатившись ещё дальше, чем монах, который медленно поднимался на карачках. Алёша Попович самодовольно повернулся к площади от окна, но его в тот же момент сбили с ног несколько татар, выбили биту из руки, которая снова превратилась в трубку. А напавшие стали всеми силами забивать парня ногами.

Вокруг шеи одного из солдат обвязалась полыхающая лямка, и он с хрипением улетел в озеро. С треском ударов космического хлыста все нападающие стали оказываться по разным концам площади. Старик хватал их хлыстом, притягивал к себе и тут же отбивал вырастающим с другой стороны посохом, других просто швырял со всей силы куда подальше, разнося татарами заборы и стены глиняных домов. Первый, второй, третий… пятый, десятый. Грохот ломающихся досок, треск ломающихся костей, истошные вопли монголов и яростный монах, безжалостно уничтожающий орду. Раз — и всё стихло. Два — старик сам полетел, кувыркаясь в пыли через всю площадь. Злобная рептилия в помятой броне, нанеся сокрушительный удар хвостом Пихто, со всей силы сорвалась в сторону играющего в перекати-поле старика. Отшельник влетел в распахнутую калитку, поставил посох поперёк проёма, космическая палка выгнулась будто лук и запустила монаха как стрелу прямо к мчащейся рептилии. Дед Пихто сквозь свою распушившуюся мантию махнул огненным хлыстом — со свистом и щелчком удар пришёлся прямо в разбитую морду ящура. Но неожиданно рептилия пастью вцепилась в кнут и резким рывком запустила старика прямиком в крытую телегу. Пихто влетел с одной стороны, но вот с другой выкатилась корова. Кстати, на морде змея нарисовалось что-то вроде удивления от увиденного фокуса с коровой; к слову, на морде коровы было то же самое.

Но пока рептилия разглядывала растерянную корову, сидящую на пятой точке, вновь сверкнула яркая белая вспышка. Алёша Попович своей неземной битой ударом по голове отправил змея через двойное сальто в самый центр площади. С очищающим металлическим лязгом рептилия воткнулась прямо в колокол, на голове с которым продолжила кувыркаться дальше по пыльной земле, пока не упёрлась в многострадальную хату.

Змей с диким захлёбывающимся рёвом с эхо стал пытаться скинуть с себя колокол, который прочно засел, зацепившись за защитную броню и мощные клыки рептилии. Всего лишь мгновение — и со всего бегу Алёша снова нанёс сокрушительный удар по колоколу, звон которого разбудил и разогнал птиц за километры от селения в лесной чаще. Яркая белая вспышка, вой собаки в дальнем дворе и рухнувшая в нескольких метрах от нашего героя змея с треснувшим колоколом на голове. Грозной поступью подошёл Алёша к змею и смотрел на тушу огромного неземного ящура. Лапы рептилии вновь упёрлись в землю, из-под колокола раздался свирепый рык. Парень медленно шёл по вьющемуся телу змея, встал над самой головой и, размахнувшись светящимся стержнем, нанёс сокрушительный удар образовавшимся горящим белым пламенем молотом. Удар был подобен мощному артиллерийскому взрыву с яркой белой вспышкой, подняв целое облако грязной пыли.

Утренним ветром пыль быстро сдуло, и стало видно, что огромное, бьющееся в конвульсиях тело змея почти наполовину ушло под землю, а колокол буквально рассыпался вдребезги.

Алёша тяжело дышал и в шоке смотрел на уверенно идущего старика с чёрным блестящим посохом прямо к нему, как будто они тут полдеревни и не разнесли.

— Дед Пихто, а возьми меня к себе в ученики?

— Уже взял.

Тишина… Ветер сдул последние остатки тумана в чащу вместе с побежденными захватчиками. Народ начал неуверенно выбираться из укрытий и тихо глазеть на своих защитников, которых Русь так долго ждала. Дед Пихто осмотрелся по сторонам и с ехидной улыбкой достал из мешочка амулет. Алёша же от измотанности буквально рухнул на одно колено. Силы юношу покидали, а боль увечий после поединка стала накатывать всё сильнее. Лицо парня заплыло синяками и ссадинами, а глаза превратились в узкие щёлки.

Старик аккуратно надел на шею Алёши амулет, который сверкнул яркой белой вспышкой. И — о чудо! — на физиономии парня не осталось и царапины.

— При всём честном народе нарекаю тебя богатырём! — Пихто сам не понял, почему вдруг такой статус, да другого он, собственно, и не знал.

В толпе поползла молва. Люди сначала шептались, пока кто-то не выкрикнул, видимо разъясняя кому-то глуховатому:

— Попович — богатырь теперече…

Дед Пихто вновь осмотрел людей и громко, уверенно, вымеряя каждый слог, каждое слово, торжественно произнёс:

— Теперь ты богатырь земли ростовской — Алёша Попович. Храни амулет сей да оружие своё кладезное, храни верность Руси-матушке, да всей расе людской на помощь встань!

— Я теперь настоящий богатырь? — Алёша встал.

Дед Пихто немного растерялся.

— Ну да…

— Можно я пойду Любаве похвастаюсь?

Монах глубоко вдохнул, исподлобья посмотрел на парня, на его опешивших родителей, словно ждавших разрешения подбежать к сыну. На толпу людей, с трудом сдерживающую единый порыв эйфорического ликования.

— День у тебя на прощание с родными и любимыми, Алёша. Больше ты их не увидишь.

— Почему?

— Много дел теперь у нас. Выбор сделан. Пришло время святого предназначения и пути к великой битве за всё живое в мире человеческом, в котором нет боле места близким. Теперь я — твой наставник и твоя новая семья.

— И Любаву больше не увижу? — никак не угомонивался юный богатырь.

— Да что ж ты… Да. И Любаву. Всё. Ступай, а завтра утром на рассвете с площади и уйдём. Теперь ты, Алёша, — богатырь. Спаситель земли ростовской!

Народ взревел, от рокота едва ли не тряслась земля под ногами. Непередаваемая дрожь и энергия переполнила свежеиспечённого богатыря. Спустя пару мгновений героя уже подбрасывали в воздух. Вообще, это удивительно, как, несмотря ни на что, на любые горести, умеют праздновать. Лилось пиво и вино, рвались меха и струны, а к закату батюшка обвенчал рыжую красавицу Любаву и сына-богатыря, связав их узами брака на земле и на небесах.

Всем миром, что называется, снарядили Алёшу Поповича в путь. Кузнец торжественно выбил его инициалы на кольчуге, привели двух коней борзых и собрали тюки, полные пушнины и провизии.

Счастливый день. Счастливая ночь. Нескончаемый праздник, завершившийся с первым лучом солнца на рассвете.

Сквозь дымку тумана, обтекаемый красно-жёлтым солнечным светом, Дед Пихто вышел на площадь. На белоснежном жеребце в переливающейся блестящей кольчуге, с заполненными провиантом баулами у спаянного колокола его встречал Алёша Попович, который поражал своей героической статностью.

Для монаха тёмный мальчуган из толпы вывел борзого коня, которого покрывала меховая мантия и кожаные сумки с провизией и дарами для долгого пути. Поклонившись люду, Дед Пихто запрыгнул на своего коня, обернулся к Алёше и замер.

— А она что тут делает?

Алёша Попович посмотрел на Любаву, которая так же сидела на коне с уложенной огненно-рыжей косой в платке, бросив скромный взгляд в землю как реакцию на агрессивный выпад старика.

— Жена она мне теперече, Дед Пихто. Стало быть, и судьба у нас общая до кончины нашей.

— Ты сдурел? Я же сказал, что никого больше. Один ты идёшь. Ты зачем свадьбу сыграл, полудурок?

Алёша растерялся. Его глаза забегали по площади, явно не находя и зацепки, чтобы задержаться хоть на секунду, — как и его мысли.

— Так любим мы друг друга, Дедушка Пихто. Вот и поженились. Отец благословение дал.

Дед Пихто закрыл лицо руками и, с трудом сдерживая гнев, заговорил:

— Так. Отправляй девку свою в монастырь, пускай остригут. Я поехал. Через пять минут не догонишь — не видать тебе богатырской славы, как затылка.

— Но…

Алёша хотел что-то возразить, но конь Пихто уже застучал копытами по земле, отдаляясь в туман вместе с затихающим ворчанием старика. Богатырь смотрел ему вслед, и когда силуэт монаха на лошади стал растворяться в тумане, тяжело вздохнул, что-то шепнул Любаве на ухо, они обнялись и златовласая девушка покорно соскользнула с коня. Богатырь легко стукнул в запаянный колокол своей космической битой и пришпорил своего коня, догоняя старика навстречу размазанному по дымке рассвету.

Спустя несколько часов молчания первым заговорил Алёша Попович:

— Дед Пихто, а куда мы путь держим? Долго идти-то?

— Одному Богу известно… Нам ещё нужно найти двух богатырей. С чистой душой да крепкой рукой.

— А с кем биться будем?

— Как тебе сказать… С космическими пришельцами. Эм… Весь мир земной спасать будем. Вот как змей, которого ты одолел, только таких — рать целая и нескончаемая.

Они снова замолчали. Вновь тишину нарушил богатырь:

— А домой почему нельзя? Почему Любаву нельзя взять?

— Потому что неизвестно, сколько времени уйдёт на выполнение миссии нашей. Тысяча лет пройти может. Нельзя, чтобы родные твои видели, как тебя старость не берёт.

— Ты что ж, отец, колдун?

— Сам диву даюсь, Алёша. Но давай так. Сначала всё-таки соберём всю вашу честную компанию богатырскую, а потом я всё вам и разъясню.

— Ладно.

Вновь лишь лязг подков и фырканье лошадей. Вновь Алёша заговорил:

— А сейчас-то куда путь держим?

Дед Пихто глубоко вздохнул и сквозь зубы проскрипел:

— Куда ноги несут, Алёша.

И понемного ускакал вперед. Монаху явно больше нравилась компания с собственными мыслями, нежели распросы Алёши, чему второй определённо был только и рад.

Глава 5. Илья Муромец и Соловей-разбойник

Полыхающая золотая русская осень живописно уронила кленовый лист в чистую голубую гладь воды зеркальной лужи, пустив мягкие круги в отражении массивных ворот входа в мощную белокаменную крепость. Раз — и копыто втоптало лист с брызгами в лужу. Два — два странника в тёмно-коричневых мантиях и мехах зашли верхом на лошадях в мощные деревянные ворота в огромной защитной каменной стене из серого камня.

Они двигались по самому центру улицы, их никто не знал, но выглядели странники настолько важно и самоуверенно, что крестьяне на всякий случай снимали шапки и кланялись.

Остановившись возле склонившегося высохшего мужичка с охапкой хвороста за спиной, Пихто скинул капюшон и добродушно произнёс:

— Что за град, милок?

— Муром…

Кони продолжили движение по грязной улице, где суетливо мешались народ, лошади да домашний скот. Недоверчивые взгляды сверкали отовсюду: из толпы и окон. Чужаки были подозрительно богато одеты, но не имели свиты — чёрт знает кто это и как к ним обращаться. Хаты и калитки запирались, едва Пихто или Алёша бросал на них взгляд.

Единственный дом, откуда вышла горбатая старушка с хлебом-солью, был покосившимся и опирался на растущее рядом высыхающее дерево. Домишко был чёрный от ветхости, а окна и двери — практически ромбообразными от скоса. Из трубы парил сизый дымок, а двор зарос бурьяном и завален опавшими листьями. Маленький заборчик сохранил только контуры ограды, он вообще больше напоминал небрежно сколоченные гнилые доски. Да сама старушка в том месте, где когда-то была калитка.

Бабушка в чёрном заношенном тряпье явно отдавала последнее. Сердобольный Алёша Попович спрыгнул с коня, взял в руки рушник с хлебом и поклонился старушке в ответ. Глаза женщины были налиты слезами. Они были распухшими от явно долгого плача и страданий.

— Что плачешь, мать?

Её лицо вдруг горестно скривилось, и она вновь разрыдалась, утираясь ветхими тряпками. Народ даже не обращал внимания — видимо, картина была привычной, а вот незнакомцы были куда более интересны для глаз горожан. Дед Пихто не слезал с коня и надменно осматривал всё вокруг, бросая редкие взгляды на старушку в объятиях Алёши. Спустя пару минут рёва бабушка взахлёб произнесла:

— А что ж не плакать-то, барин… Сын мой единственный уже тридцать лет и три года с печи встать не может, так и живёт, лишь в потолок глядит. Ни жизни, ни мира не видит. Страдает, да и я с ним страдаю. И нет нашему горю ни конца, ни края…

— Здесь лежит? — резко оборвал её Пихто.

— Э-э. Да. — растерялась женщина, подняв взгляд на монаха.

— Как звать сына твоего?

— Ильёю.

Дед засунул два пальца в рот, свистнул и крикнул:

— Илья, богатырь, выходи к нам на улицу!

Вдруг несчастное и болезненное лицо старухи сменилось на агрессивное и яростное. Гнев её напухших глаз, расширившиеся ноздри и принял поистине звериный дикий оскал защитницы чада. Она утёрла слёзы и со злостью прокричала:

— Ах ты, паскуда, супостат! Над инвалидом в день рождения смеяться удумал! Да чтоб тебя черти в аду на сковороде жарили!

Она схватилась за стремя и потащила Пихто на себя, пытаясь скинуть старика с коня, выкрикивая проклятия да и просто обидные оскорбления. Хлеб, соль, рушник в мгновение ока оказались в грязи. Алёша Попович подхватил разъярённую старушку на руки и отнёс в сторону.

— Тише, мать, не шуми. Этот старый монах знает, о чём говорит. Сейчас твой Илья на самом деле ходить будет. Пусти-ка ты нас в хату да чаем напои.

Глаза старушки наполнились слезами и надеждой. Наивный Алёша внушал доверие. Она покорно кивнула, испуганно прикрыла рот рукой и шёпотом пробормотала Поповичу:

— Неужто чудотворец?

Спустя мгновение бабушка семенила рваными лаптями по грязной тропинке к покосившейся лачуге. Богатырь и монах неспешно следовали за ней. Народ быстро просёк, что скоро будет шоу, и люд тихонько начал стягиваться к ограде, но ещё не рискуя её пересечь.

Покосившийся дом свистел сквозняком из щелей, заткнутых ветошью и соломой. Пол скрипел и трещал, но все равно было как-то чисто и аккуратно. Старушка беззвучно проскользнула в единственную комнату и впопыхах начала накрывать на стол всё, что у неё только было, охая и приговаривая о Божьей благодати.

На потрескавшейся печи под толстым одеялом лежал массивный бородатый мужчина. Его взор не отрывался от потолка. Пустой взгляд человека, который потерял малейший интерес к жизни. Наполненный лишь болью и страданием от вселенской несправедливости этого мира.

Дед Пихто и Алёша сняли сапоги и со скрипом каждой дощечки прошли в комнату. Остановились они прямо перед печью, на лежанке которой без движения лежало крепкое тело унылого мужика. Он не моргал, не шевелился, и если бы не дышал — его можно было принять за восковую фигуру или мертвеца.

— Ну, с днём рождения! Будешь богатырём русским? Сможешь землю родную от захватчиков злостных спасти?

Дед Пихто расхохотался, его смех подхватил Алёша Попович. Вдруг Илья на печи тоже рассмеялся. Рокот весёлого смеха продолжался секунд двадцать. Даже бабка захихикала. Засмеялись и зеваки у окон.

Но вдруг Илья перестал хохотать и громко выкрикнул, перебив спонтанное веселье в хате:

— Вы что, оба с дуба рухнули? Я даже головой шевелить не могу с рождения, не говоря о том, чтобы руку поднять…

Дед Пихто не унимался.

— Ну, наверное, накопилось энергии-то, силушки богатырской?

— Те чё надо, старый? — тон Ильи стал откровенно раздражённым, взор снова упёрся в трухлявый закоптелый потолок, а из уголка глаза скатилась слеза.

— Ты мне нужен.

— Так забирай. Сил моих больше нет матери муки доставлять. Увезите и прибейте, как собаку.

— Нет, такой ты мне не нужен. Ты мне энергичный нужен, сильный, волевой.

— Слышь, монах, пошёл к чёрту. — Илья грубо прошипел фразу, злобно оскалился и зажмурил глаза.

Дед Пихто подошёл к окну, посмотрел на толпу зевак. Подмигнул растерянной старушке, повернулся к Илье и серьёзным тоном произнёс:

— Коли ходить научу, пойдёшь со мной?

— Да хоть на край света.

Ответ Ильи был совершенно лишён интонации. Но на лице было столько горечи, сколько нет в чёрном тмине.

Молчаливая сцена поглотила в себя весь дом и всех тех, кто грязными лбами прильнул к мутным окнам. Старушка тихонько присела в углу и, хлопая морщинистыми глазами, смотрела на монаха, который не спеша достал из какого-то невиданного кошелька блестящую голубыми зайчиками безделушку, словно кусок дешёвой стекляшки, на которую попал прямой солнечный луч.

Пихто приспустил одеяло с шеи Ильи и положил амулет на его голый неподвижный торс. Комнату залил мощный и яркий синий цвет, озарив сквозь окна и зевак на сотни метров всё вокруг.

Немного проморгавшись после ослепительной вспышки, монах приподнял голову Ильи и надел амулет на его шею.

После аккуратно положил его заросшую голову на сальную подушку. Старик развернулся и отправился по скрипучему полу к накрытому небогатому столу. Алёша двинулся следом. Хлопочущая старуха крутилась вокруг них, охая и ахая, то и дело бросая взгляд на сына, который так и не шевелился. Её глаза вновь налились слезами, но она продолжила наливать чай из старого самовара гостям. Вновь и вновь поглядывая на сына, который не шевелил и пальцем. Её нижняя челюсть затряслась, и она тяжело села на лавку. Глаза старушки жалобно бегали по лицам самоуверенного Пихто и растерянного Алёши. Но они молчали. Алёша сам постоянно бросал взгляд то на лежанку, то на своё отражение в самоваре, а вот Пихто похлёбывал чай из помятой железной кружки и с интересом разглядывал чёрствые калачи на столе. Время шло. Монах принялся есть, выбирая самое лучшее и свежее с бедного стола женщины, которая уже потупила взор в пол и больно роняла слезу за слезой на колени. Она начала аккуратно собирать посуду, намекая гостям, что им пора бы и идти. Но вдруг Пихто, так и не оборачиваясь к парализованному, ехидно произнёс:

— Ну, долго тебя ждать? Нам ехать пора.

Гнев Ильи налился в его лоб, словно раскалённое олово, а крик скорее напомнил рёв медведя, а не человеческую речь. Он повернул голову, вытянул руку и ткнул указательным пальцем в старика.

— Хватит меня бесить!

Удивлённое лицо Ильи ошарашенно скривилось. Он не верил глазам. Не верил рукам, которыми трогал одной другую, печь, себя. Его дыхание сбилось, а сальные волосы не успевали за мотающейся из стороны в сторону головой.