Аютинская повесть. Владимиру Дмитриевичу Катальникову посвящается

Как бы по статусу Владимира ввели в состав профкома шахты и теперь члены его группы рабочего контроля, и он сам участвовали в распределении по коллективам шахты поступающих на реализацию товаров: сигарет, обуви, одежды и бытовой техники. Случалось так, что привозили эти дефициты, когда он находился в шахте и председатель профкома искал его через телефонисток под землёй.

– Владимир, выезжай из шахты, – требовал председатель, – зимнюю обувь привезли, необходимо распределить английские мужские сапожки….

– У меня же работа! – пытался возразить Владимир, – кто её выполнит, если я её не сделаю?

– Пусть Магулёв ваш разбирается с этим! – категорически заявлял председатель, – ты только прикинь, что будет, если мы задержим распределение дефицита? Бросай всё, я уже жду тебя в профкоме!

У вино-водочных магазинов, начинающих работу с двух часов дня, уже с утра выстраивались километровые очереди. Когда открывалось маленькое окошко, тут же, как после удара в гонг, вспыхивал мордобой. Кто-то пытался пролезть без очереди, иные торговали местом в ней, а самые сильные и здоровые мужики не гнушались расталкивать остальных, кто слабее, и прорываться к заветному окошку. Глядя на эту ситуацию, Владимир часто вспоминал дрессированную крысу с выводком на перегрузе 4-го биса. Даже эта тварь не позволяла себе того, что мог допустить хозяин природы – человек, в очередях за спиртным. Озлобленные любители выпить больше походили на крыс, загнанных в угол, когда их жизнь зависела от умения вцепиться намертво в глотку того, кто загнал их туда, убить его и вырваться на простор. Глядя на это безумство, хотелось на весь город закричать: «Люди! Опомнитесь, вы же разумные существа!»

Самогоноварение, которое предполагалось искоренить с помощью Постановления, наоборот ширилось в устрашающих объёмах, гнать «бормотуху», начали даже те, кто этим никогда не занимался. И очень смешно выглядели тенденциозные телерепортажи о добровольной сдаче самогонных аппаратов участковому, где кто-нибудь из очереди на сдачу, клялся провести оставшуюся жизнь трезвенником. Бутылка «чемергеса» стоила двенадцать рублей, что на трояк дешевле спекулятивной цены на водку, кто мог добровольно лишать себя таких «привилегий» или дохода?

С прилавков исчез не только сахар, но и конфеты, варенье, повидло, томатная паста, словом всё то, из чего можно приготовить бражку. Поговаривали, что кое-кто освоил технологию производства самогона из берёзового сока. Вскоре появилась в частной продаже патока, которой торговали прямо из бочек для кваса и различных ёмкостей, изготовленных из листовой стали. Самогон из этого сырья вызывал не только стойкую рвотную реакцию, но и отравление. А по телевизору Михаил Сергеевич со своей женой продолжали рассказывать о «позитиве» борьбы с пьянством и морально поощрять безалкогольные свадьбы.

– Кто она эта баба? – возмущался Кагальников по поводу жены Горбачёва, – он понятно, главное должностное лицо. А ей, кто давал право выступать по вопросам государственной политики?

– Она его жена! – с усмешкой резюмировал Владимир.

– Точно, Нина Хрущёва! – заметил Кагальников, – по загранкам с Никитой ездила, будто деятель государственный! Этот тоже возит свою Раю, да ещё эта баба в политику лезет. Быть беде, такого нельзя допускать, коллапс власти наступит похлеще, чем у Хрущёва….

На посёлке Аютинском в одной семье тоже пытались провести безалкогольную свадьбу. На столах, кроме чая ничего не наливали, но в летней кухне, отцы молодожёнов угощали гостей спиртом, купленным у случайного спекулянта. Участковый несколько раз наведывался на свадьбу с проверкой, в первое время распивать спиртное даже на таких семейных праздниках было запрещено. Хозяева побоялись угощать милиционера спиртом, и это спасло ему жизнь. Оказалось, что заготавливая подпольно крепкий напиток, вместо этилового, приобрели метиловый, являющийся отравой. В живых из гостей «безалкогольной» свадьбы остались всего несколько человек.

Один партийный функционер, районного масштаба, выдавал замуж дочь и чтобы не быть уличённым в подпольном угощении гостей спиртным, провёл свадьбу на базе отдыха одной из шахт Ростовугля. Развёрнутая в стране гласность, давала стимул журналистам в разоблачении тех партийных руководителей, которые «идут против линии КПСС». Один такой внештатный папарацци, сфотографировал свадьбу секретаря и отослал карточки в областную газету. Функционера сняли с должности и даже хотели отдать под суд, как руководителя, нанёсшего вред авторитету КПСС и «до безобразия исказившего генеральную линию партии». А нештатный корреспондент получил должность в редакции областной газеты.

На шахте Аютинская многие карьеристы тоже поняли, как сдвинуть с должности начальника и занять его место. Стартовала череда сдачи с поличным при распитии водки, дабы «не допускать искажения линии партии». Обычно начальники участков, механики и прочие ИТР, после того, как директор уезжал домой, собирались в помещении нарядной одного из участков и выпивали. Замыкали изнутри дверь, чтобы не быть обнаруженными недоброжелателями и старались вести себя тихо. Но это не останавливало карьеристов, подкравшись к двери и прислушиваясь, они убеждались в «имеющей место пьянке» и шли звонить директору Лимагеву. И ему ничего не оставалось делать, как приезжать в АБК и осуществлять задержание выпивох с обязательным участием парторга шахты.

Однажды Борис Дмитриевич отказался по звонку «стукачей» ехать на шахту. Он уже прибыл домой и почувствовал повышение температуры после простуды. На следующий день, о его «политической близорукости» стало известно в горкоме партии, откуда был сделан звонок с «последним предупреждением». Многие классные специалисты потеряли тогда должности за выпитые после работы сто-двести грамм водки. И это тоже был негативный результат горбачёвской политики. А она, по предположению Кагальникова, проводилась спешно по советским меркам, без оглядки на ошибки и рождаемые ей самой, новые проблемы. Горбачёв, как будто спешил реформировать всё, навсегда, быстро и безвозвратно, он явно закусил удила и как когда-то Хрущёв сеял в стране хаос вместе с любой кукурузой.

Спустя несколько месяцев после того, как шахта перестала выполнять план, директора Лимагева перевели на Юбилейную главным экономистом, а на Аютинскую пришёл новый директор Леоснов Анатолий Алексеевич. На 4-м бису 469 лава вошла в зону горно-геологических нарушений, 402-я отрабатывающая по восстанию пласт между 4-м и 6-м уклоном закончилась, также отработала своё поле 457-я бремсберговая, поэтому всю добычу шахты давала 472-я в правом крыле 4-го биса. На 6-м уклоне проходка не успевала подготовить новые лавы 604 и 605. Шахта, как выражались в подобных случаях горняки, пошла «в прорыв». Понятно, что причины были объективными, и каким бы опытом не обладал директор, он не мог повлиять на ситуацию, а руководству Ростовугля приходилось делать оргвыводы. Борису Дмитриевичу, отдавшему много лет шахте Аютинской, пришлось покидать её с тяжёлым чувством неудовлетворённости и чисто человеческой грустью о перемене в его судьбе. Главного механика Цихунова и заместителя директора по добыче Лепёгина отправили на пенсию, и ЭМС возглавил Александр Ефимович Самойренко.

По телевидению впервые начали говорить о рыночной экономике, индивидуальном предпринимательстве, кооперативах и переводе промышленности на хозрасчёт и самофинансирование. Начиналась обработка общественного мнения заблаговременно до принятия решений правительством. А вместо секретаря Московского горкома КПСС Гришина, как-то тихо и незаметно появился ранее неизвестный Борис Ельцин, работавший до декабря 1985 года первым секретарём Свердловского обкома КПСС, а потом заведующим отделом строительства ЦК. На шахте заговорили о работе предприятия на хозрасчёте и самофинансировании в бездотационном режиме. Владимир лично слышал серьёзный разговор, когда занимался наладкой ТСД – телесигнализации диспетчерской. Работая за мнемосхемой шахты, откуда его не было видно, он внимательно слушал возмущение главного экономиста Тавринова, который по просьбе диспетчера Георгия Пувленко объяснял, что значит для шахты хозрасчёт и самофинансирование.

– Это идиотская идея мне помнится ещё со времён Хрущёва, – возмущался Тавринов, достигший уже пенсионного возраста, – они хотят, чтобы шахта была самостоятельной единицей. В случае, когда она «уходит в прорыв» по объективным причинам, сама брала кредиты в госбанке и рассчитывалась по ним. Пойдут горно-геологические нарушения, как у нас на 4-м бису, мы должны будем в одиночку выпутываться из положения, оказавшись на грани банкротства. Чушь собачья, которую уже проходили в начале шестидесятых! Шахты для того и объединены в Ростовуголь, чтобы избежать экономического краха, то есть банкротства, отдельных шахт! Это не реформы, а онанизм горбачёвский и вредительство, потому как обанкротившиеся шахты придётся закрывать. Что это такое, если не вредительство? Угледобывающие предприятия всегда работали с государственными дотациями, другого варианта не существует!

Это было объективное предсказание будущего всей угольной отрасли. Наверное, его публичные оценки ситуации не остались без внимания злопыхателей и ретивых блюстителей «генеральной линии партии». Доносительство, называемое в народе «стукачеством» вновь процветало, как во времена репрессий. Но теперь это называлось по-горбачёвски – гласностью. Оставшись наедине с Кагальниковым, Владимир рассказал ему об опасениях главного экономиста Тавринова и поинтересовался, что по этому поводу думает бригадир.

– Понимаешь, Володь, – отвечал Кагальников, – я это слышал на заседании горкома партии и считаю, что старик Тавринов прав насчёт вредительства! Кстати, его хотели отправить на пенсию за это, но я воспрепятствовал увольнению, и был на приёме у второго секретаря. Но тот, к сожалению, объяснил мне, что ничем помочь не сможет, в Ростовугле сами решают такие вопросы и мне пришлось добиться приёма у генерального директора! Деда пока оставили, но думаю, что «дожмут» и он сам уйдёт на пенсию….

– Так почему же горком не выскажет своего мнения по вопросу губительной политики по отношению к шахтам? – удивлялся Владимир, – это единственная успешно работающая отрасль промышленности, кормящая не только город, но и область! Посмотри местную газету, ни одно крупное предприятие, ни ХБК, ни Гидропривод не выполняют план….

– Кто из сегодняшних руководителей осмелиться на открытое выражение мнения, идущего вразрез с линией Горбачёва? – спросил Кагальников, – чтобы лишиться своего места? Вот и молчат все, а коллегиальным голосованием ту ничего не решить, такие, как я, будут в скромном меньшинстве….

На этом разговор и закончили, так называемый демократический централизм в КПСС никто не отменял, и «самоубийц» в руководстве партийной организацией города не находилось. А вот в «Ростовугле» вскоре произошли перемены. Генеральный директор, Герой Социалистического Труда Иван Дмитриевич Посыльной оставил эту должность и был переведён директором Шахтинского филиала института повышения квалификации. На его место назначили Мелкова Алексея Дмитриевича, работавшего ранее техническим директором Ростовугля. Подробности принятия такого решения Минуглепромом, несмотря на гласность, никто не сообщал. Возможно, это как-то было связано с протестом перевода шахт на хозрасчёт и самофинансирование.

Одним из столпов горбачёвской перестройки было укрепление трудовой дисциплины. Но здесь, в отличие от методов Андропова, делалась ставка на активизацию трудовых коллективов на основе самосознания и воспитательных мерах, осуществляемых товарищескими судами. Кагальников предложил Владимиру возглавить ещё и суд. Он полностью доверял ему и видел, как добросовестно парень относится к выполнению его общественных поручений. К тому же уровень образования и эрудиции позволяли Владимиру грамотно говорить в официальной обстановке и вести диалог с начальством. И он, понимая, что это нужно другу, старающемуся во всем удержать порядок, соглашался на любое его предложение.

Сбывались самые мрачные предсказания Кагальникова, страна «пошла в разнос» от головокружительной перестройки. Взрыв реактора на Чернобыльской АЭС и столкновение в Цемесской бухте сухогруза «Пётр Васёв» с круизным теплоходом «Адмирал Нахимов» наглядно доказывали это. На ликвидацию аварии в Чернобыле, под видом военных сборов отправили шестьсот тысяч человек. На шахте Аютинская многих мужиков, выезжающих на поверхность после 2-й и 3-й смены, ночью сажали в выделенные для этого автобусы и везли в военкомат. Люди, не представляя даже куда их отправляют, попадали в Чернобыль в зону радиоактивного заражения, чтобы ликвидировать рукотворную аварию по причине разгильдяйства и в большинстве своём погибнуть от радиации. «Пётр Васёв» столкнулся «Адмиралом Нахимовым» там, где по определению невозможно этого сделать. Что это, если не разгильдяйство и безответственность? Капитаны этих судов, будто новички-практиканты, устроили крупнейшую катастрофу на Чёрном море, утопив теплоход и пятьсот человек пассажиров.

Негативные процессы начались и в вооружённых силах, на Красной площади приземлился спортивный самолёт под управлением немецкого авиатора-любителя Руста. Он беспрепятственно пересёк границу Финляндии с СССР и пролетел над его территорией тысячу километров. И это произошло в День пограничника, что явилось позором для наших ПВО. Порядок на шахте действительно нужно было удерживать, многие начальники участков и механики занимались откровенными приписками, а случаи грубейших нарушений правил безопасности становились повседневным явлением. Вскоре Тавринов всё-таки ушёл на пенсию, а вместо него назначили Сергея Алексеевича Баронова, переведённого на Аютинскую из Башкиругля. Нового главного экономиста представлял директор Леоснов на общем наряде. Этот грамотный специалист и добрый по характеру человек быстро сдружится с Кагальниковым, наведёт порядок с приписками и уже спустя год его переведут на должность начальника ОТИЗ Ростовугля. Позднее Володя и Сергей станут кумовьями и будут считаться почти родственниками.

Кроме гласности, к сожалению, ускорения научно-технического прогресса не происходило, а что касается рыночной экономики, то шахтёры давно жили в её условиях. Хорошо зарабатывая, они не стояли в очередях в государственных магазинах, все продукты покупали на колхозных рынках, называемых по-простому базарами. Одежду, обувь, бытовую технику и радиоаппаратуру приобретали на «толкучках» с рук. Ведь самое главное условие, позволяющее покупать всё по свободным для того времени ценам, выполнялось за счёт хороших зарплат, и денег хватало на всё.

У Владимира тоже неплохо выходило в месяц, в среднем около пятисот рублей вкруговую. В передовых лавах ребята получали по тысяче с лишним и все, как один, копили на покупку машины. На шахте существовала очередь на приобретение автомобиля и когда горняк покупал новенькие «Жигули» по государственной цене, это считалось праздником, который отмечали всей бригадой. У Владимира запросы были скромнее, к середине мая он скопил необходимую сумму для приобретения мотоцикла «Ява». Кагальников ещё раз напомнил ему о бригадном займе в случае нехватки денег на покупку, но Владимир с благодарностью отказался и вскоре приобрёл «Яву» в магазине на Чернокозова. Записался на курсы авто мотолюбителей, чтобы сдать на права, но ездить решил пока без них. Летом в бригаде начинался сезон отпусков, и возникала необходимость подмены дежурных автоматчиков. Магулёв поставил Владимира в смену, ведь он теперь мог до глубокой осени ездить на работу своим транспортом.

Гаража для мотоцикла пока не имелось, и первое время Владимир оставлял его у подъезда дома напротив окна, из которого просматривалось место стоянки. Спустя неделю жилец дома, где была квартира Владимира, предложил ставить «Яву» в котельную, расположенную рядом, и даже дал ключ от двери. Он имел мотоцикл «Урал» и решил помочь Владимиру, предоставляя место в котельной, за которую лично отвечал по своей работе. Чтобы заказать металлический гараж под мотоцикл требовалось ещё как минимум четыреста рублей.

После трудоустройства Владимира на шахту, его жена рассчиталась с работы и сидела дома. Поэтому на одну зарплату быстро скопить такую сумму не получалось и пришлось отложить вопрос до следующего года. А заодно и коляску для «Явы» приобрести, чтобы по выходным можно было ездить в соседнюю Донецкую область за мясными продуктами. Одно огорчало авто мотолюбителей, бензин исчез на заправках и перешёл в разряд дефицита. Как ни странно, в соседней Украине, где жила тёща Владимира, колбаса и мясо было постоянно в свободной продаже по государственным ценам и бензина на каждой заправке в достатке.

Кагальников продолжал удивлять Владимира своими глубокими знаниями горного дела, нюансов работы любого оборудования, установленного на шахте. Этот человек мог вполне соответствовать должности главного механика, но его образование не позволяло работать ИТР. Жизненная позиция, честность, прямолинейность и лидерское качество характера вызывали заслуженное уважение у всех, кто был с ним знаком. Бригадир не уезжал домой после первой смены, у него находились дела в кабинете главного механика, где он участвовал в планировании работ, обсуждении проблем, возникающих перед службой ЭМС, даже консультировал по некоторым вопросам Самойренко. Ему до всего было дело, он не мог терпеть разгильдяйство, очковтирательство и формальное отношение к порученной работе. Домой Володя уезжал после пяти часов и никогда не сетовал, что работает на «добровольных началах» чуть ли не заместителем главного механика.

Жагиков уже изучил практически все черты характера Кагальникова, но каково же было его удивление, когда однажды летом обнаружилась поразительная скромность Володи. Обновляли Доску Почёта и каждый, чья фотография была размещена на ней, должен принести своё обновлённое фото, чтобы увеличить его до размеров портрета и заменить старый. Кагальников принёс фотографию и, показывая её ребятам в цехе, посетовал, что стареет слишком быстро. Владимир тоже взял в руки эту фотку и застыл от неожиданности. Бригадир был снят в мундире Почётного шахтёра СССР, на котором красовались государственные награды – два Ордена Трудовой Славы, три – «Шахтёрская слава» и знак «Почётный шахтёр Министерства угольной промышленности СССР».

– Ну, ни фига себе! – воскликнул от удивления Владимир, – у нас бригадир орденоносец, а я и не знал об этом. Володь, ты ни разу не упомянул….

– А чего я должен на каждом углу этим хвастать? – перебил его Кагальников, краснея.

– Не обязательно хвастать, – не унимался Владимир, – просто рассказал бы….

– Это ты не знаешь, а ребята все в курсе, – спокойно отвечал Кагальников, – на Доске Почёта моя фотография висит, мог бы сам ознакомиться!

– Я как-то не обращал внимания на Доску, – оправдывался Владимир.

– А у тебя от этого зарплата больше станет? – язвительно спросил Маляев, – если ты в бригаде кавалера трудишься?

– Работать под началом орденоносца, это вам не хухры-мухры! – искренне восхищался Владимир, – это, можно сказать честь для каждого автоматчика.

– Меня награждали, когда я ещё на добычном участке работал, – рассказывал Кагальников, – я-то и в цех автоматики попал из-за травмы глаза. Тогда Анатолий Иванович Маляев бригадиром здесь был….

– Пока не скинули, – продолжал язвить Маляев, – из-за твоих орденов, между прочим. Наверное, посчитали, что негоже кавалеру рядовым электрослесарем работать….

– Ну, зачем ты так, Анатолий Иванович? – вступился Владимир, – у нас в стране ордена за красивые глаза не дают! За них нужно пахать, как ломовой лошади!

– Ребята, хватит об этом, – вмешался Кагальников, снова краснея, – нашли тему для разговора….

Владимира удивляла скромность Кагальникова, он не имел привычки хвастаться и не старался выделяться из шахтёрской среды. Володя вёл себя естественно, но лидерские качества сами собой выставляли его на первый план. В то же время от него веяло какой-то добротой и справедливостью, которую он старался отстаивать в любой ситуации и в присутствии начальства разного уровня. Кагальников всегда находил аргументы, чтобы убедить любого руководителя и порой казалось, что эти логически выстроенные доводы у него имелись на каждый случай. На некоторое время за Володей даже закрепилась прозвище Штирлиц и утвердилось мнение, что спорить с ним бесполезно, Кагальников всегда докажет свою правоту.

Наряду с деловыми качествами, бригадир, как и многие шахтёры, обладал тонким чувством юмора. Его шутки и подколки были направлены в первую очередь на прогульщиков, ленивых, тупых и не способных к творческому подходу в работе ребят. Но Володя, подшучивая над ними, не позволял себе оскорблений в чужой адрес и относился к каждому, как свободной личности, уважал мнение окружающих, даже если оно не совпадало с его точкой зрения. Но когда приходилось шутить, он делал это так, что ему могли позавидовать многие юмористы, выступающие на телевидении. Его ироническая улыбка и светящиеся глаза напоминали в это время чем-то Михаила Задорнова, набирающего популярность на эстраде СССР.

Однажды на работу в состав бригады принимали молодого мужчину, лет сорока. Магулёв, который сам был из любителей выпить и часто появлялся с утра на похмелье, задавал новобранцу вопросы.

– У нас не терпят прогульщиков, – предупредил его Магулёв, – ты как относишься к спиртному?

– Я вообще-то не любитель, – отвечал тот с серьёзным видом.

После первой своей получки, этот работник не появлялся на наряде целую неделю. Когда вышел на работу, Магулёв потребовал больничный лист.

– Я не ходил на приём к врачу, – лгал прогульщик, – отлёживался дома. С детства не переношу запах больницы, аллергия у меня на него….

– Выходит, что ты прогулял, как говорят у нас, двинул недельку! – подвёл итог Магулёв, находившийся сам в состоянии похмельного синдрома, – и скорее всего из-за пьянки. Посмотри на себя в зеркало, помятый весь, как в стиральной машинке ночевал. А врал мне, что не любитель!

– Он честно тебе сказал, – неожиданно вступился за прогульщика Кагальников, – действительно по отношению к спиртному он не любитель, а профессионал! Алкоголик, иначе говоря….

– Увольнять по статье! – возмутился Владимир, – это я как председатель товарищеского суда требую….

– Подожди, Володь, – остудил его пыл бригадир, – начальник имеется, пусть он подумает, может быть и у него голова перестанет болеть на похмелье? Помнишь анекдот, когда один пьяный идёт, держась за забор, чтобы не упасть в лужу, а другой сидит в ней. Первый говорит ему: «Какая ты свинья напился до такой степени, что в лужу сел!». А тот его предупреждает: «Иди, дальше осторожнее, здесь забор кончается!».

– Ну и что мне теперь с этим прогульщиком делать? – тупо спрашивал Магулёв у бригадира, не понимая его подколки.

– Ты старший механик, – отшучивался Кагальников, – тебе решать! Выпиши ему направление к аллергологу, чтобы запах больницы переносил!

– А разве в нашей поликлинике есть такой врач? – удивился Магулёв, не чувствуя подвоха.

– Ты выпиши ходатайство, а цеховый терапевт сам направит его к аллергологу, – шутил Кагальников, – таких врачей в ЛТП несколько человек! Они ему нюх сразу восстановят!

– Слышал? – обратился Магулёв к прогульщику, не понимая шутки бригадира, – сейчас я тебе напишу бумагу, а ты иди на приём к врачу и бери направление в ЛТП!

– Но ведь это же лечебно-трудовой профилакторий для алкашей! – возмутился прогульщик, – что мне там делать?

– Нюх восстанавливать! – тонко шутил Кагальников, – иди и пока не вылечишь его, к нам не появляйся! У нас без нюха никак нельзя работать, опасно очень!

А самое смешное было то, что Магулёв тут же взял лист бумаги и авторучку. Члены бригады, ожидавшие наряд, уже смеялись втихаря, но головная боль старшего механика мешала ему реально оценивать ситуацию, и он принялся писать ходатайство.

– Володь, а как пишется подобный документ? – спросил он Кагальникова.

– Пиши! – деловито произнёс Володя, – цеховому терапевту шахты Аютинская от старшего механика Магулёва. Ходатайство! Прошу вас направить такого-то, …ФИО поставь, к аллергологу в ЛТП для восстановления нюха!

– Может быть, как-то иначе написать? – советовался Магулёв, – например, восстановления обоняния?

– Пиши обоняния, – согласился Кагальников, – и не забудь спросить, какие тебе самому таблетки принимать, чтобы на наряд не являться на похмелье!

Только теперь все, кто слышал этот спектакль, громко рассмеялись, а Магулёв с обидой порвал свою писанину, и грозно сверкнув глазами, приказал прогульщику писать заявление по собственному желанию, иначе он уволит его по статье. После этого случая, Магулёв несколько месяцев не появлялся на наряде с запахом перегара. Анатолий Филиппович не был «злопамятным» и забывал обиды «как вчерашний сон». А времена антиалкогольной кампании Горбачёва создавали всё новые проблемы с приобретением спиртного. Уже ощущались перебои в снабжении даже специализированных вино-водочных магазинов. Поэтому, когда на наряде, он спрашивал своих подчинённых, где, в каком магазине можно купить бутылку, означало – он остаётся верен «зелёному змию».