Аютинская повесть. Владимиру Дмитриевичу Катальникову посвящается

Первая лава, в монтаже которой Владимир принял участие, была именно 469-я на уклоне 4-бис. Длина нарезанного очистного забоя равнялась примерно 300-м метров, лаву оборудовали механизированной крепью 3КД-90, комбайном 2ГШ-68, скребковым конвейером СП-87ПМ. Основной монтаж выполняла специализированная организация Ростовугля. Принято было считать, что когда смонтирована крепь, конвейер и комбайн, то спустя сутки, максимум двое, из лавы должна пойти добыча. Энергопоезд представлял собой магнитную станцию СУВ-350, комбайновый пускатель ПВИ или БТ-250, аппаратуру ЦПУ, СГС, систему предпусковой сигнализации и селекторной связи. Всё это монтировали на колёсных площадках, и при пуске лавы нужно было «связать» аппаратуру силовыми и контрольными кабелями, подать напряжение и опробовать всё оборудование в работе.

Когда-то, во времена руководства бригадой Маляевым, всё монтировалось в шахте, в условиях цейтнота и предпусковой суеты. Качество такого монтажа было низким и требовало гораздо большего времени. После назначения Кагальникова бригадиром, он добился у руководства, чтобы подавляющую часть монтажа электрических соединений производить в цехе заблаговременно до предпускового ажиотажа. Селекторы связи, спокойно соединяли между собой, кабель сматывали в бухты и отправляли накануне пуска лавы в шахту. Жилы контрольных кабелей, соединяющих аппаратуру энергопоезда, маркировали тоже в цехе, там же проверялась его работа, и он отправлялся в шахту. При пуске лавы оставалось растянуть по забою линию связи, закрепить селектора на бортовиках конвейера, подсоединить свободные жилы всех контрольных кабелей к клеммникам и включать оборудование в работу.

Даже при этой спокойной и тщательной подготовке не всё оборудование работало после транспортировки по шахте. Приходилось устранять непредвиденные повреждения и вышедшие из строя от многочисленных ударов части. Селекторный кабель, замаскированный в вагонетках, охотники за медным проводом вырезали бухтами по пути к новой лаве. Тогда ещё не было приёмки цветного металла за деньги, воровали кабель на домашние нужды, его жилы шли на проводку. После этого вандализма вырезанные, недостающие участки кабеля также приходилось «вставлять» заново в предпусковой спешке.

Монтаж в лаве начинали с установки линии селекторной связи, чтобы в процессе работ переговариваться и слышать предпусковую сигнализацию. Для этого Кагальников с двумя-тремя бухтами кабеля и селекторами в руках, стараясь меньше разговаривать, становился первым в цепочку. За ним выстраивались остальные члены бригады, и по команде все вместе лезли в лаву, по ходу разматывая линию связи. Затем приступали к креплению селекторов, соединению свободных жил контрольных кабелей, взаимосвязи аппаратуры энергопоезда через соответствующие клеммники.

Во время пуска лавы здесь работали люди каждой вспомогательной службы шахты. Теснота и толкучка всегда мешали сосредоточиться и произвести наладку оборудования. Как правило, лишь к середине второй смены бригада энергетиков подавала напряжение на новую сухую подстанцию, питающую участок. Только после этого автоматчики приступали к наладке, но если бригада по забойному оборудованию не успевала ещё навесить оба шнека на комбайн, приходилось ждать. К тому же долго заправлялись маслостанции механической крепи, и по лаве сверху вниз шло «броуновское движение», что мешало опробовать работу конвейера лавы. То ГРОЗы лес скачивали, то монтажники устраняли недоделки.

К концу второй смены, присутствующее здесь же начальство требовало включить оборудование, и вот тогда начиналась «свистопляска» – то одно не срабатывает, то другое. Это и было стартом наладки аппаратуры после монтажа. Заканчивали к середине третьей смены. До её начала главный механик распоряжался о доставке ребятам тормозков из буфета и фляжек с водой. В условиях запылённости и недостатка кислорода в воздухе из-за сверхнормативного количества людей в выработках, кушать не хотелось, но воду пили жадно, пряча после этого фляжки подальше от любителей «чужой водички». Сказывалась усталость и очень хотелось курить. Бегать для этого на вентиляционную сбойку, не было времени, а курить в штреках и лаве боялись из-за присутствия здесь начальства из «Ростовугля».

И только, когда лава начинала работать и первые тонны антрацита поступали из забоя по просеку и скату на ленточный конвейер нижнего штрека, ажиотаж заканчивался. Выждав час, чтобы убедиться в нормальной работе оборудования, бригада автоматчиков выезжала на-гора. От людского ствола до цеха нужно было идти мимо шахтной столовой, где, как будто специально жарилось мясо, издавая аромат на всю прилегающую территорию. Выходя на свежий воздух и потянув носом в себя, запах жареной говядины, сразу появлялось острое чувство голода, от чего начинало противно ныть «под ложечкой» и сильно хотелось кушать.

Но нужно было отнести приборы и инструмент в цех, искупаться в бане и ехать домой, чтобы с утра следующего дня вновь выходить на смену, а порой и две для «раскрутки лавы». Добравшись от ствола в цех, вспоминали о сухарях, остающихся после съеденных тормозков. Куски хлеба не выбрасывали, а регулярно сушили на дощечке, положенной на регистр отопления, постепенно накапливался НЗ. Этот запас в шутку называли «на случай ядерной войны». Сухари казались очень вкусными, и бригада за пятнадцать минут до бани съедала их по пути в комбинат.

…По мере освоения сложной аппаратуры к Владимиру само собой приходил и авторитет, но разряд, по которому оплачивалась его работа, оставался тем же. И не кто иной, как бригадир, напомнил об этом Магулёву. Тот, довольный работой Жагикова, был не против присвоения пятого разряда Владимиру, но главный механик Цихунов был другого мнения, сформулировав его так: «Рано ещё, пусть хотя бы год проработает по четвёртому!». Ребята в бригаде тоже отнеслись к ходатайству Кагальникова по-разному, и невольно вспоминалась цитата Белинского, о зависти способным людям.

– Я работаю уже четыре года, но мне никто и не подумал повысить разряд! – возмущался один из таких завистников, – а Вовчик только пришёл и уже пятый хочет получить!

– Ну, хорошо, – соглашался бригадир, – а вот ты, например, сможешь выполнять ту работу, которую он уже знает в совершенстве?

Последовало молчание, ответить было нечего. Второй завистник попытался поддержать первого и высказал своё возмущение.

– А ты, Виктор, вообще лучше бы помолчал! – протестовал Кагальников, – ещё бы горько заплакал при этом! Восемь лет работаешь, а толку от тебя? Дают наряд устранить неполадку, а следом нужно ещё кого-то посылать, чтобы огрехи твоей работы разгребать! Так что суть не в том, сколько времени у нас трудится Владимир, он знает аппаратуру на шахте не хуже меня с Маляевым и Лонтионовым, между прочим. Хотя честно сказать, я бы с последнего снял пятый разряд за отношение к работе.

– Это почему же? – спросил Лонтионов.

– За то, что бухаешь иногда запоем и прогулы совершаешь! – откровенно ответил бригадир, – ты коммунист, а ведёшь себя, как алкаш последний. Обижайся на меня, но это правда! Кто ещё возражать будет?

Таковых больше не последовало, а те, кто завидовал Владимиру, тут же поняли, что они себя открыто, показали завистниками. Таких мужиков в шахте не любят, они часто подвергаются критике и подначкам, которые у горняков всегда сопровождались своеобразным юмором с крепкими словами. Это была целая стихия подковырок, а если человек нервно реагировал на них, то его постоянно подвергали подколкам до тех пор, пока не будет обращать на это внимания. Подобных случаев на Аютинской было много, их вспоминали каждый раз, когда хотелось посмеяться, а некоторые стали просто классикой. Слесарем по подъёмным машинам работал некий Виктор, который завидовал каждому и во всём. Есть такая категория людей нытиков – то у кого-то зарплата больше, то жена красивее, то ещё что-нибудь. Дошло до сумасбродства, этот Виктор, моясь в бане, завидовал напарнику, у которого мужское достоинство больших размеров, чем у него.

Никто не слышал, как было на самом деле, но напарник рассказал об этом всему участку, и, видимо, добавил от себя, что Виктор после своих слов даже «горько заплакал». С тех пор на шахте любому завистнику говорили: «ещё бы горько заплакал». Другой случай, о котором ходила легенда, рассказывали, что некто Иван завидовал тем, у кого верные жёны. Свою супругу он считал гулящей бабой и, по его мнению, она изменяла ему каждый раз, когда для этого предоставлялся случай. Зная о ревности Ивана, шутники ему умышленно напоминали об этом в шахте.

– Вот так, Ваня, ты сейчас на глубине восьмисот метров, – подкалывали друзья, – даёшь стране угля! А твоя жёнушка тоже, но не добычу, а хахалю своему. Она же уверена, что ты отсюда до конца смены никуда не денешься….

Это приводило в ярость Ваню, и он начинал завидовать всем, у кого верная супруга. Однажды над ним подшутили прямо на утреннем наряде, Ваня тут же выпросил у начальника участка выходной и решил «застукать» жену с поличным. Он даже не подозревал, что шутник заранее договорился с его женой, с целью отучить Ваню от этой привычки. А ревнивец, сломя голову, помчался домой. Чтобы замаскироваться, он решил залечь в кукурузе, растущей в приусадебном участке, откуда хорошо был виден и дом, и двор, и летний стол для обеда под навесом. Лежит Ваня в кукурузе и наблюдает за домом.

Неожиданно жена начала накрывать стол, поставила поллитровку, приготовила салат из огурцов, поджарила котлет. «Точно стерва ждёт хахаля!» – мелькнуло в голове у Вани. И он терпеливо наблюдал, что будет дальше. Жена приготовила угощение и позвала соседа-холостяка, а тот не понимая в честь чего праздник, удивился очень, но пришёл. «С соседом, значит, стерва изменяет мне», – подумал Ваня, «ну, я им сейчас обоим устрою пир!». А жена разыгрывала спектакль, режиссированный заранее и, выйдя к кукурузе, громко прокричала:

– Вань, а Вань, какого хрена ты валяешься в огороде, иди за стол, я уже всё приготовила!

Ивану ничего не оставалось делать, как подняться из своей засады и, словно оплёванному садится за стол, боясь поднять глаза на соседа. С тех пор он прекратил ревновать супругу и завидовать мужикам.

В Международный женский день 1985 года, как и на все советские праздники, автоматчики работали по наряду две смены подряд. А десятого марта умер Генеральный секретарь ЦК КПСС Черненко, который правил СССР после смерти Андропова. Был объявлен очередной траур, и уже на следующий день стало известно, что новым генсеком выбрали Горбачёва, которому было в то время 54 года. «Эра пышных похорон» закончилась. Но мало, кто представлял, что начнётся другая, которая приведёт к развалу страны. Перестройка, ускорение научно-технического прогресса, начало реализации международной политики нового мышления Горбачёва будут тем инструментом, с помощью которого в СССР начнётся необратимый процесс.

Всё эти лозунги звучали убедительно, и народ поверил в быстрые перемены в лучшую сторону. На шахте повсюду велись разговоры на политические темы и большинство горняков были довольны, что во главе страны поставили молодого ещё секретаря по сельскому хозяйству. Несмотря на то, что в рядах КПСС тоже царила эйфория, Кагальников отнёсся к назначению Горбачёва с прохладой. Конечно, как парторг участка, он обязан был говорить о том, что принимаемые в Политбюро решения – правильны и необходимы, но Владимиру казалось, что бригадир недоговаривает чего-то и однажды, оставшись вдвоём в цехе, он спросил об этом Кагальникова.

– Понимаешь, Володь, – отвечал Кагальников, – я ведь член горкома партии и для нас существует льгота по приобретению различной литературы, поступающей не только в книготорг, но и другие источники. Я много читаю и внимательно изучил большое количество исторических материалов и сочинений, авторами которых являются не только партийные функционеры, но и диссиденты. Поэтому, меня настораживает эта хрущёвская манера – брать с места в галоп, закусив удила. Ты помнишь, как мы в детстве днями напролёт стояли в очередях за хлебом. Политика Горбачёва ассоциируется у меня со временами Хрущёва. Только давай условимся, что этот разговор останется между нами?

– Безусловно, Володь! – заверил Владимир, – ты уже понял, что я парень не из болтливых!

– Тогда я тебе ещё откровеннее скажу, – продолжил Кагальников, – в партийной среде верхнего уровня ходят слухи, которые распространяются от Москвы до Шахт со скоростью поезда «Тихий Дон». Так вот говорят, что выбрали Горбачёва с перевесом в один голос и если бы Щербицкий не был в отъезде в США, то вряд ли Михаил Сергеевич стал генеральным секретарём.

– Но это могут быть интриги, – предположил Владимир.

– Не исключено, – согласился Кагальников, – но ходят слухи, что он подкаблучник, и принимает решения с подачи своей жены. Это опасно для любого государства, достаточно вспомнить Григория Распутина, императрицу и самого Николая II. …Ладно, Володь, поживём, увидим!

Парторг участка больше никому в бригаде не доверял своё мнение по этому поводу и отвечал на вопросы друзей сдержанно и как-то зажато. Это свидетельствовало, что он доверился только Владимиру, несмотря, на его беспартийность. Кагальников соответствовал официальной точке зрения, но без эйфории и энтузиазма. А Владимир, конечно же, был польщён оказанным ему доверием, и считал этот день началом их дружбы. Ведь только бесспорному единомышленнику и близкому другу можно говорить то, чего не хочется сказать даже однопартийцам.

Отвечая взаимностью на доверие бригадира, Владимир однажды открыл Кагальникову личную тайну. Парень стеснялся своего хобби и не хотел никому о нём рассказывать. Он ещё в школьные годы, а потом будучи студентом энергетического техникума, увлекался литературным творчеством. Ещё школьником им была написана приключенческая история о пиратах, необитаемых островах и отважных юношах, нашедших сокровище. Рукопись в общей тетрадке, друзья, которым Владимир давал её прочесть, «зачитали» до дыр. Конечно, эта история была явным подражательством Жюлю Верну и Даниэлю Дефо.

Потом в разное время было написано несколько повестей и с десяток рассказов. Над квартирой Владимира, жила некая Наташа, работающая секретарём-машинисткой, ей он всегда платил по существующему тарифу, чтобы она перепечатала рукописи на машинке. Сшил их в общую книгу и теперь предложил любителю чтения Кагальникову, почитать произведения. Но с одним условием, бригадир не должен никому рассказывать о том, что Владимир увлекается литературным творчеством. Кагальников пообещал молчать и с удовольствием прочёл всю писанину Жагикова.

– Это действительно ты написал? – спросил Кагальников, возвращая «книгу».

– Конечно, – ответил Владимир, – а ты сомневаешься?

– Нет, просто хочу, чтобы ты развивал свои способности, – отвечал Кагальников, – я убедился, что они у тебя имеются и можно попробовать выслать рукопись в какой-нибудь литературный журнал, например «Роман-газету».

– Бесполезно! – возразил Владимир, – это уже пройдено, – второй и третий экземпляр, которые вместе с первым печатала мне Наташка, давно высланы. Один в «Юность», другой в «Дон». Но до сих пор никто так и не ответил….

– Нужно, чтобы кто-то из писателей порекомендовал, – заметил Кагальников, – без этого, конечно, никто даже читать не будет. Но ты продолжай, может быть, когда-то и напечатают что-нибудь. Сказать честно, мне лично понравились рассказы, хотя над стилистикой тебе нужно серьёзно поработать!

– Спасибо, Володь! – поблагодарил Владимир, – для меня твоя оценка, дороже какого-либо писателя. Если тебе интересны рассказы, то значит, у меня получается писать! Но об этом никто, кроме тебя не должен знать! Хорошо?

– Лады! – ответил Кагальников, – я понял, ты боишься показаться ненормальным, ведь пишущую братию именно так и воспринимают!

Кагальников сохранил эту личную тайну Владимира до самой смерти, никто не слышал о хобби Владимира из его уст, что характеризует высокую порядочность этого уникального человека.

***

С двадцатых чисел марта в город пришла весна, наступившая в том году дружно и неотвратимо. Яркое солнышко и тёплый южный ветерок быстро просушили тротуары и лужи талой воды, заставили зеленеть правый берег реки Аюта. Его склон хорошо просматривался из посёлка и территории шахты. Весна, стремительно вступающая в свои права, создавала контраст, остро ощущаемый по выезду на поверхность. Он делил бытие на два мира – подземный, где в глубинах недр шла битва за добычу угля и второй, нормальный, в нём ярко светило солнце, щебетали птицы, радовали глаз зелёная трава и деревья.

Эти два мира были не похожи между собой, как небо и земля, находясь в одном, не верилось в существование другого. Порой появлялось желание вернуться от ствола, отложив спуск в шахту, и отправиться куда-нибудь на природу, чтобы подышать свежим, чистым воздухом, и вместе с ней порадоваться весеннему пробуждению. Но стране требовался уголь, без которого промышленность не могла обходиться ни дня, и понимание важности этой государственной задачи, заставляла шахтёров спускаться на глубину около километра, чтобы с достоинством выполнять задание Родины.

Продолжительность дня увеличивалась, и вскоре Владимир стал засветло приезжать домой. Зима пролетела, как во сне, хотя и растянулась надолго, он не видел солнечного света на протяжении нескольких месяцев. Уезжал на работу за три-четыре часа до восхода солнца, в шахте тоже «хоть в глаз коли», и приезжал домой, когда уже было темно. С непривычки ему начинало казаться, что он живёт, как крыса, которых в шахтных выработках водились огромные стаи. Эти существа настолько адаптировались к постоянной темноте, что если посветить на них коногонкой, то крысы ту же пускались врассыпную. Другим отпугивающим способом для грызунов был писк, напоминающий крысам о сигнале бедствия и если сымитировать его, то хвостатые твари панически исчезали из поля зрения.

Шахтёров крысы воспринимали без агрессии, наверное, понимая, что это они носят им пропитание. Выбрасывая недоеденные тормозки, каждый горняк сам того не желая, подкармливал всю это крысиное царство. Особенно голодные умудрялись нагло полакомиться шахтёрской едой. Как не прячь от них тормозок, подвешивай на наголовник крепи на приличном расстоянии от него, всё равно достанут, разорвут газету и сожрут до крошки. Однажды Владимир сидел на пульте управления конвейером 6-го уклона и кушал, положив развёрнутый тормозок на колени. Внезапно почувствовал какое-то шевеление у правого кармана куртки-спецовки.

Ничего не подозревая, он потрогал то место и понял, держит в руке что-то меховое, пушистое. Выставив её на свет собственной коногонки, он увидел, что держит за шиворот крысу, которая прибежала на запах тормозка и пыталась стянуть кусок колбасы, пролезая сзади у кармана куртки. Парень с отвращением швырнул её в сторону, а крыса на удивление вела себя спокойно. Она даже не укусила Владимира, когда тот хватал её рукой. И убегать не собиралась, а усевшись в метре от него, терпеливо ждала, когда парень доест тормозок и выбросит объедки. Посветив на неё коногонкой, Владимир обалдел от такой наглости. Эта, молодая ещё особь, активно двигала носом, принюхиваясь к еде, и даже становилась на задние лапки, стараясь заглянуть выше своей головы, как бы контролируя, достанутся ли ей остатки тормозка?

На конвейерном уклоне 4-го биса на перегрузах сидели мотористы, несмотря что он работал в автоматическом режиме. Горнорабочих там держали для наблюдения за состоянием течек, чтобы вовремя зачищать лопатой, просыпи или возникающие иногда при пересыпе завалы. Однажды Владимир после случая с крысой на 6-м уклоне приехал на один из перегрузов 4-го биса проверять датчик скорости и рассказал о наглой крысе мотористу во время перекура. Мужчина не только не удивился, но и сам поведал о том, что он приручил одну из крыс, которая ходит кормиться теперь к нему со своим выводком. Стоит позвать её и она вскоре появляется, как будто понимает человеческий язык. Чтобы продемонстрировать это, самодеятельный дрессировщик громко крикнул: «Лариска, ко мне!».

Теперь удивлялся Владимир, на зов моториста выбежала огромных размеров крыса и уселась напротив дрессировщика. Следом за ней откуда-то из темноты появились крысята, штуки четыре или пять. Они также уселись в полукруг и все смотрели на моториста. А он достал спрятанный тормозок и извлёк из него кружок колбасы, затем отламывая маленькие кусочки начал бросать их крысятам. Те, сидя на задних конечностях, поглощали угощение, взяв, кусочек передними лапками и даже не дрались между собой. Кормление выглядело действительно, как шоу в цирке и забавляло не меньше, чем езда медведей на велосипедах. Удивляла и мама-крыса, она в последнюю очередь сожрала брошенный кусочек, как бы убедившись, что всем деткам досталось угощение. Посидев ещё несколько минут и, поняв, что больше моторист не даст колбасы, крыса исчезла вместе с выводком в темноте уклона.

Этот случай надолго запомнился Владимиру, убеждая его в истине, что голод заставляет думать всех живых существ, а доброта, проявленная человеком не вызывает агрессии даже у крыс. В начале апреля у парня был день Рождения и он, как принято в бригаде автоматчиков, накрыл стол, чтобы отметить. Ребята сложились на подарок и купили Владимиру импортные электронные наручные часы. Кагальников сам возил их гравёру, чтобы сделать на хронометре дарственную надпись. Отмечали днюху после окончания смены в цехе и разъехались по домам почти в восемь вечера, находясь в кондиции «ты меня уважаешь?». Но даже в хмельном состоянии Кагальников ни слова не проронил о его недовольстве назначением Горбачёва генеральным секретарём.

А эта политика «шапкозакидательства» и галопирования с места с закушенными удилами «пошла в разнос» уже с начала мая. Было опубликовано Постановление Совета Министров СССР от 7-го мая 1985 года №410 «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма, искоренения самогоноварения». По телевидению эта тема не сходила с экранов и все, кто выступал публично для телезрителей, не переставали восхищаться «мудростью» нового генсека.

– Слухи о том, что Мишаня Горбачёв подкаблучник, начинают подтверждаться! – заметил однажды Кагальников, оставшись с Владимиром наедине, – какому мужику, без требования жены может прийти в голову такая идея?

– Но ведь действительно в СССР с каждым годом пьют всё больше! – отреагировал Владимир, – так, по крайней мере, по телевизору говорят.

– С пьянством бороться нужно иначе, – не согласился Кагальников, – эта закоренелая проблема не может быть решена одним необдуманным постановлением. Скоро увидишь, что эта попытка родит ещё несколько и, причём трудных, не легче, нежели проблема пьянства. И главная из них – спекуляция!

Слова Кагальникова оказались пророческими, в городе моментально возникла и ширилась незаконная торговля вино-водочной продукцией. Лица цыганской национальности почти в открытую обосновались за магазином, что напротив остановки автобуса на железнодорожном вокзале и развернули торговлю. Это была самая первая точка в Шахтах, где можно купить спиртное в любое время суток и в неограниченном количестве. Водка у них стоила 15 рублей за пол-литровую бутылку, вино – девять за «огнетушитель». Горисполком определил своим постановлением магазины, которые должны торговать спиртным и около каждого из них обосновались такие же группы спекулянтов. Не прошло и месяца со дня выхода Постановления по борьбе с пьянством, как в одночасье исчезли с прилавков табачные изделия. А у спекулянтов добавился ещё один дефицитный товар, пачка «Примы» стоила три рубля, «Нашей Марки» – пять.

Продукты питания один за другим исчезали с прилавков, как по мановению волшебной палочки. Промышленные товары, пусть и невысокого качества, тоже вымыло из торговли в одночасье. Правительство, возглавляемое Рыжковым, ввело талонную систему, через которую пыталось распределить «остатки роскоши». К талонам на сливочное масло, введённых ещё при Брежневе, добавились на вино и водку, колбасу, мясные консервы и даже на крупу. Но главное с прилавков исчезло мыло, которое шахтёрам регулярно выдавали для помывки после смены в бане. Без него никак нельзя представить себе нормальную работу горняков. Спекулятивные цены на этот необходимый товар «кусались» и возникший дефицит сильно возмутил шахтёрскую общественность. Без колбасы, работать под землёй тяжело, а при отсутствии мыла вообще невозможно!

По личному указанию Горбачёва в городах и на каждом предприятии начали создавать рабочий контроль. В стране существовал подобный орган, называемый народным, но он являлся государственным, а рабочий учреждали на профсоюзной основе. Кагальников предложил Владимиру возглавить такой контроль шахты и войти в состав городской комиссии. Он же предложил его кандидатуру на совместном заседании парткома и шахтного комитета профсоюза. Вскоре Владимир уже организовывал проверочные рейды по магазинам посёлка Аютинский и участвовал в городских мероприятиях. Для устрашения, а может по недоверию органам МВД, Горбачёв подключил к этому процессу КГБ и в городских рейдах помимо местной прессы стал принимать участие одноклассник Владимира капитан КГБ Геннадий.