- -
- 100%
- +
Петрович усмехнулся и замолчал, а я вдруг почувствовал себя мальчишкой с водяным пистолетиком, попавшим на танковый полигон.
– И что там, за восьмьюдесятью герцами? – спросил я осторожно.
– Ха! Там ключ… Знаешь, такой золотой ключик, как у Буратино, – я не почувствовал в словах Петровича иронии, скорее воодушевление, – И пока… пока сказка, которая вдруг может перестать быть сказкой. Правда, я не уверен, что всё это своевременно…
Петрович вновь задумался, глядя сквозь меня.
– И всё-таки?
– Не боишься проткнуть носом полотно, на котором нарисован… всего лишь очаг?
Я промолчал…
– Ладно, – Петрович задумался на секунду и продолжил, – у меня со сказки всё и началось. Про Кощея. Бессмертного. Ты знаешь, что Валентина Михайловна филолог университетский?
– Нет, как-то не прозвучало, когда знакомились… Или забыл…
– Филолог. А специализируется на фольклоре. Так что, я её сказки чуть не сорок лет слушаю. Да… И вот, по началу, я её подначивал – мол, что это за наука – сказки. Вот мы, физики… А она мне: «– что б ты понимал, циник несчастный, сказки стали литературой исторически позавчера, а изначально они есть зашифрованное свидетельство о древнем опыте человечества!» Вот, Илья Муромец, скажем – сказочный герой, а вместе с тем – исторический, и есть могила, которой можно поклониться… И кто сказал, что, могила Святогора не отыщется? В древности люди, в общем-то, ничего не выдумывали, а пересказывали виденное и слышанное, как понимали, но честно, и передавали в виде сказки от деда к внуку. Понятно, что ошибки со временем накапливались, но ядро – оно оставалось настоящим, и главное, до него добраться. Вот, Валентина Михайловна, как археолог, и счищает ошибки, словно землю с черепка, с переменным успехом. Ну, наверное, и правда – наука.
– Так, а…
– Погоди!.. Вот я как-то задумался, под влиянием жениной пропаганды, и в порядке логического упражнения, а какое это самое историческое ядро в сказках, где про Кощея?
– Ну как, – вяло отреагировал я, расценив последние слова как вопрос к себе, – лав стори, где Кощей есть символ препятствий, на пути влюблённых царевича и, как там её…
– Во-во, жертва мультфильма, и вообще массовой культуры. Лав сторя твоя – это уже работа литераторов. Во всех сказках про Кощея есть неизменяемое ядро. Смерть Кощея.
– А… Хрустальный ларец, заяц кажется, утка, яйцо, игла…
– Ну, точнее так. Смерть Кощея спрятана на острове Буяне, на котором растёт дуб, на дубе висит сундук – иногда зарыт под дубом – в сундуке заяц, в зайце утка, в утке яйцо, в яйце игла. А смерть Кощея на конце иглы. Ничего не напоминает?
Петрович явно увлёкся. Я никогда не видел его таким возбуждённым. Он снова говорил плотно, но обычно его интонации окрашивались лёгкой иронией, а тут… Он встал, прислонился спиной к яблоне, оказавшись на границе света и тьмы, и в глазах его поблескивал синеватый огонёк фонаря. И я вдруг, то ли от выпитого, то ли от того, что сегодня моя нажитая скорлупа действительно осыпалась, как когда-то ощутил, что слова Петровича имеют тайный смысл, и сквозь его скрытое тенью лицо проступает прекрасный лик, заполняющий колышущееся пространство, и какая-то сила притяжения соединяет души – вот, это важно, то, что он сейчас говорит, и сам факт существования этого человека важен для мироздания, и я не зря живу…
Я отрицательно покачал головой.
– Ну как же, тебе тридцать лет чакрами и аурами мозги промывают, а ты до сих пор не проникся. Ну, слушай… И в ведической традиции, или, если хочешь, сказках, и у китайцев, человек имеет семь тел – физическое, эфирное, астральное, ментальное и ещё три, свойственные его высшему «я». Сундук, заяц, утка, яйцо… А которые высшее «я» – это игла! Кстати, игла трёхчастна: тело, ушко, остриё… В некоторых вариантах сказки, чтобы Кощей умер, нужно сломать иглу – то есть лишить его индивидуального, личного «я». Но мне интереснее другой вариант, я думаю, более древний, восходящий к первичному знанию, где говорится, что смерть Кощея на конце иглы.
– Что за первичное знание? – обеспокоился я.
– Это сейчас не важно, можно потом, когда-нибудь… Слушай, ты ведь не считаешь себя прямым потомком макаки с сочинского пляжа?
Я догадался, что это не грубость, а намёк на происхождение первичного знания, и не обиделся.
– Не огорчай, – продолжил Петрович. – Да… Так что есть конец иглы? Тысячу лет назад схоласты поняли, что идеальная игла на своём конце сходится в точку, не имеющую размера. Что на ней может поместиться? Ничего. Разве что чёрт. Или тысяча чертей, без разницы – ведь они нематериальны! То есть, конец иглы – это символ нематериального, которое реально – именно благодаря своей «нематериальности», кончик иглы становится главной частью полезного инструмента, раздвигающего материю и тянущего за собой нить. Чем нематериальней кончик, тем лучше инструмент. Обломи кончик – и у тебя в руках бесполезный кусок металла… Отсюда, игла – доказательство главенства нематериального над материальным.
– Ну да, – понял я по-своему, куда клонит Петрович, – я не то, чтобы прям верю, но вот что-то точно есть… Вот мне иногда сны снятся…
– Сны – это важно, но сейчас не о них. Что, с точки зрения научного знания, нематериально, но является принципиальным свойством мироздания? Правильно, только информация. Как там… Сначала было слово, и слово было у Бога, и слово было – Бог… Слово, в его обыденном смысле, можно написать на глине, бересте, бумаге. Информацию нельзя воспринять без её материального носителя, но один и тот же символ… или код может передавать разная материя, то есть информация не является свойством конкретной материи, и в этом смысле она вполне себе не материальна… Не потерял нить? Во-от… Значит, главное, что определяет жизнь, ну или смерть, Кощея, это некий код, делающий иглу инструментом, придающим индивидуальные свойства Кощеевой личности. Инструментом, без которого остальные четыре Кощеевы тела, включая материальное – сундук, бесполезны, да что там, мертвы!.. Да, сундук – хороший символ для материального тела, уж куда материальнее, – немного отвлёкся Петрович, чем я воспользовался.
– Так всё-таки, смерть – или жизнь?
– А в чём разница? Это ведь неразрывные… свойства одной и той же сущности. Без «да» не может быть «нет», двоичный код станет бессмыслицей, лиши его хоть нуля, хоть единички… А вместе они описывают любое явление материального мира. Знаешь, я думаю, что вечная жизнь была бы очень похожей на смерть…
Я задрал голову, чтобы разглядеть небо. В бездонном провале меж яблоневых крон горели звёзды, и медленно двигалась тусклая светящаяся точка – спутник. «Да» – это звезда, «нет» – пустота… Почему так темно посреди города? Наверное, в переулке умерли фонари… Завтра приедут электрики из Горсвета, заменят датчик, и фонари оживут.
– Вот и скажи, откуда берётся код, делающий неживое живым?
Услышав вопрос, может, и риторический, я посчитал невежливым промолчать.
– Ну, ДНК, вроде, передаёт информацию…
– ДНК – это черепок, на котором отпечаталось Слово. А слово было у Бога… Слушай, у нас тут кончилось, ты как?
– Не знаю…
– Пойдём в погреба! Сырку и водички захвати, что ли… И булку вон.
Конечно, мне было интересно, что за погреба с таким приятным содержимым… Петрович шёл впереди, держа в руке фонарь, и я старался поспеть за колышущимся пятном света, рискуя наступить на пятки своему проводнику. Я подумал, почему-то, что вот так, только, конечно, с чадящим факелом в руке, Харон вёл к Стиксу вверенные ему души, дабы оные преждевременно, до прибытия в Аид, не переломали себе ноги.
По крутым ступенькам, укрытым шиферным навесом, мы спустились к низкой железной дверке. Петрович щёлкнул ключом и толкнул дверь.
– Осторожно, порог высокий.
В коридорчике, куда мы вошли, зажёгся свет, и Петрович решительно направился к древнему узкому шкафу из изъеденных жучком, покрытых тёмной морилкой досок, рядом с ещё одной, открытой, дверью в уже освещённую комнату. На ощупь, едва приоткрыв шкаф, он достал из его нутра бутылку и прошёл в комнату.
Комната оказалась довольно большой, почти квадратной.
Я сразу понял, что никакие это не погреба, а самая настоящая лаборатория.
В комнате не было окон, и главной формой в ней был квадрат. Пол был выстлан квадратными листами из толстой чёрной резины, а в средней его части был квадрат, со стороной метра в два, из шестигранных, порядочно истёртых, чугунных плиток, на каждой из которых выступала надпись с буквой «ять» на конце. Над чугунным квадратом низко свисала решётчатая панель такого же размера, из металлических полос «на ребро», скорее всего, медных, образовывающих ячейки со стороной сантиметров в десять. Посредине чугунного квадрата стоял уютный, плетёный деревянный шезлонг, застланный одеялом. Наверное, в нём можно хорошо выспаться, решил я. Вдоль стены расположились большой письменный стол с офисным креслом на колёсиках и длинная, металлическая самодельная стойка под потолок, с полками, застланными линолеумом. Стойка была забита какой – то лабораторной аппаратурой, хаотично опутанной разноцветными проводами разной толщины. Я твёрдо узнал только древний осциллограф с круглым выпуклым экраном и пару стабилизаторов напряжения. В углу поодаль красовался массивный серый металлический шкаф, видимо, электрический, судя по двум глазкам над дверкой, один из которых светился зелёным неоновым светом, и ручке рубильника сбоку. Я почему-то подумал, что второй глазок, если он загорится, должен быть непременно красным. Освещалась комната квадратными плафонами на стенах, равномерно распределёнными по периметру. Плафоны светились холодным белым светом. Дополнял картину едва слышный, низкий, расслабляющий гул трансформатора, видимо, располагавшегося в шкафу.
– Владик, давай-ка закусь сюда, – скомандовал Петрович, зачем-то включая лежавший на столе ноутбук, – я по бутербродику сварганю, а ты осматривайся. Вон, в шезлонг присядь, там удобно.
– Тут скорее не присесть, а прилечь получится. Плитки интересные, с надписью… «Сомовъ»…
– А… Это ещё батюшка мой приволок. Тут до войны хутор был, и большая мельница. Хутор сгорел, мельницу разбомбили вдрызг… Ну, участки выделили, строиться людям надо… Так народ потихоньку развалины разбирал, в основном кирпич на фундаменты, а отец плиток ещё, для погреба, догадался взять. Вечный материал – чугуний!
Я положил принесенное на стол и расположился в шезлонге, разглядывая стойку с приборами. Тем временем, Петрович наполнил стопки, и зачем-то продолжил возню с ноутбуком вместо того, чтобы готовить обещанные бутерброды. «Может, музычку хочет запустить», – подумал я и принялся искать глазами колонки. На одном из блоков на стойке засветился синим экранчик размером с пачку сигарет, по которому побежали яркие цифры, и трансформатор загудел сильнее.
Колонок я не нашёл. Зато предметы вокруг начали быстро расплываться, как будто оказались за стремительно покрывающимся паром стеклом, сквозь них проступили яркие округлые зелёные пятна, напоминавшие листья – да это и были листья, похожие на огромные листья кувшинок с жёлтыми прожилками, повисшие в воздухе на толстых красноватых стеблях. И они выглядели куда более реальными, чем расплывшиеся пятна, только что бывшие стойкой, возившимся у стола Петровичем и шкафом с зелёным неоновым глазком. Только чёрные квадраты резины и чугунные соты под ногами оставались чёткими. Даже слишком, нарочито чёткими. И по этим нарочито чётким резиновым квадратам, из мутного пятна, обозначавшего стол, прямо на меня ползла Абсолютно Реальная Змея. Впрочем, с тем же успехом можно было бы утверждать, что абсолютно нереальная. В том смысле, что её треугольная башка с маленькими… размером со стандартное яблоко из супермаркета… злыми глазками и мелькающим между белесых губ, обозначающих контуры пасти, ярко-красным раздвоенным языком, была размером с ведро. А мерзкое, лоснящееся, зелёное, с серыми разводами, извивающееся тело соответствующей толщины, к тому моменту, как голова приблизилась к моему шезлонгу, продолжало монотонно выползать из стола. Преодолев шок, я сорвавшимся голосом заорал: «– Петрович, справа!», вскочил на шезлонг, грохнулся головой о медную решётку, отозвавшуюся звоном воскресного колокола, и провалился в беззвучную черноту. Меня не стало.
Глава 2. Теория для дилетанта
Я снова был, но мне не хватало уверенности, что я хочу возвращаться. Голова гудела, только это был уже не звон воскресного колокола, а, скорее, гул линии электропередач в пятьсот киловольт, все провода которой проходили через мою голову. И я боялся открыть веки, за которыми горел свет, становившийся красным от крови, пульсирующей в глазах и заставлявшей их болеть.
– Владик, Владик, ты как? – услышал я голос Петровича и осторожно приоткрыл глаза. Я лежал на спине и ощущал спиной упругую прохладу резины. Наверное, шезлонг, опрокидываясь, приземлил меня за пределы чугунного квадрата. Повезло. Хотя, какое, на хрен, везение, если здесь такие твари ползают? Впрочем, я чётко видел прежний интерьер лаборатории, без странных листьев, и склонившегося надо мною испуганного Петровича. Наверное, он стоял на коленях, потому что занимал большую часть поля зрения.
– Она уползла? – собственный голос показался мне звучащим со стороны и лишённым интонаций.
– Что?.. Да! Всё в порядке. Ты как, можешь пошевелиться?
Я послушно пошевелился, попробовал приподнять голову, почувствовал неприятное… давление где-то за глазами, на грани боли, и осторожно опустил голову на место. Резиновая прохлада, которую вновь ощутил затылок, была приятной.
– Могу. Что это было?
– А что ты видел? Я спиной стоял…
– Подождите, – я старался подбирать слова, – в том, что мы пили… Никакой химии?
– Ну что ты. Я физик, а не химик, даже не думай. Извини, я должен был тебя предупредить, но… Хотел удивить, сделать сюрприз… Вот, нельзя нарушать правило – нельзя пить, если работаешь…
– Какая работа? Что это за фигня была?
– Это не должно было быть опасно, не наша частота… Я всё объясню, чуть позже… Крови, вроде, нет. Только шишка на темени. Надо приложить… Тут у меня кусок меди был, сейчас принесу, не двигайся, полежи пока.
Гул в голове постепенно сходил на нет и, когда Петрович через пару минут вернулся, я уже осматривался, сидя на полу. Странно, но я ощущал себя вполне трезвым, только очень хотелось пить. А лёгкую головную боль вполне можно было считать последствием падения. Приложив к шишке на темени тяжёлый обрезок принесённой медной полосы, я осторожно встал, пошатнувшись от лёгкого головокружения. Петрович поднял и подтащил к столу шезлонг, аккуратно постелил выпавшее при падении одеяло, помог мне устроиться поудобнее и, вздохнув, уселся в своё кресло, напротив. Помолчав немного, он медленно произнёс, внимательно глядя мне в глаза:
– Ну что… Что бы ты, Владик, не видел, это была реальность. Пить хочешь?
– Да.
Жадно, прямо из горлышка пластиковой бутылки, я вливал в себя шипящую тёплую минералку, наслаждаясь балансом между счастьем и несчастьем, возрождающимся с каждым глотком. Самое ценное в жизни – всегда очень простое. Глоток воды, утоляющий жажду, ценнее миллионного счёта в банке… пока хочешь пить.
– Да, – я окончательно успокоился, – так что это было?
– Это было путешествие. Скорее всего, в каменноугольный период. По моему опыту, ты должен был увидеть – только увидеть, без тактильных ощущений – бабочек, размером с подушку, стрекоз величиной с собаку и прекрасные цветы. Похоже, я несколько ошибся… Но, в любом случае, тактильный контакт был исключён – другой код, – Петрович задумался, постучал пальцами по столу. – Могла быть ошибка по времени. Так что ты видел?
– Меня хотела сожрать змея толщиной с сосну из шишкинского леса. Я не понял ничего, какой код? Какие собаки?..
– Гигантская змея? Это же, скорее всего, палеоцен! Это я на двести миллионов лет промахнулся, дурак пьяный… Но змея тебя не видела. Она просто ползла по своим делам. И сейчас ползёт.
– То есть, что значит – «и сейчас»?
– Стоп! Давай остановимся. Так ты ничего не поймёшь, а только опять разволнуешься, зачем это после сотрясения. У тебя ведь сотрясение было, раз сознание терял. Голова болит ещё?
– Так… Не пойму, вроде нет.
Я был в смятении. Змея на резиновом полу среди листьев кувшинок, двести миллионов лет, шишка на голове и единственный вопрос, который укладывался в весьма общую формулу – «что это было»? Такой вопрос подразумевает или очень простой ответ, явно невозможный, или цикл лекций, и Петрович, конечно, это понимал.
– Давай поднимемся наверх, там посидим, чайку выпьем, я тебя, в общих чертах, с теорией ознакомлю. Потом выспимся, а утром позавтракаем… и ещё поговорим.
– Поздно… я, наверное, домой пойду, завтра, тогда, может…
– Нет, тебе полежать надо, как доктор говорю.
– В смысле?
– Ну, пусть и разных там наук, но всё же.
– Защитились?
– Да. В мае. Пойдём потихоньку… Ой, что-то тебя качнуло…
Пока закипал чайник, Петрович постелил мне на широком диване, в большой проходной комнате с окнами в сад. Он был сосредоточен, явно собираясь с мыслями, и я не приставал с расспросами. Почти молча, обменявшись формальными междометиями, мы выпили чаю.
– Давай, ты приляжешь, и поговорим немножко, без суеты. В общих чертах…
Я разделся, лёг, голова провалилась в ещё прохладную подушку, а Петрович, как маятник, не торопясь, прогуливался по комнате.
– Ну слушай, – начал он, – я, ещё когда с вами работал, впервые столкнулся с этими странностями… Мы тогда в Ленинск… ну, на Байконур пару раз выезжали, на самые первые пуски с вашими движками первой ступени, отрабатывали телеметрию. Ты ещё учился в то время… Такой суммарной мощности до этих пусков не было. Так вот, в общем, с телеметрией всё было в порядке, и с движками тоже, но… На обоих пусках – по трём парам параллельных каналов, относящимся к работе двигателей – были зарегистрированы одинаковые отклонения, относящиеся ко времени. С первой секунды, и до отрыва от стола… Мы зарегистрировали… Ну скажем… скачки относительно нормальной шкалы времени – сначала назад в прошлое, затем, с опережением времени, в будущее и, наконец, возвращение, в момент отрыва ракеты, к нормальному положению. Другие каналы телеметрии, не относящиеся к двигателям, работали штатно. Конечно, речь шла о долях секунды, динозавры не являлись. Я опущу вопросы техники и наши рассуждения, но, в общем, они свелись к гипотезе о материальности природы времени, иначе говоря, мы предположили, что время – это материальный объект, которым можно манипулировать, как с любой материей. В данном случае, инструментом манипуляций являлась колоссальная энергия, высвобождающаяся в момент пуска. Дальше тема заглохла – на практику пусков отклонения не влияли, а выявленный инструмент был непомерно дорогим для лабораторного использования… Как бы то ни было…
Петрович продолжал ходить по комнате, освещённой неярким антикварным торшером на точёной деревянной ножке, с оранжевым тканевым абажуром. Он то скрывался в полумраке, то возвращался, и негромко, сдержанно жестикулируя, рассказывал о своих отношениях с субстанцией времени… А я, после недолгой борьбы, провалился в спокойный сон. Змея мне, слава Богу, не приснилась. Приснились белые, как подушка, бабочки среди прекрасных цветов и зависшие в высоком синем небе стрекозы. Или это были не стрекозы, а самолёты – кукурузники. Мой дед летал на кукурузнике… Он и сейчас летит на нём – по своим делам. Только мы не видим друг друга.
Я проснулся от того, что луч солнца пробился между яблоневыми листьями, счастливо миновал оконный переплёт и упал на моё лицо. Стрекозы – кукурузники растаяли в небесной синеве, я повернулся набок и открыл глаза. На кухне что-то громыхнуло – следовало полагать, что хозяин уже готовит завтрак. Я сложил свою постель в углу дивана, потихоньку сходил в ванную, оделся и решил, наконец, присоединиться к Петровичу.
– Доброе утро!
– Доброе! – он обернулся от плиты, где на сковороде скворчала молодая картошка, – ну, как ты?
– Вроде, всё ничего… Если, конечно, вчерашний день и вправду – был.
– Был, был! Голова не болит?
– Да нет, только шишки лучше не касаться, причёсываться было больно.
– Ну, сейчас завтракать будем. Картошку с сыром – у нас остался сыр – и кефирчиком запьём, а потом чай. Подлечиться не хочешь?
– Не, упаси Бог, я на следующий день на неё смотреть не могу. Даже всю неделю.
– Это правильно. Потребность в опохмеле есть тревожный симптом. Располагайся. Я тебе тут книжку занимательную подготовил, но это после завтрака.
Я сидел на своём диване, а хозяин на этот раз пристроился напротив, в кресле, странным образом сохранившемся, судя по дизайну, с шестидесятых годов прошлого века. Когда Петрович шевелился, лёгкий деревянный каркас кресла угрожающе поскрипывал.
– Так на чём ты вчера остановился в восприятии моей лекции? А то я увлёкся и пропустил момент.
– Ну, кажется… На зафиксированных вами деформациях времени в момент быстрого освобождения энергии пуска двигателей первой ступени, из чего… следовала гипотеза о материальной природе времени. Кажется, так.
– Отлично. Далее я увлёкся неуместными для нашей темы деталями. Рад, что ты запомнил, надеюсь, твоё сотрясение окажется без последствий. Но… Голова точно не болит? Если что почувствуешь… не дай Бог, всё-таки, к доктору, не тяни!
– Так вы теперь доктор!
– Смешно, да. Перевожу в категорию выздоравливающих. Итак, я принял за исходную позицию то, что время материально, а значит, обладает собственной структурой, физическими характеристиками и прочими свойствами материального объекта. Например, оно должно реагировать на воздействие. И оно отреагировало на воздействие высокой энергии. Однако на пусках ракет нельзя менять алгоритм эксперимента, значит, этот путь изучения феномена пока закрыт. Тупик?
– Я так понимаю, с учётом происхождения шишки на моём темечке, вопрос риторический.
– Риторический. Если нельзя зачерпнуть из реки воду, чтобы отвезти её в лабораторию, то есть нельзя идти от частного к общему, что является стандартным методом, следует попытаться понять, как устроена река – где её исток, какая ширина русла и скорость течения… То есть можно пойти от общего к частному, что также есть метод. Начать изучать общую структуру явления. И это исторически оправдано – люди ведь сначала научились строить лодки, потом принялись возводить плотины и даже исправлять русла, начали рисовать карты и дали рекам имена – понятия не имея о том, что используемая ими вода состоит из каких-то там молекул. Да и мне этот путь ближе. Я ведь практик, экспериментатор. К тому же я имел подозрение, что по реке… Красиво получается – реке времени… кто-то давно путешествует.
– В смысле?
– А тут вот какая история. Лет тридцать назад Валентина Михайловна притащила книжку… Как понимаешь, она их всё время таскает… Сейчас принесу.
Петрович вышел в смежную комнату, видимо, служившую кабинетом, вернулся с истёртым томиком, корешок которого был кое – как проклеен серой бумагой, испачканной клеем, и протянул его мне. На обложке едва читалась надпись, выдавленная в коленкоре: «Духовный миръ», и значился год – тысяча девятисотый. Я осторожно открыл книгу и прочёл, спотыкаясь о «i» и «ъ», на пожелтевшем титульном листе с осыпающимися краями: «Духовный миръ. Разсказы и размышленiя, приводящiе къ признанiю бытiя духовнаго мiра. Составилъ протоiерей, магистръ богословiя, Григорiй Дьяченко. Типографiя Товарищества И. Д. Сытина, Валовая улица, свой дом. Москва – 1900».
– Там такая история, – прокомментировал Петрович, – книга из двух частей. Первая часть – «О бытии Божием», так сказать теория для правильного понимания части второй. А вот вторая часть – «О бытии бесплотных сил» – это сборник свидетельств о явлении ангелов, демонов и разных духов. С указанием источника, места и времени происшествий, с интересными деталями и подробностями. Ты можешь взять книжку на время, почитать, если интересно.
– Интересно, я возьму. Я, по правде, чем дольше живу, тем меньше материалист. Наверное, скоро буду креститься на испытаниях.
– Вообще-то, спорное деление – материалист, идеалист… Такая себе детская болезнь… «Сначала газмежеваться, чтобы потом объединиться», – энергично прокартавил Петрович, пародируя дедушку Ленина в исполнении артиста Щукина, – Кощей бы возразил против этого деления. Но, давай пойдём дальше.
– Про книжку?
– Про книжку. Все эти ангелы и бесы – потом почитаешь – ведут себя, как люди, одни из которых делают добро и не рассчитывают на благодарность, а другие, наоборот, делают гадости и при этом уверены в безнаказанности. Когда почитаешь, при желании можно будет это обсудить, но мне тогда так показалось. И ещё я для себя решил, что это могут быть персонажи, в нашем понимании, неприличные и необразованные, а могут быть приличные и весьма образованные. Ты в детстве бывал в пионерском лагере?