- -
- 100%
- +
– Ага. Пару раз.
– Друг друга ночью зубной пастой мазали?
– Весело было! У нас там одна девчонка была, оторва…
– Погоди! Представь теперь. Вот, спишь ты один в квартире, за двумя замками на пятом этаже, а утром просыпаешься вымазанный зубной пастой, и ещё в ванной на полу надпись клинописью из того же тюбика. А пустой мятый тюбик в чайнике плавает. Весело?
– Как-то так себе…
– Ну, а если бы твоя десятилетняя оторва имела в своём распоряжении технологию для такой шутки, то что её остановило бы? Весело ведь! С другой стороны, добрые и благородные люди часто совершают добрые и благородные поступки тайно, чтобы исключить благодарность… Это всё в природе человека. В общем, вторым пунктом в моей исходной позиции является предположение о том, что, тем или иным способом, реально существующие или, с нашей текущей позиции, существовавшие, или ещё не существующие персонажи, используя некие технологии, способны проявлять себя в тот или иной момент нашего существования, о чём имеются многочисленные свидетельства. В частности, книжка Дьяченко.
– Я помню, ещё пацаном был, про что – то такое в газетах писали. Барабашка, что ли, какой…
– Да-да-да… Была такая история в московской многоэтажке. Тогда и милиция отметилась, и физики с приборами и батюшки с кадилами – тогда уже «новое мышленье» не препятствовало. Практический результат тот же, что у Дьяченко – свидетельства и их объяснения… батюшками. Наука благополучно умылась, милиция умысла не нашла и широко развела руками.
– Не, ну, раз наука привлекалась, они ведь должны были какое-то заключение оформить.
Петрович заёрзал в своём кресле и рассмеялся.
– Знаешь, в этой вот книжке один свидетель обращается к учёному за объяснениями. Там в доме Бог знает, какая хрень творится – вилки летают, стуки – завывания, таинственная материализация – почитаешь потом… Дай-ка книжку, сейчас отыщу…
Он пошуршал страницами, ткнул пальцем в строчку и процитировал, как и я, спотыкаясь о старорежимные знаки: «… Боясь каких-нибудь последствий для ее здоровья, а особенно умственного расстройства, – мы заблагорассудили поехать на некоторое время в Илек; там-то и встретились с знакомым мне доктором Алексеем Дмитриевичем Шустовым, который, удивляясь нашим дивам, успокоил нас тем, что объяснял, хотя и поверхностно (так как дело было проездом), что это, вероятно, дело электричества и магнитизма, проявляющихся вследствие особенного состава почвы под нашим домом, а что группируется все это около моей жены, так как она, вероятно, тоже имеет к этому особенные и индивидуальные предрасположения».
– Вот, Владислав! Если Вам заблагорассудится прослыть дежурным экспертом в области непознанных явлений, – Петрович, видимо, ещё оставался под впечатлением процитированного текста, – возьмите заключение доктора Шустова, замените истёртые ста пятьюдесятью годами эксплуатации «электричество» и «магнетизм» на модные «энергию», «поле» или ещё каку хрень, валите их в кучу, чем больше, тем лучше! Русским языком не злоупотребляйте, ибо он есть лупа для глупости! И, конечно, никому не признавайтесь, что в рамках существующих знаний объяснения нет… а то потеряешь харизму и заслуженный гонорар.
– Где ж ума набраться, чтоб непознанное объяснять. Я лучше с газогенераторами продолжу, по скудости ума…
– Слабак! Ищешь лёгких путей. Ну да ладно, прекратим сотрясать воздух. Шутки шутками, но почувствовал я, что появляются подходы к теме, которую наука, в смысле Наука, всегда обходила. А попытки что-то объяснить сводились к нагромождению всё новых и новых предположений и допущений. Не знаю, слышал ли ты, но в науке семьсот лет используется принцип, именуемый лезвием Оккама. Сам Оккам излагал принцип так: «Что может быть сделано на основе меньшего числа предположений, не следует делать, исходя из большего» или «многообразие не следует предполагать без необходимости». В общем, почти наверняка, верным окажется объяснение с минимальным числом привлечённых сущностей. Лезвие Оккама отсекает лишние.
– Читал где-то, – ответил я. На самом деле, мне этот принцип изложила мать в пору моей несчастливой и короткой семейной жизни. Танька тогда уже трудилась во всю на два фронта и объясняла своё неурочное отсутствие в стиле сценария сериала на втором канале. Я, по слабости, верил и оправдывал, а мать долго молчала, а потом изрекла: «Не следует, сынок, для объяснения явления, привлекать лишние сущности…». Она раньше в Технологическом диамат преподавала.
– Ну вот, значит, и подумал я, – продолжал раздумчиво Петрович, – что, в рамках существующих теорий, объяснения всех этих чудес сводятся к нагромождению всё новых предположений, балансирующих на предыдущих предположениях, а значит, объяснениями, скорее всего, и не являются. Пусть уж явится новая сущность взамен имеющегося мусорного ведра с деталями паззлов из разных коробок. Итак: «а», время не мера, а материальный объект; «б», материальный объект время на практике используется людьми, или их подобиями, для каких-то своих целей или даже баловства, следовательно, и мы так можем; «в», для выявления свойств объекта время следует, по скудости ресурсов, использовать слабые воздействия информационного свойства. Тем более, что имеющиеся свидетельства указывают на пользование объектом лицами, едва ли распоряжающимися ресурсами, сравнимыми по мощности с двигателями ракеты – носителя. С этого я и начал пятнадцать лет назад.
– То есть, вы ушли от нас в этой связи?
– Отчасти. Я уже был знаком со спецификой подводной связи, это поле непаханое. А диапазоны относительно высокой частоты слишком хорошо изучены, там трудно найти нечто принципиально новое. Там и связь сто лет развивается, и радиоастрономия семьдесят.
– Радиоастрономия, космос, там же, там – все тайны!
– Думаешь? Это у тебя профессиональный шовинизм. Они везде… Радиоастрономия изучает в основном сигналы, которые преодолевают ионосферу, где – то от десяти мегагерц. Есть, конечно, радиотелескопы на спутниках, но и они работают на очень высоких частотах, просто в силу своего габарита. Ну, а диапазоны дальней космической связи – они там, внутри радиоастрономических. Поэтому я ушёл.
– Про радиоастрономию… Это ведь вы не случайно вспомнили.
– Не случайно. Я думаю… Да что думаю, я теперь знаю, что человек – это часть кое – чего существенно большего, чем «ручки, ножки, огуречек». Он и вправду, вечен, как часть материальной субстанции «время» … и, в каком-то смысле, бесконечен. Человек есть космическое явление астрономического масштаба, впрочем, как и всё живое. В этом смысле, в каждом человеке, действительно, отражается вся вселенная. А с «ручками, ножками… огуречеком» большая часть любого человека связана, поверь, именно на сверхнизких частотах. Неизученных почти, ввиду технических сложностей, но, конечно, переполняющих вселенную, так как физически они являются продуктом объектов космического масштаба. Вон, длина волны в пять герц, положим – шестьдесят тысяч километров, вполне себе такой, внеземной габарит, – улыбнулся Петрович.
– И как эти сверхнизкие могут на нас оттуда влиять? Ионосфера ведь?
– Ну… Ничто не исчезает бесследно… Да, на сверхнизких частотах регистрируются сейчас, помимо кодов подводной связи, в основном шумы, возникающие при разрядах молний, тектонических сдвигах… и прочее. Но, с другой стороны, если ведические сказки про семь тел человека разной плотности не есть сказки, а – подсказки, то мы, видимо, имеем дело с взаимопроникающими полевыми структурами, окружающими наше тело. А физические поля, они ведь распространяются бесконечно, хоть и ослабевают пропорционально квадрату расстояния. Так что, мы с тобой – вот сейчас – присутствуем там, за ионосферой. Радиоволны ионосфера отражает на высоте сто пятьдесят – двести километров, её влияние существенно, где-то, до тысячи километров. Но что нам тысяча километров, при нашей-то бесконечности? – снова улыбнулся Петрович. Он вообще улыбался всё больше и больше, внимательно глядя на меня… Или сквозь меня.
– Ладно. А почему Вы решили, что сверхнизкие частоты для нас так важны? Неочевидно ведь?
– Да понимаешь ли, какое дело… Мозг человека, и это медицинский факт, работает на электрических частотах от одного до сорока герц. Возможно, в определённых условиях, до пятидесяти.
– Во как… Не знал.
– А зачем тебе знать, железячник! Давно, давно известно! Мозгом, только у нас, та же Бехтерева и её институт, шестьдесят лет занимались. Дозанимались до того, что, анализируя энцефалограммы на наших низких частотах, принялись изучать феномен «выхода из тела»…
– Души?
– А чему оттуда ещё выходить? И удостоились за это обвинения в мистицизме от Комиссии по лженауке при Академии… Звучит как! Противоречит, решили, выход души официальной модели в виде сформировавшейся системы знаний. А я тебе по секрету скажу, как будешь в Академии – не проболтайся… – Петрович перешёл на игривый шепоток и даже сдержано хохотнул, – наука – она как раз и есть то, что противоречит этой самой модели, всё остальное – это научный архив и сырьё для ремесла.
Мы помолчали. Мой проводник в мир науки долго смотрел куда-то в потолок и нервно барабанил пальцами по деревянному подлокотнику кресла со стёртым лаком. Конечно, у него были непростые отношения со сформировавшейся системой знаний, а может быть даже счёты с комиссией. Я потерпел с минуту, но желание поскорее узнать, что за опыт он надо мной поставил, взяло верх.
– То есть, мы напрямую с космосом связаны?
– Не обязательно. Видишь ли, Земля наша, матушка, тоже имеет свою электромагнитную частоту, именуемую частотой Шумана, и находится она в пределах альфа – ритма мозга. У мозга несколько ритмов, с разной частотой и амплитудой. Считается, что частота Шумана – это семь и восемь десятых герца, но сейчас эта частота растёт по чуть-чуть, и фиг его знает, каким боком это нам вылезет. Хотя, может, это и естественные колебания вокруг некой оси…
– И от Земли сверхнизкие?
– И от Земли. Может, это Земля принимает сверхнизкие из космоса и транслирует нам, после разумной фильтрации.
– Разумной?
– Не пугайся пока, это я так сказал. Только… Я с ребятами, которые с космонавтами работают, пообщался в своё время… Там, такое дело… Не афишируют, но у многих летавших странные глюки случаются на высоких орбитах. Они это эффектом Соляриса именуют.
– В смысле, Соляриса Тарковского?
– В смысле, Лема. Ещё Гагарин слышал там странную музыку на первом витке, но только слышал… Волков тоже слышал. Плач ребёнка и лай собаки. Ну, положим слуховые глюки, с кем не бывает. А вот когда начались рекордные полёты… Недели, месяцы… Мне не называли имён – дело скандальное, но… Вот представь, один космонавт вдруг ощутил себя в шкуре динозавра, гуляющего по соответствующему ландшафту. Сверх реально. Он видел свои лапы и когти, ощущал напряжение в хребте, холод под брюхом и жар солнца, чувствовал проминающийся под лапами грунт… Он слышал ветер и своё дыхание, ощущал запахи. Видел сородичей рядом… Он управлял своим динозаврьим телом! И его, уже потом, когда видение завершилось, поразила естественность такого состояния. Типа, ну да, я ползу, а как ещё? Это потом, очнувшись, он испугался, что сошёл с ума. Медики проверяли, не сошёл. Ничего тебе не напоминает?
Да. На меня вчера ползла змея, но это ни хрена не было естественным… Потому, что я был дичью, а не охотником. Страх на секунду вернулся ко мне, и я вздрогнул.
– Напоминает. Да…
– Они ведь между собой обсуждают, кто через это прошёл. Проще всего сказать – галлюцинации… Как тот доктор, сто лет назад, сказал – магнетизм и электричество… Они считают, что это именно перемещение. Чего? Лженаучной души, наверно, что бы за этим словом не стояло. Тело-то оставалось на станции, есть данные объективного контроля. Дышало, сердце билось, параметры давления фиксировались. Такие дела. Так вот я к чему – здесь, на поверхности, похожие явления может и есть, но их статистика мизерна по сравнению со статистикой там, за ионосферой. Там этих случаев – сотни! Значит, работает фильтр. То есть, наш основной канал связи с… ЭТИМ… Через Землю, но… При определённых условиях… Мы можем соединяться и напрямую… Раз такие случаи, хоть и редко, но происходят…
– А ЭТО – оно что?
Петрович вновь замолчал, собираясь с мыслями, а потом заговорил, с длинными паузами, осторожно подбирая слова.
– Знаешь, есть такая гипотеза, и даже теория, о мэонической вселенной. Вот, ты скажешь, что вакуум – это абсолютная пустота, так в школе учили. Только ведь абсолютной пустоты в природе не бывает. Поэтому сначала вакуум разделили на технический и физический. Про технический вакуум ты сам много знаешь, по профессии. Физический же физики сразу поделили по интересам, потому что он оказался наполнен разными полями и порождает разные странные частицы… Вот мэон – это разновидность физического вакуума. В рамках этой теории говорят о мэоне – информационном вакууме, являющем единую структуру пространства – времени, наполняющем вселенную и содержащем в себе абсолютную информацию обо всём – сущем, прошлом и будущем, – последняя фраза прозвучала торжественно, как тост на столетнем юбилее.
Петрович вновь помолчал и продолжил, уже без пафоса.
– Хотя говорят, что мэон существует наряду с миром материальных объектов, но тут же обсуждают его конкретные физические свойства и продолжают в том духе, что мэон, собственно, и породил материальный мир. «Газъединяют, чтобы потом объединить», – опять по-ленински пошутил Петрович, – научный метод. Кстати, обсуждают серьёзные учёные – физики, математики. Даже один уважаемый академик отметился.
Я почувствовал, что окончательно теряю связь с реальностью, и сказанному могу либо просто верить, или закозлиться – и не верить. Как в церкви на проповеди. Напротив меня, в продавленном скрипящем кресле, сидел симпатичный улыбающийся одними глазами проповедник, или даже апостол, нечуждый чудесам, в одном из которых я несколько часов назад поучаствовал, и отмахивался от назойливой мухи, залетевшей из кухни. За его спиной, на запыленном стекле окна, играли тени от листвы сада, и мигающий солнечный лучик освещал подросшую за прошедшие пятнадцать лет лысинку. Реальное и невозможное соединились где-то под этой лысинкой и трансформировались в аппарат, там, в подвале. А аппарат изъял из меня часть меня, и засунул в мэон, и так существующий вокруг, в том числе и внутри меня, наряду с материальным миром, и наславший на меня змею с башкой, как ведро. Надо было что-то сказать, чтобы вернуться.
– Слово «мэон» какое-то греческое…
– Да. У древних философов «маеон» обозначало небытие, в смысле, похожем на сверх бытие, или там, чтоб понятнее, дао с нирваной… Понятнее?
– Так – на эмоциональном уровне.
– Я смотрю, ты поплыл… Прерваться не хочешь?
– Наверное. Чёт башка… как ведро.
– Смотри, к доктору, если что…
– Просто устал. Третий час уже, и выпивали… Вам, наверное, тоже отдохнуть надо… Только скажите, в самом общем виде, как это у вас работает?
– Ну, в самом общем… Эта штука в подвале… Она… Ну, это не совсем корректно… Пусть будет – модулирует несущую сверхнизкую частоту, благодаря которой наше информационное ядро… Вот та игла Кощея, помнишь?.. Удерживается внутри остальных четырех тел. Уф-ф… В результате происходит смещение «иглы» внутри структуры пространство – время.
– Так это что, можно и не вернуться?
– Нельзя. Как только модуляция прекращается, равновесие сразу восстанавливается. Без альтернативы. А информационные структуры – они вечны, так что… Тут много вариантов, лучше комментировать по ходу, если ты… Знаешь, было бы здорово, если бы ты поучаствовал.
– Да, я бы хотел. Мне интересно. Тем более, что равновесие восстанавливается, – я попытался пошутить.
– Ну, тогда забей мой телефон, в смысле, вбей, и меня набери… Завтра я к внукам съезжу, а на неделе созвонимся. Ты там особо не распространяйся, ладно?
– Чтобы в психи записали? Не беспокойтесь, Алексей Петрович, я понимаю.
Я записывал телефон, звонил и думал, что, если бы мой мобильник оказался в руках у того доктора Шустова, лет сто пятьдесят назад, он тоже потерял бы связь с реальностью. А так, люди ко всему привыкают. Главное, чтобы постепенно…
– Книжку возьмёшь?
– Возьму. Пакетик дадите какой-нибудь?
Петрович сходил на кухню и принёс лощёный пластиковый пакет с ярким изображением разнеможной красавицы в соблазнительной позе и с хлебными крошками внутри. Я встал, засунул в пакет «Духовный миръ», и мы направились к выходу. Наверное, мы оба испытывали некоторое опустошение, потому что шли молча. Ну да, бурные… Сколько там… Двадцать часов, если считать от «бэхи» … На крыльце я невольно остановился. В доме было прохладно, а здесь от ночной прохлады, принесенной вчерашним дождём, не осталось и следа – солнце, едва сошедшее с зенита, пекло нещадно, и горячий воздух сразу осушил лёгкие. Захотелось пить, но я решил дотерпеть до дому, благо тут было ходьбы всего минут пятнадцать. Дома в холодильнике дожидалась непочатая бутылка минералки. Можно заскочить в магазин, ещё взять… Или выпить, налить в бутылку воды из-под крана, обязательно через фильтр, и сразу поставить в холодильник. А потом под душ… Петрович проводил меня до калитки, мы попрощались, я шёл по переулку, стараясь держаться в короткой тени забора, и слышал, как громыхает засов, резонируя с железным забором. Я шёл, и ни о чём не думал, зачем-то считая свои шаги, сбиваясь и злясь на Солнце.
Через пару часов я валялся на диване, на влажном после душа полотенце, неглиже, устроив сквозняк, насколько это возможно в однушке, и выковыривая из зубов нетленные фрагменты магазинного бифштекса. Эх, не видит меня моя матушка… Вот бы схлопотал – и за сквозняк, и за бифштекс… Я собирался вздремнуть, но сон не шёл. В рамке распахнутого окна сияло глубокое ярко-синее небо, в котором, как клочок ваты, неподвижно висело крошечное прозрачное облако. Мне надоело его рассматривать, и я протянул руку к глянцевому пакету, предусмотрительно пристроенному на стуле у изголовья. Ещё раз оценив достоинства красавицы на пакете, я осторожно, чтобы не высыпались крошки, достал книгу, и, не задерживаясь на теории, благоговейно переворачивая листы, добрался до второй части. Мне нравилась эта книга.
У меня есть девайс на жидких чернилах, так-то оно удобно… Но не то – пальцем страничку не заложишь, чтобы вернуться… Задумался – засыпает, зараза… И вообще, у книги лицо должно быть – вес, запах, свой оттенок у страниц… а здесь так, информация, в общем – мэон… Не знаю, если бы у меня был сын, может, он уже и по-другому бы всё понимал.
Нет, не вторая часть… Здесь – «Отдел второй», с ятем вместо «е». Ей же сто пятнадцать лет! Сколько людей, державших её в руках, родились и умерли за эти сто пятнадцать лет, растворившись в пожелтевших, готовых рассыпаться страницах с крошечным шрифтом, разбитым на две узкие старомодные колонки? Типографская краска, ближе к истрёпанным краям, выцвела и истёрлась, некоторые слова приходилось разбирать и даже восстанавливать, как археолог восстанавливает форму глиняного горшка по сохранившимся черепкам. У меня получалось…
Вот… «…в Патерике упоминается, что один пустынник, страдавший от сильной боли в желудке, исцелён был ангелом. Пришедши к больному и узнавши причину его страдания, ангел-хранитель перстом своим, как бы ножом, разрезал болезненное место, очистил накопившийся там гной, потом рукою загладил рану, и этим действием исцелил пустынника, и возвратил ему телесное здравие…» – читал я, и почему-то был уверен, что эта книга не могла оказаться у меня позавчера, потому, что это было бы не вовремя, как не вовремя было бы повстречать Петровича до встречи с «Бэхой».
«…Ангелы являлись св. мученикам при страданиях их и укрепляли их в сём подвиге. Ангелы, явившись св. мученику Акакию, омыли раны его теплою водою и уврачевали оные. Когда св. мученик заключен был в темницу и обложен железными узами, ангелы снова явились ему и разрешили его от уз… Св. мученикам Евстафию и Анатолию, заключенным в темницу и осужденным на голодную смерть, явился ангел, разрешил их от уз, соделал здравыми и, подав им манну в пищу, сказал: „во всех страданиях ваших буду с вами, ибо послан от Христа Господа хранить вас“ … Когда Феодор Тирон в темнице, крепко затворенной и запечатанной, молился, то к молитве его присоединились ангелы. Караул сперва услышал громкое пение, а потом чрез окно увидел множество с Тироном юношей, которые были одеты в белую одежду и вместе с ним пели; сам правитель пришёл к темнице и услышал многие поющие голоса, между тем как великомученик был заключен один…».
Зачем-то я хотел поскорее найти место про доктора Шустова с его электричеством и магнетизмом, но долго блуждал меж других странных историй, радуясь, что до ночи ещё далеко. Наконец, в тексте мелькнула фамилия доктора, и, перелистнув несколько страниц, я добрался до начала свидетельства.
«Милостивый государь, Александр Васильевич!
Исполняя вашу просьбу относительно сообщения о происходивших и происходящих еще и в настоящее время чудесах, я прошу только извинить, что рассказ мой выйдет, может быть, не так связен и последователен, но зато, что он верен и не вымышлен, – ручаюсь и выставляю свидетелей, которые подтвердят все это.
Начну с того, что шестнадцатого ноября я, возвратившись из Илецкого городка на свой хутор, узнал от своих семейных и служащих, что во время моего отсутствия, именно с четырнадцатого на пятнадцатое ноября, т. е. накануне воскресенья, около двух часов ночи, началось совершаться что-то необыкновенное. Именно, как они рассказывали, сначала их испугал сильный стук в стену кулаком, потом вызывающий стук по стеклу наружного окна, выходящего к лесу; затем они явственно слышат, что у них над головами, т. е. на потолке, кто-то пляшет, и так эта пляска была отчетлива и натуральна, что первое время они подумали, что это продолжает потешаться наша стряпка Марья, которую жена моя, ради шутки, чтобы развлечь ребенка, в этот вечер заставила поплясать в комнате. По справке оказалось, однако, что стряпка спит, а стук, повторявшийся время от времени, и пляска не прекращались до утра. На следующую ночь, рассказывали они, около одиннадцати часов, такая же история повторилась снова. Несмотря на то, что все служащие в нашем доме (до шести человек) были собраны и оцепили дом, строго следили, не шутка ли эго какого-нибудь чудака или мошенника, но все их наблюдения и даже выстрелы из ружья около дома – не повели ни к чему; стук в стену, в окно и пляска, с небольшими перерывами – все продолжались по-прежнему, так что и эту ночь они провели почти без сна.
Я слушал их рассказ довольно равнодушно и насмешливо, будучи еще с малолетства очищен, так сказать, от всяких суеверий, и дал это почувствовать своей жене, упрекнувши ее за это; а также дал им в то же время слово, что, если эта история повторится при мне (чего жена моя пожелала, обидевшись за мой упрек), то я берусь объяснить им то явление, происходившее, по моему мнению, от причин каких-нибудь, конечно, естественных, а не по наважденью дьявола, на которого они теперь сваливали всю вину.
Часов в 10 вечера, когда все пошли спать, и я в это время, лежа на кровати в смежной с жениной комнаты, спокойно читал книгу, как стук в окно довольно осторожный, а вслед затем действительно пляска на потолке подняли меня на ноги. Еще несколько минут спустя, раздается сильный стук кулаком в стену. Я не знал, что подумать. Трудно было допустить, чтобы это какой-нибудь негодяй решался третью ночь сряду и без всякой цели тревожить нас, наверное зная, что я дома (я приехал часа в два) и что ему это не пройдет безнаказанно, тем более, что накануне делались, как я сказал, выстрелы. Кроме этого, пристально наблюдая в окно, я при всем старания ничего не мог заметить. Оставалось думать одно, что это какой-нибудь сумасшедший, который как-нибудь ловко укрывается, и с этою мыслию я с ружьем и в сопровождении других отправился к наружной восточной стене, обращенной к лесу. Подошедши к ней, мы все, к общему нашему удивлению, услышали, что стук кулаком раздался подле нас, но только теперь он уже слышался нам изнутри, тогда как находившиеся в комнате все единогласно утверждали, что они явственно слышали стук снаружи. Я и сам, взошедши в дом, действительно убедился в этом, когда снаружи мать-старуха ставила кресты на завалину. Перед таким загадочным явлением я уже спасовал, потому что ничего не нашлось такого в моей голове, чем бы можно было объяснить себе это.
После этого, около часа спустя, и все прочее прекратилось; уже ничего не было слышно, и мы уснули. Я знал только, что это не иллюзия слуха, не галлюцинация, а, что-то такое необыкновенное, что все меня окружающие окрестили «чертовщиной» и с чем, как ни грустно это было, я должен был согласиться, хотя на время.