- -
- 100%
- +
Лучший выход — это накрыть все огнем артиллерии с авиацией для верности. Но сам знаешь, стрельба в молоко бесполезна. Как думаешь, что придумали? Вот ты бы что предпринял?
— Разведка, может.
— Хренедка. Разведка. Незаметная вылазка кроликов в пасть Панджшерского льва. Слушай сюда. Десант выбросили.
Выдержав паузу дождавшись апогея напряженности, особист продолжил, перебив аргумент замполита, что мол сам говорил про напрасные жертвы, а тут десант.
— Десант из мешков с песком.
Сычев довольный откинулся на спинку стула.
— Представь десант из мешков. Душманы давай их уничтожать, добавляя песка в ландшафт Афгана. Точки откуда вели огонь зафиксировали, а дальше дело техники. Накрыли гниду плотным огнем. Сколько солдат сохранили, можно только предполагать.
Фактор победителя сыграл с ним плохую службу. Нарушили приказ, БТР связи покинул точку без прикрытия с воздуха. В одном из ущелий засада, а этот… для связи не брони нормальной ни бортового вооружения. Осколками Ледовского прошило, спасла его рация.
Он ее крепко прижимал к груди среди этого хаоса, она и приняла основной град осколков. Но часть все же его зацепила. Контузия и множество повреждений. Врачи сказали — смертельно, но жить будет. После госпиталя, он правдами и неправдами продолжил службу. Вот так-то. Иди уже, служи дальше.
***
Бойчишин вскинул пистолет, когда дверь открылась и в проходе появилась чья-то фигура. В глазах двоилось, и он не мог разглядеть гостя. — Пристрелю… Душара…
— А не поймаешь ли пулю в ответ?
Веселые интонации знакомого голоса — голоса, которым он дорожил. Он не раз поддерживал его в трудные времена, вселял надежду и помогал выжить. Никакой холодный душ не смог бы так привести в чувство, как сделали эти простые слова друга. В глазах появились искры разума, и, широко улыбаясь, капитан ответил:
— Ну ты… Ты можешь.
— Могу. Еще как могу. Ты знаешь… брат! Один сидишь?! А я что — насрано? Мог бы мне позвонить. Товарищ называется… Давно не собирались, — говоря это, Ледовский развалился на соседнем кресле. — Пистолетом кончай махать. Давай сюда… Да давай уже, в сейф уберу попозже. А сейчас наливай, зря, что ли, трясся по твоему бездорожью? Посидим, товарищей вспомним… А что нам еще нужно?
— Сейчас организую. Сейчас что-нибудь на стол сооружу.
— Да сиди уже, я сам посмотрю, что у тебя в холодильнике. А пока дай выпить. Ну а ты, брат, пропускаешь. Пропускаешь, пропускаешь. Без возражений. Мне тебя догнать еще нужно… Ну! За тебя!
— За нас… Только за нас. Как я рад тебя видеть… Ты не представляешь. Только ты меня понимаешь… А эти… — он махнул рукой. — А эти пусть идут лесом… Гори все огнем. Как меня это все задолбало… Ты понимаешь меня? Задолбало… Сердце ноет, спать не могу… Куда мы пришли?.. Финиш. Амба…
— Пусть идут. За нас так за нас, — подполковник выдохнул и залпом опрокинул граненый стакан.
***
Дружба творит чудеса, созидает прекрасное, возвышает приниженное, дает глоток свежего воздуха в душных жизненных трущобах. Дружба — это любовь, но, в отличие от нее, в ней нет одного шага до ненависти. Дружба не может быть безответной. Односторонней дружбы не бывает — это всё что угодно: преклонение, пресмыкание… но не дружба.
Родителей не выбирают, так и настоящий друг входит в нашу жизнь неожиданно и навсегда, до самой смерти согревая воспоминаниями, душевной поддержкой и верностью. У Бойчишина был такой друг, проверенный песками Кандагара, скрепленный кровью потерь и радостью побед — Сергей Ледовский. Только он мог выдернуть его из передряг без последствий, играючи и с легким юмором.
Через день комдив бодрым шагом вышел из офицерского общежития. Форма была с иголочки, сапоги блестели. После беседы по душам боевой офицер был полон сил и энергии. Наметив план действий и выработав стратегию дальнейшей службы, он ворвался в дивизион как вихрь, разметая хандру и выводя из дремоты.
«Я научу вас кашу из топора варить — без приправ и крупы, — крутилось в голове. — Плов они кушают. Каждую минуту — с пользой для боевой подготовки. Расслабились. Расслабление отменяется, я сказал».
Глава 4. МАРШ В НИКУДА
«Расслабление отменяется». С этой короткой, но хлесткой фразы начал Бойчишин свою речь на утреннем построении. И говорил много, с жаром взывая к боевому духу и расписывая предстоящую череду учений. Новость задела не только солдат — офицеры тоже поежились, поглубже втянув шеи в воротники. Перспектива сутками возиться с капризной техникой в промозглую весеннюю погоду, когда сибирский ветер прошивает шинель насквозь, не радовала никого. Одна только мысль о промерзшем железе и ледяном мазуте гоняла колючий озноб по спинам.
Сразу после ужина, беспощадно оттяпав у дивизиона драгоценный час личного времени, комдив собрал всех в кинозале. Обычно на трибуну поднимался замполит, монотонно бубня о политической подготовке и успехах соцстроительства, но на этот раз командир решил вещать сам. Это лишь подтвердило худшую догадку: умиротворенные дни подошли к концу, освобождая место напряженным часам.
Эта лекция о боевом пути ЗРК С-75 была лишь затянувшейся прелюдией к настоящим испытаниям на прочность. Дивизион замер в ожидании экзамена на выдержку, который им предстояло сдать по воле своего главного координатора, «батяни» — капитана П., как его называли за глаза, — единственного бога на этой территории, ограниченной колючей проволокой в нескольких десятках километров от Кемерово.
Рахимов, незадачливый владелец злосчастной клизмы с вином, уже в полной мере вкушал прелести наказания на «красной» гауптвахте. Красной её называли не ради красного словца, а из-за конвоя — бойцов внутренних войск с их характерными алыми погонами. В солдатской среде ходила мрачная истина: лучше десять нарядов на кухню, чем один день на «губе» у «краснопогонников». Не пользуясь уважением ни у гражданских, ни у других родов войск, «вэвэшники» с каким-то изощренным упоением отыгрывались на осужденных с другим цветом погон. Это были настоящие «погонные расисты», для которых унижение армейца стало чем-то вроде профессионального спорта.
Остальные участники ночного пиршества отделались «малой кровью»: нарядами вне очереди и бесконечными, изматывающими беседами по Уставу. В свете этих событий даже самые дерзкие старослужащие заметно поутихли, и Денис, пользуясь временным затишьем, начал понемногу адаптироваться в новом коллективе — без лишней спешки и суеты.
В кинозале место ему досталось рядом с рядовым Поповым. Этот персонаж — грузный, с тяжелой квадратной головой и вечно сальным лицом — раздражал Дениса своим дурацким занятием: он постоянно, с мерзким сухим звуком щелкал суставами пальцев. «Не повезло, — тоскливо подумал Денис, слушая этот костяной перестук. — Достал уже, щелкунчик хренов». Он легонько, но ощутимо ткнул соседа локтем в бок. Тот выставил вперед тяжелую челюсть и неприязненно скосил глаза.
— Задолбал хрустеть, — шепотом огрызнулся Денис. — И так тошно.
— Тебе-то чё? Мои пальцы — чё хочу, то и делаю, — Попов с вызовом уставился Денису прямо в глаза и еще сильнее потянул фаланги, выжимая из них особенно громкий хруст.
— Разговорчики там! — хлесткий голос прапорщика, стоявшего у стены, мгновенно оборвал перепалку.
Комдив тем временем занял место за трибуной. Он зачитывал тактико-технические характеристики комплекса, уходя в историю Вьетнамской войны, где советская техника приводила в трепет хваленую американскую военную машину. Затем перешел к арабо-израильскому конфликту. Информация о сбитых самолетах пестрила такими фантастически завышенными цифрами, что даже сам Бойчишин иногда непроизвольно ежился. Он-то прекрасно знал неистребимую любовь советской армейской бюрократии к «припискам» и героическим преувеличениям.
— Запомните, товарищи бойцы: мобильность комплекса увеличивается прямо пропорционально количеству тренировок по сворачиванию и разворачиванию техники. Вот этим мы и займемся в самое ближайшее время.
Дивизион не шелохнулся, застыв в тяжелом, предчувствующем беду молчании.
На следующий день Денис, оказавшийся не в наряде, праздно слонялся по казарме, когда к нему вразвалочку подошел Александр — тот самый дембель, что вмешался в конфликт с Фарходом.
— Ну что, служивый? Подвезло тебе, — проговорил он не по-дружески, а ехидно. — Fortuna non penis, in manus non recipe. Каждый должен отвечать за свои поступки. Хоть Фарход и не нашего племени, но все же дембель, и спросить за него придется нам. А иначе — где уважуха?
Денис с опаской посмотрел на старослужащего и напрягся, но тот лишь усмехнулся:
— Не тушуйся, бить не будем. Остр ты на язык — посмотрим, как силен телом. — Александр оценил взглядом высокую худощавую фигуру Дениса. — Видно, спорт тебе не подруга. Вот перекладина. Пятнадцать раз должен подтянуться, за каждую осечку — чилим. Подтянешься пять раз — за вычетом десять чилимов лови. Ни разу — тогда держи пряжкой по булкам.
Денис вздохнул с облегчением. Турник был его верным спутником еще со школы: пятнадцать подтягиваний в седьмом классе для него не были проблемой, а сейчас — и подавно. Подтянуться на одной руке три раза было его личной «фишкой», козырем в рукаве.
— А на одной руке пойдет? — спокойно спросил он Александра.
— Ты в натуре дерзкий парень. Шутник, вперед на турник! Готовь булки или лысину, — дембель скрестил руки на груди, ожидая потехи.
Гимнастическая перекладина стояла прямо посреди казармы. Денис бодро подошел к ней и, подпрыгнув, вцепился левой рукой в холодный металл. Чисто, без рывков, он подтянулся пять раз, побив собственный рекорд. Спрыгнул, встряхнул кисти, тут же взлетел снова и сделал двенадцать «выходов на две». Затем, не слезая, добавил еще пятнадцать обычных подтягиваний. Энергия гуляла по всему телу; казалось, в этот миг он способен перевернуть мир.
Александр молча пожал Денису руку. Он не нашел, что сказать — лишь усмехнулся, озадаченно дернул головой и пошел искать Жору, пребывая в явном ступорe от увиденного.
Неделя пролетела в ожидании учений. Последняя относительно спокойная ночь канула в прошлое.
Вой сирены опередил команду «Подъем!». Начались учения — первые в жизни Дениса. Не зная толком, за что хвататься, он отдался течению суетящихся тел. Автомат Калашникова и ручной пулемет Дегтярева (РПД) немилосердно оттягивали плечо. Противогаз и сумка с сухпайком добавляли неуклюжести, превращая его в навьюченного верблюда.
Три батареи дивизиона разлились зелеными реками по территории. Третья отвечала за автопарк и снабжение, вторая — за сборку и заправку ракет. Ипатов попал в первую, обеспечивавшую живучесть и связь кабин управления ЗРК.
Почти все, кроме Дениса, щеголяли в теплых танковых комбинезонах. Сырой весенний ветер тянул холодом от тающих сугробов. Денис, поначалу вспотевший от тяжести снаряжения, быстро продрог до костей. Он толкнул плечом стоящего рядом Довлатова и, кивнув на чужую теплую форму, спросил:
— Где такие выдают?
— Что, замерз, командир? — Довлатов шмыгнул носом. — Комбезы вообще-то только «кислотникам» положены, кто ракеты заправляет. У них участь собачья. Но в том году на сборе антенн боец пальцы отморозил... Замполит у нас — человек, решил всех снабдить. Почти всех одел.
— Так почему я в шинели?!
— Ты только прибыл, на тебя, видно, не хватило.
Денис поспешил к прапорщику-снабженцу, но тот лишь раздраженно отмахнулся:
— Нету. Закончились. Их за полгода заказывают, а ты с луны свалился. После учений подойдешь — выпишем.
— Как после учений? Я же замерзну! Зачем трупу форма?
— Отставить разговорчики! Свободен. Еще никто тут не околел, замерзнуть не дадим. Вон, твои уже тронулись, а ты тут лясы точишь. Бегом марш на позицию! Без тебя забот — греби лопатой.
Проклиная снабженца, тяжелые автоматы и всю армию разом, Денис бросился догонять строй. Буркадзе, увидев его, удивленно округлил глаза:
— Ты что, голый? Шинель в такую погоду — это купальник, брат. Совсем прапор зажался?
— Да нету, говорит.
— У него-то нет? — с ухмылкой бросил Беридзе. — В Греции всё есть… Зажмотил, как всегда.
— Сапогу хана пришла, — подхватил тяжело дышащий Пипр. — Месяц просил… Больше! Пока к замполиту не пошел, прапор ни в какую. А тут сразу три пары новых выставил. «Выбирай, — говорит, — что ж ты сразу не сказал...» Ага! Месяц за ним ходил, а он — «сразу не сказал». Хитрый, жадный...
— В кабину греться чаще бегай, — напутствовал Смирнов. — Не геройствуй. Всё равно от тебя пока толку мало, будешь на подхвате. Смотри, учись. В следующие учения пригодится. А там лето, комбез не нужен, к зиме раздобудешь. Только на новый соглашайся. Прапор хитрый: новый себе замылит, а тебе старый после «кислотников» сосватает. А там — сам понимаешь. Ракету окислителем заправляют, ткань насквозь пропитана, кожа потом лохмотьями слезет. Это уже третьи учения за год. Психанул командир из-за Фархода, теперь будет с нас три шкуры драть. Первые маневры всегда тяжело, весной холодно, но не смертельно. Хотя отморозить кое-что можно за милую душу.
Дениса удивил этот длинный монолог обычно молчаливого Смирнова. «Отличный парень, — подумал он. — Хоть в чем-то повезло. Был бы в подчинении "дед" с садистскими наклонностями — и хана. А этот спокойный. За него держаться нужно».
Каждый, кроме Дениса, четко знал свое место и задачу. Отделения кинулись к кабинам. «Кислотники» суетились вокруг пусковых установок. Денис помогал отсоединять тяжелые кабели и наматывать их на катушки. Озябшие пальцы плохо слушались, металл обжигал кожу ледяным холодом. Когда все жилы были отключены, их занесли внутрь. Кабины спустили с домкратов на колеса — дивизион был готов к маршу.
Сложнее всего было сворачивать кабину «П». Множество трубок, антенн и кабелей требовали предельной аккуратности. Именно здесь Денис окончательно понял причину прозвища командира: у кабины, как и у него самого, во все стороны торчали «уши» — две локаторные тарелки. Это открытие его немного развеселило. Работа на высоте усложняла задачу, и только к обеду всё было готово к маршу.
Про завтрак никто и не вспомнил. Разместившись в кабинах, перекусили сухпайком. Кабины подключили к генераторам и на совесть протопили тепловыми пушками. Промерзший до костей Денис мгновенно пригрелся. Зевнув и плотнее закутавшись в шинель, он спросил:
— Что дальше? Поедем куда-то?
— Поедем, — ответил Смирнов, проверяя крепления. — На запасную позицию. Там развернемся, поставим палатки. Поживем недельку в поле, опять свернемся — и назад.
Наконец многотонный комплекс тяжело вздрогнул и тронулся. Денис представил, что придется еще как минимум трижды возиться с ледяными железками, сильнее замотался в шинель и задремал под мерное покачивание и гул двигателя.
В углу остывающей кабины он мирно посапывал, подставив лицо теплу. Топили до этого безбожно, но сейчас он остался в кабине один. Комплекс прибыл на место назначения. Отделение, посовещавшись, решило, что от новичка на морозе толку пока мало, а смотреть, как он трясется в своей шинели-«купальнике», было невмоготу. С негласного разрешения лейтенанта Краснова они оставили Дениса досыпать и начали развертывание своими силами.
В это время по полигону слонялся младший лейтенант Шуйский. Он пришел в часть всего неделю назад — «двухгодичник» после военной кафедры. Продрогший до костей, в свитере под шинелью, он походил на пленного немца под Сталинградом. Невысокий и щуплый, Шуйский крайне плохо переносил холод и искал любую возможность согреться.
Повстречав Краснова, он «стрельнул» сигарету и вскользь поинтересовался:
— Ну что, служба идет?
— Норм. Сворачиваться было дольше. Болты выкручивать — руки сломаешь, но мы их солидолом протерли, теперь пойдут как по маслу.
— Погреться бы не помешало... Есть место? — Шуйский зябко передернул плечами.
— В кабине у нас можешь. Натопили там как в бане, сутки остывать будет.
Краснов поморщился, наблюдая, как Шуйский деловито прячет недокуренную сигарету за клапан ушанки «про запас».
— А ты, я посмотрю, запасливый…
— А то! — Шуйский даже не смутился. — Что добру пропадать? В поле каждая затяжка на вес золота. Дай еще парочку, а? Гулять так гулять.
Запас сигарет пополнился, но Шуйский даже не подумал выдавить из себя «спасибо». Для него это было в порядке вещей: если кто-то дает — значит может, и грех не воспользоваться чужой щедростью. Трудное, «недолюбленное» детство оставило на его характере слишком глубокий отпечаток.
Родители Шуйского поженились наспех, едва соскочив со школьной скамьи. Любовью там и не пахло — просто гормоны сыграли злую шутку. Мать забеременела, и пришлось «оформлять отношения». Отец, так и не повзрослевший, роль заботливого главы семейства всерьез не воспринимал. Зато он страстно полюбил азартные игры, быстро оброс долгами и в один прекрасный день просто растворился в неизвестном направлении. Дальнейшая судьба отца Шуйского не интересовала, как не интересовала и родителя участь брошенного сына.
Мать со временем создала новую, «правильную» семью, но сын от первого брака — живое напоминание о позоре и предательстве, да еще и до пугающей жути похожий на папашу-беглеца — стал в родном доме изгоем. С рождением младшего брата о существовании старшего забыли окончательно. Он рос как дикая трава на заброшенном пустыре — не политая, не удобренная, озлобленная на всё цветущее.
После школы он сбежал в другой город, поступил в институт, но и там коллектив инстинктивно чувствовал в нем «гнильцу» и всячески избегал общения. Острая обида, черная зависть к чужому благополучию и непоколебимая уверенность в том, что весь мир ему по гроб жизни должен, стали его единственными верными спутниками.
На лице Шуйского отразилась кислая озабоченность, словно он делал Краснову великое одолжение, соглашаясь на тепло.
— Бывай, — бросил он через плечо. — Пойду всё же погреюсь, а то кости уже звенят. Где, говоришь, твоя кабина? Понял... Ну, работайте, работайте.
Шуйский воровато подошел к «единице». Быстро огляделся по сторонам, убедившись, что на пустынном полигоне за ним никто не наблюдает, с лязгом оббил обледеневшие сапоги о металлические ступеньки и юркнул внутрь кабины «А». В полумраке, пропитанном запахом канифоли, дизельной гари и перегретого железа, он не сразу сообразил, что бесформенная кипа вещей в углу — это живой человек.
Услышав мерное сопение, младший лейтенант подошел поближе. Его лицо исказилось в нелепой гримасе: он собрал глубокие складки на лбу, растопырил руки, словно крылья, и, вытянув губы трубочкой, выдал с визгливой, задиристой интонацией:
— Это что за херня такая?! — и наотмашь пнул Дениса по тяжелым сапогам.
Денис заворочался, с трудом приоткрыл свинцовые веки...
— Что? Подъем? — Денис тряхнул головой, пытаясь сбросить остатки тяжелого сна.
— Я те дам подъем! — Сапог офицера чувствительно пришелся по икрам. — Быстро на позицию! Люди там мерзнут, а ты тут массу давишь…
— А почему меня не разбудили? — Денис непонимающе уставился на щуплую фигуру в полумраке.
— Может, тебе еще кофе с какао принести?!
Шуйский, распаляясь от собственного крика, дернул Дениса за рукав и ударил по спине, а следом нога офицера полетела в «мягкое место». Денис спросонок не сразу сообразил, кто перед ним, но насилия не потерпел — жестким блоком отбил ногу Шуйского и наотмашь оттолкнул его от себя.
— Ты что... Ты на кого?! — проскрипел младший лейтенант, захлебываясь от возмущения. Его кулак, нацеленный в челюсть, со свистом разрезал воздух — Ипатов легко отклонился назад, словно заранее знал траекторию удара.
— Да пошел ты! — в сердцах бросил Денис и, не дожидаясь «продолжения банкета», пулей выскочил из кабины.
Холодный воздух звонкой пощечиной ударил по разогретым щекам. Снаружи уже густели сумерки. «Это сколько же я проспал? — озираясь, лихорадочно соображал он. — Влетит теперь по первое число. Но почему пацаны меня не тронули? Зря я его толкнул, ох, зря... После случая с Фарходом любая искра — и в клочья. Ладно, поздно пить "Боржоми", будем смотреть по обстоятельствам. И куда это нас вообще занесло?»
Поначалу Денис не узнал местность. Лишь позже до него дошел весь масштаб командирского замысла. Бойчишин, желая до автоматизма натаскать личный состав и выжать рекордную скорость передислокации, устроил «марш в никуда». Выехав за ворота, комплекс намотал сотню километров по кругу и вернулся в ту же точку, откуда стартовал утром.
Поздний ужин проходил уже в родных стенах столовой. Все участники «кругосветки», оглушенные непобедимой усталостью и тихим счастьем от того, что этот абсурд закончился, после беглых водных процедур и сдачи оружия просто рухнули в койки, проваливаясь в черное, бездонное забытье.
ГЛАВА 5. КОМАНДИРОВКА
Тень уродливым пятном с рваными краями проползла через трассу, проходящую невдалеке от дивизиона, прошлась по полю, раскрасив на время грязный от заводской копоти снег, пересекла границу воинской части, задела офицерский городок и, поднявшись по стене казармы, растворилась, впитавшись в камни.
Можно было подумать, что это тень от облака, гонимого усиливающимися порывами весеннего ветра, если бы не одно обстоятельство: было пасмурно, и небо полностью затянуто. Голубой отлив подтверждал, что это нечто другое — зловещее и не несущее ничего доброго.
На следующий день после учений Дениса вызвали к замполиту для важного разговора. Воскрес инцидент с Шуйским: «Все-таки доложил летеха», — мелькнуло в голове.
Тело все ныло, и мышцы ломило после вчерашних кульбитов с неподъемными катушками кабеля. Отлежаться бы дня три, а лучше — на курорт для восстановления. «Служба закаляет, — любил говорить замполит, — а хорошая служба — вдвойне. Придет время, и будете с теплотой вспоминать о солдатских тяготах. С ностальгией».
Денис, готовый к любому исходу диалога, с тяжелым сердцем взялся за дверную ручку. Майор, ожидая младшего сержанта, стучал пальцами по столу и мычал мелодию «Журавлей», вклиниваясь в голос Марка Бернеса, доносившийся из радио.
Стук в дверь вывел майора из лирического настроения. Приняв презентабельный вид, он гаркнул как можно сердитее:
— Да-да, младший сержант, проходи. Жду тебя с нетерпением… — Выдержав паузу, он продолжил: — И как ты допустил такое?
Пристальный взгляд майора не предвещал ничего хорошего. Командир всегда напускал страху, даже если вызывал для похвалы и поощрения. Он любил наблюдать за реакцией подчиненных и считал это неплохой шуткой. Даже на день рождения жены, пряча цветы за спиной, он начинал сердито: «Как ты могла?!» Жена, привыкшая к такому, подыгрывала и восклицала: «Что… что я наделала, милый?» А он, довольный собой, протягивал букет и завершал: «Как ты могла, гражданка, даже в мыслях допустить, что я приду без цветов?»
Так и сейчас: он сидел в решительной позе, развернувшись к двери и выставив одну ногу немного вперед. Опершись о колено рукой, другой он нервно крутил карандаш между пальцами.
— Здравия желаю, товарищ майор. Младший сержант Ипатов по вашему приказанию прибыл, — стараясь как можно бодрее, отчеканил Денис, но неровный голос и неловкие движения выдавали волнение.
— Еще бы не пожелал. И тебе желаю, — грозный тон к концу предложения сменился дружескими интонациями. Замполит откинулся на спинку стула и посмотрел на Ипатова тем взглядом, которым смотрят на человека, узнав о нем нечто новое и неожиданное. Он будто примеривал на Дениса новый костюм — невольно открывшееся качество, стараясь приладить его к образу и одновременно обдумывая, как это может пригодиться в дальнейшем.
Затем он перевел взгляд на календарь, висевший на стене.
— Так, значит, ты творческая личность. Незаменимая единица! — он еще раз окинул Дениса взглядом с головы до ног и продолжил: — Не успел ты прибыть в дивизион… как сразу же…
Денис передернулся, мысленно закончив фразу замполита: «Злостно нарушил дисциплину», — и ошибся.
Замполит продолжил голосом, в котором слышалась наигранная досада:
— Отбываешь. Отправляешься в командировку в штаб армии ПВО по запросу. Когда такая незаменимая единица может пригодиться и тут, в родной части… Ладно. Вот тебе приказ. Сегодня в наряды тебя не ставят. Собирайся, выпиши увольнительную, постирайся и погладь форму. Завтра с утра на вокзал, купишь билет и отправляйся к месту назначения. Все понял?
— Так точно, товарищ майор! — выпалил Денис, не зная, радоваться этому или огорчаться. — Зачем? А кто еще едет?
— Один отправляешься. Няньки немае. Штабу художники требуются. Запрос на тебя пришел. Видно, хороший ты художник, Ипатов. Что же ты молчал? Так, наверное, хотел в тайне оставить свои таланты? А зря. Художникам везде почет. Будем надеяться, долго тебя не продержат. А вернешься — найдем применение твоим талантам. Альбомы дембелям малевать не позволю: найду — накажу, а альбом уничтожу. Понятно? Понятно. У нас красная комната до конца не оформлена, да и рекламные щиты вокруг плаца требуют марафета. Так что готовь кисти, карандаши и что там у вас еще… Вернешься — и за работу. А сейчас кругом! Шагом марш! Художник, вашу…