Грибники. Предпочтения ведьминой книги

Глава 2. Сны

О встрече с Эстерхази Кристина никому не рассказала. Но на следующий же день принесла книгу графа Гнедича прямо Данке на работу.

— Читай, — велела она. — Сегодня же.

— Прямо сегодня? — удивилась Данка.

— Да.

— Почему?

— Скоро поймешь. Читай!

По тону подруги Данка поняла, что дело серьезно. Кивнув, она сунула книгу под мышку, распрощалась и убежала обратно, к себе на этаж.

И только вечером Кристина вспомнила, что не отдала подруге ключ от книги.

Пытаясь до нее дозвониться, она провисела на телефоне примерно час, однако ответа не было. Выходило, что Данка с мемуарами графа так и не захотела ознакомиться, ведь если бы хотела, позвонила бы и потребовала ключ.

В расстроенных чувствах Кристина легла спать.

*

— Это что у тебя?

— Это книжка, Марин.

— Я не дура, сама вижу, что книжка. А на ней замочек. Он открывается?

— Похоже, мне ключа не дали…

Марина обрадовалась; она любила быть полезной.

— Я могу тебе помочь, у меня шпилька есть.

Дана посмотрела на нее с недоверием.

— А ты умеешь?

— Ну да, я же на швею училась. И умею обращаться с иголками и шпильками.

Увлеченные совместным вскрытием книги на заваленном бумагами офисном столе девушки, несмотря на объединившее их общее дело, смотрелись контрастно. Худая, гибкая, как проволока, черноволосая Дана, и неуклюжая, необъятных размеров круглолицая шатенка Марина, которая только добыв из своей прически шпильку, уже начинала потеть и задыхаться.

Зато пальцы у Марины были ловкие; пару раз крутанув загнутой шпилькой в замке, что-то зацепив, она выдохнула и ткнула пальцем в бронзовый угол:

— Готово. Красивая. В антикварной лавке купила?

— Взяла почитать у подруги. Марин, ты уверена, что тебе это будет интересно?

— Ой, конечно! Можно я тоже посмотрю?

Будучи человеком одиноким и неприкаянным, Марина исповедовала навязчивость как норму общения.

Обычно Данка ее посылала, но тут сжалилась и пожала плечами. Хочет читать воспоминания графа — пусть читает. В конце концов, граф — фигура виртуальная, и Марина не станет его ревновать к Дане, как еще совсем недавно ревновала к ней нового сотрудника Ростислава Пуговкина. В итоге Пуговкин достался Дане, но оказался скучным прагматиком, не видящим дальше собственного носа.

Начали девушки, как воспитанные люди, с первой страницы.

«Уважаемый читатель! Мы с тобой живем в эпоху утраты таких понятий, как честь, дружба, благородство и самопожертвование. Мы видим, как…».

— Да граф у нас моралист, — хмыкнула Дана, однако Марина на ее иронию не отреагировала. Она увлеклась текстом, а уже через полчаса хлюпала носом вытирала глаза.

— Вот ведь люди раньше умели, а? — вздыхала она. — До мурашек…

— Чебурашек, — передразнила ее Дана.

Текст читался легко, и она вдруг пожалела, что делит его с кем-то.

*

Той ночью во сне Марина, что называется, первый раз в жизни почувствовала не только мурашки, но и саму себя мужиком. Некоторые реальные особи мужского пола и за всю жизнь не разу им не бывают, а у Марины, вот, получилось — зажиточным деревенским мужиком, обремененным двумя сыновьями и взрослой красавицей-дочерью, работниками и приживалкой.

Сон начался с горницы, где за столом собралась семья перед большим казаном картошки. Каждый из них держал в руке деревянную ложку с вырезанным на ней именем. От ложки Марина узнала, что ее зовут Касатон, жену — Марья, сыновей — Архип и Матвей. Что же до дочкиной ложки, то лежала она на столе надписью вниз.

Откуда-то Касатон знал, что никто не станет есть, пока он первый не протянет руку к казану.

Касатон крякнул, подцепил из казана, откусил, заел луковицей. Занавеси в горнице отчего-то были задернуты, хотя на дворе стоял день.

— Ты б сходила прогулялась, Анфиса, — шептала мать, — Тешка на кухне занята, воды принести некому.

Тешкой, знал Касатон, звали их бабку-приживалку, непонятно кому непонятно кем приходившуюся, но полезную в хозяйстве, хоть и жутко трепливую.

— Не могу я, матушка, — отвечала Анфиса.

Теперь Касатон вспомнил, что дочь его, бледная, слабая, уже третью неделю сидела в светелке и вышивала красные цветы.

— Слушай меня, — как-то раз приживалка потянула Марину-мужика за руку и взволнованно зашептала:

— Если девка в немочи и красные цветы вышивает, старики говорили, упырь к ней ходит…

— Да ты рехнулась, Тешка? — рявкнул Касатон. — Какой упырь?

— Точно говорю — упырь! — вращая светло-карими буркалами, шептала приживалка. — Его найти надо и кол осиновый в грудь ему забить.

Тогда Касатон, конечно, не поверил, а сейчас, беспокоясь о дочери, всерьез задумался, а не сходить ли, не поискать ли ему упыря. Не набить ли ему лицо в конце концов. Касатон был человеком действия, пусть бы даже и противоправного.

Вспоминая об этом, Касатон вгляделся в щелястые узоры на отшлифованных временем бревенчатых стенах родной хаты, на рамы с пыльными стеклами, на занавески — расшитые крестами, льняные — и тяжело задумался, словно бы прося благословения у пяти поколений своих предков, живших и почивших в бозе некогда в этом огромном, еще во тьме веков возведенном срубе.

Анфиса не только не гуляла, но и не ела. Ее лицо при тусклом полуденном свете выглядело зеленоватым, и казалось, что она с трудом держится на скамье.

Картофель в казане, еще минуту назад казавшийся таким аппетитным, перестал привлекать Касатона. Бросив семье краткое «Ешьте» и жестом остановив поднявшуюся было Марью Савельичну, глава тяжело поднялся из-за стола (габариты Марины никуда не делись), с грохотом отодвинул (на полу бы доски перестелить, давно пора) стул, стянул в сенях с вешалки свой зипун и направился в сарай.

— Никому не ходить за мной, — бросил он домашним через полчаса, закрывая калитку. — Вернусь к вечеру.

Так деревня узнала, что Касатон ищет упыря.

Анфиса тем временем становилась все слабее и прозрачнее, и теперь почти не выходила из светлицы.

— Окстись, — говорила ему Марья, — Тешка напридумывала, а ты и поверил.

— А ты никак можешь иным образом объяснить эту немочь? — окоротил Касатон супругу. — Вот то-то и оно, — вздохнул он, когда она пожала плечами и перекрестилась.

На третий день Касатон, к тому времени поистине одержимый поисками мистического обидчика, составил карту местности и поделил доступные ему земли на четыре части — северную, южную, западную и восточную. Три из них были уже осмотрены, оставалась южная, где были самый бурелом и овраги, которые в деревне называли «балками». В поисках грибов и ягод деревенские дети могли дойти пятой-шестой балки, самым большим достижением у них считалось дойти до десятой — путь занимал пять часов — а самые сильные и упорные, согласно деревенским легендам, доходили до двенадцатой балки.

За оной, по словам односельчан, располагались заброшенные каменные постройки и старый погост с почти утонувшей в болоте часовней.

Касатон выдвинулся с утра, и, когда солнце зацепилось за кромку леса, был уже за двенадцатой балкой. Не пропуская ни одного укрытия, где, по его мнению и по словам знающих людей мог бы прятаться страшный ходячий мертвец — брошенные шалаши, амбары, склепы старых могил, Касатон нашел человеческий череп без нижней челюсти, а уже миновав балку, набрел на старую, но жилую деревню, в которой не был с юности. Насколько он помнил, называлась она Железково, и парнями они стояли против железковских в кулачных боях.

С тех пор деревня изменилась — домов стало меньше, а те, которые помнил Касатон, состарились и осели. Зато дорога, некогда заросшая травой, почти лишилась ее, стала шире и ровнее.

Присев на камень возле околицы, Касатон развернул было узелок с едой, разложил куски хлеба, но внезапный шум за поворотом отвлек его.

На дороге, как и в старые времена, дрались. Правда, всего двое. У одного был топор, у второго — коса. Суть своего конфликта оппоненты, видимо, оба прочувствовали еще прежде, поэтому ныне дрались без слов, только покрикивали друг на друга иногда, да крякали от усилий.

Касатон засмотрелся так, что и про голод забыл.

— Приветствую вас, — произнес кто-то сбоку. — Вот же ж озверели, черти.

Касатон оглянулся. Рядом и чуть позади стоял человек в черных бриджах и белой рубашке, холеный аристократ. Его короткие черные волосы были в беспорядке прижаты к черепу, словно он только что снял шапку или парик, однако в руках ничего из этого не было, только книга, заложенная пальцем, да теплый еще свечной огарок.

— Думал почитать в тишине и покое, — пожаловался человек. — А тут сеча случилась.

Голос у человека был странный — вроде бы приятный, богатый, и речь уважительная, но какой-то двойной, словно кто-то рядом говорил за него, или он за кого-то.

— Мир вам, — осторожно сказал Касатон. — Я здесь не живу, из-за балок пришел, и кто эти люди — не знаю. Меня Касатон зовут.

— Рад познакомиться, — кивнул аристократ. — Я Виджен, граф Гнедич.

— Не тот ли молодой наследник Гнедичей, которого в соседнем от нас поместье ждут вот уже третий год? — сощурился Касатон. — Слухи разные про вас, ваше сиятельство, ходят. То ли погибли вы, то ли выжили.

Граф коротко рассмеялся.

— Да я и сам не знаю. А ты, видать, тот Касатон, что упыря ищет? До меня, видишь ли, тоже слухи доходят.

Касатон вздохнул.

— Я это. Я ищу. Совсем девица захирела.

— Слушай меня, Касатон, — аристократ перешел на доверительное обращение, — скажу тебе, что в деревне слышал: ни при чем здесь упырь.

Касатон почувствовал нехорошее. Хотя что может быть хуже упыря?

— А в чем же дело, ваше сиятельство? — выдавил он сипло. — Нешто…

— В тягости она, — прошептал граф. — А кто виновник, неизвестно. Но я знаю.

Зашатался Касатон, покосился на драку; та стихала уже.

Захотел отнять косу и порешить того, на кого граф укажет.

— Кто же это? — прохрипел Касатон. — Кто посмел…

— А кто в деревне у вас самый сладкоголосый?

— Петр Савушкин…

— Вот он и напел Анфисе твоей такой мотив, что не устояла она, заслушалась.

— Убью! — прорычал Касатон, оглядываясь во гневе. Помнил он, что если разозлится, разум теряет. Вот и теперь накрыло: потемнело в глазах, точки фиолетовые замелькали.

— Не надо, — торопливо прервал его граф, чей двойной голос доносился словно сквозь вату. — Я знаю, как помочь вам. — Он схватил Касатона за плечо. — Тем более, Анфиса не виновата. Она когда поняла, что Петр задумал, уйти хотела, но он ее сонным зельем обкурил.

— Кто об этом знает?! — прорычал Касатон.

— Теперь уже только я, — успокоил его граф. — Петька в этой деревне тоже не ко двору пришелся…

Касатон прислушался.

Драка закончилась, где-то голосили бабы.

— Косой его, — объяснил граф. — Лезвием по шее. Только что. Теперь дознание будет. Но нас это не касается.

— А что, — Касатон шумно дышал, — что нас касается?

— Нас касается вот что, — граф поднял свечной огарок, уже еле различимый в темноте. — Нужна мне хозяйка в замок. Ты человек не последний, дочь у тебя красавица. Я на ней женюсь; ребенка признаю своим, образование ему дам. От тебя только одно требуется…

— Ваше сиятельство, — оторопел Касатон, — неужели…

— Да, — кивнул граф. — Вы, Касатон Гордеич, должны молчать. До самой смерти. А после нее… после можете просить, что хотите.

«Что мне нужно… Я не знаю… я вообще не он… я — Марина!»

— Хочу похудеть! — крикнул Касатон, внезапно осознав себя Мариной, чье главное желание было сильнее морока увлекательного сна.

Граф улыбнулся.

— Пять лет служить мне будешь, — сказал он. — Найди на окраинах стену, где написано «Тахрир» — свобода. Дальше все ясно будет. Ну и сны у тебя, Марина.

…Марина сначала вскочила на кровати, а только уже потом проснулась. Все было так реально: деревня, битва, граф этот… даже запах утоптанной травы до сих пор мерещился.

— Надеюсь, с Анфисой все в порядке, — прошептала она, вытирая потный лоб. — Ну и сны у меня, да.

*

За вечерней чисткой зубов Дана почему-то вспомнила, как в четыре года, в далекой стране, она и ее друзья, соседские дети, придумывали мороженое своей мечты. Дана придумала радужное. Слой вишни, слой апельсина, слой лимона, затем киви, голубика, слива, черника. И вот она рассказывала детям, что мечтает такое попробовать. А дети уважительно молчали.

В последовавшем за тем воспоминанием сне Дана снова была четырехлетней девочкой с радужным мороженым в руке. Она стояла посреди площади, обросшей по периметру бурьяном и злаками, розовыми цветами мальв и разноцветными — космеи.

Вокруг свистели и рвались снаряды. Над головой был слышен гул самолетов, а Дана совсем не знала, куда идти, и понимала, что через пару секунд ее убьют, и она проснется. Проснется, так и не попробовав радужное мороженое, потому что война была ценой за исполнение детской мечты.

Рядом просвистел осколок, и щеку обдало жаром.

Не сон? Слишком логично.

Дана огляделась.

— Девочка, — шептал кто-то, укладываясь в паузы между выстрелами. — Девочка, падай! Падай на землю!!!

Голос шел из подвала ближайшего дома, и, хотя дом был далеко, звук долетал хорошо.

Дана упала на локти. Рядом взметнулась земля, поднятая разрывной пулей. Очередь с самолета. Пригнув голову, Дана ползла на локтях к окну подвала.

Одна пуля зацепила ее толстое драповое пальтишко, обожгла бедро. Другая тронула волосы.

Дана ползла и плакала. Мороженое не дадут сьесть. Чего устроили, лишь бы не позволить.

Но вот и окно.

Чьи-то белые руки взметнулись навстречу, потащили вниз.

— И хорошо… отлично, — говорил кто-то, неумело отряхивая маленькую Дану, так и не выпустившую из руки мороженое. Теперь оно было в песке и пыли.

Спасший Дану мужчина был тонок, черноволос и одет в некое подобие старинной военной формы: синий мундир, лосины и шпага на боку. К этой войне он никак не подходил.

Обернувшись к едва видимому в темноте буфету, он вытащил оттуда блюдце, кивнул Дане — клади, мол, свою еду — и, когда она положила, клинком шпаги счистил с него пыль, песок и копоть.

— Надеюсь, тут еще осталось немного съедобного, — улыбнулся он. — А ты упряма. Ишь, не выпустила.

— Это моя мечта, — объяснила Дана, которая теперь уже была собой. — Мечту нельзя выпускать.

Спаситель протянул ей серебряную ложку с монограммой на ручке.

— Что это означает? — спросила Дана.

— Граф Гнедич, — ответил человек. — Это я. Еще какие-нибудь мечты у тебя есть?

Дана ела мороженое. Оно было ровно таким, каким она его себе представляла.

— Не знаю, — сказала она.

А потом вспомнила.

— У меня сестра — зависимая, — сказала она. — Хочу, чтобы очистилась и стала здоровой.

Граф пожал плечами.

— Если согласна работать на меня срок до пяти лет, исполню твое желание.

— Интересно, — кивнула Дана, соображая, насколько неловко при графе будет облизать блюдечко.

— У меня все просят неисполнимого, — пояснял граф, — например, вылечить больного ребенка или вернуть умерших близких. И я все могу исполнить. Только в обмен назначаю срок служения, и человек должен служить мне столько, сколько я назначу. Или до результата. Если должник умирает раньше, чем закончится этот срок, то служит мне положенное время еще и после своей смерти.

— А что за работа? — спросила Дана.

— Грибы собирать, — усмехнулся граф. — Ну или помогать тем, кто их собирает.

— Всего-то? Я согласна.

— Ищи торговый ларек под названием «Сторн».

…Выходя из подвала, она увидела Марину, только это была никакая не Марина уже, а огромный мужик в белой рубахе, стоявший в задумчивости, оперевшись на большую лопату с выглаженным до блеска черенком…

В округе больше ничто не напоминало о войне.

Утром Дана с привычным чувством безнадежности присматривалась к Наташе. Хотелось верить в сны, но такого, чтобы они влияли на реальность, Дана еще не наблюдала. Разве что настроение создадут. А Наташа встала с постели села с ними пить чай. Допив, внезапно сказала:

— Сегодня такой хороший день! Я хочу приготовить грибной пирог. У нас есть грибы?

*

На работе Марина первым делом подсела к Данке и сообщила:

— Мне такой сон был…

Данка насторожилась.

— Я прям так ему поверила, что есть не хочу с утра. Зато испекла пирог с грибами. Принесла вот вам…

— С грибами?!

Дану будто окатили кипятком изнутри. Некоторое она время не могла подобрать слова, а потом заметила, со свойственным ей практицизмом:

— Что ж, тащи свой пирог. Сравню вкусы. Мне с утра Наташка тоже испекла. Тоже после странного сна. Про войну. И про этого графа.

Марина захлопала глазами.

— А мне про деревню… И потом граф тоже пришел. Ты тоже… и ты думаешь… она видела тот же сон? Но тогда…

— Мне в итоге велели найти какой-то ларек, — сказала практичная Дана. — Какое-то тупое название… Сторн.

От сочетания этих букв Марину почему-то пробрало потусторонним, сырым холодом.

— А мне, — вспомнила Марина, — он сказали найти в заброшках стену, где написано «Тахрир». Это типа «Свобода». А я по арабски не читаю…