- -
- 100%
- +
Начиналась Вальпургиева Ночь — Ночь Великого Посвящения.
В этом году Посвящения ждали три подруги: гордая и смелая Варвара, мечтательная и чуткая Любава и хитрая, острая на язык Радмила. Они были ученицами старой ведьмы Ягины, которая привела их к краю поляны. Вокруг, словно звезды, упавшие на землю, горели сотни костров. Воздух был густым, сладким и пах жженой полынью, медом диких пчел и озоном от молний, что сверкали в беззвездном небе.
— Слушайте меня, девоньки, — прошептала Ягина, и ее глаза блеснули молодо и хищно. — Сегодня вы не просто ученицы. Сегодня вы станете частью Великого Круга. Вас ждет Бал. Не бойтесь. Там нет зла в том смысле, о котором думают люди. Там есть Сила. Примите ее, и она станет вашей сутью.
С первым ударом колокола, который прозвенел прямо в воздухе, земля дрогнула. Из-за деревьев, из-под корней, из клубов тумана начали появляться гости.
Это был не просто слет нечисти — это был Великий Бал. Бесы всех мастей и рангов слетались на праздник. Здесь были юркие шишиги в лохмотьях из мха, что водили хороводы вокруг костров; важные лешие в нарядах из дубовой коры; кикиморы в платьях из тины, увитых светлячками. Но главными гостями были бесы — духи-хранители, которые искали себе ведьму.
Бал открылся диким, завораживающим танцем. Музыки не было слышно, но ритм отбивали сами небеса ударами молний. Бесы и молодые ведьмы кружились в безумном хороводе над поляной. Варвара, самая смелая, первой шагнула в круг. К ней тут же метнулся огненный вихрь — бес по имени Искр. Он был быстр, горяч и непостоянен.
— Ты! — пискнул он. — Ты не боишься обжечься? Я буду твоим пламенем!
— А я буду твоей рукой! — дерзко ответила Варвара.
Любава стояла в стороне, закрыв глаза от восторга и страха. К ней бесшумно подкрался бес Шелест. Он был соткан из теней и ночных звуков.
— Ты слышишь их? — прошептал он ей на ухо голосом ветра в листве. — Ты слышишь песню каждой травинки? Я — голос Леса. Я буду твоими ушами.
Любава лишь кивнула, и Шелест обвился вокруг ее запястья невидимой лентой.
Радмила же действовала хитростью. Она сделала вид, что спотыкается, и чуть не упала прямо в костер. Но ее ловко подхватили когтистые, но сильные лапы огромного, похожего на медведя беса по имени Глыба.
— Осторожнее, красавица! — пророкотал он. — Разобьешь свою хитрую головку, кто тогда будет меня развлекать?
— Только если ты пообещаешь быть моей опорой и защитой, — промурлыкала Радмила.
— Договорились! — громыхнул Глыба.
Так завершился Бал. Три юные ведьмы обрели своих бесов-помощников. Но Посвящение еще не закончилось.
Когда первый луч рассвета коснулся верхушек елей, Великий Круг распался. Настало время Колдовского Ремесла. Каждая ведьма должна была доказать свою силу в паре с бесом.
Варвара с Искром поднялись на самую высокую скалу над лесом. Их задачей было вызвать утреннюю грозу.
— Давай! — крикнула Варвара, раскинув руки.
Искр вспыхнул у нее в груди яростным жаром. Он вплетал свою огненную энергию в заклинания Варвары. Она читала древние слова призыва грома, а Искр раздувал искры в ее голосе до небесного грохота. Небо потемнело за считанные секунды, сверкнула первая молния — не белая, а ослепительно синяя. Хлынул ливень такой силы, что лес внизу скрылся за стеной воды. Варвара стояла под струями совершенно сухая — Искр создал вокруг нее огненный кокон, испарявший капли.
В это время Любава с Шелестом спустились к подножию скалы, к ручью. Их задача была иной — исцелить старую березу, которую побило вчерашним ветром.
— Говори с ней! — шептал Шелест. — Слушай ее боль!
Любава прижалась ладонями к шершавой коре и закрыла глаза. Шелест зашептал ей на ухо все то, что слышала сама береза: треск сломанной ветки, боль в корнях от засухи. Любава запела древнюю песню-исцеление. Ее голос был тихим, но он проникал в самое сердце дерева. А Шелест направлял потоки силы от земли вверх по стволу. На глазах у изумленной Радмилы сухие ветви березы начали покрываться набухающими почками. Через минуту дерево стояло зеленое и полное жизни.
А Радмила с Глыбой… Их испытание было самым приземленным и самым важным для людей. Они пошли в ближайшую деревню.
Там у кузнеца только что умерла при родах жена, оставив ему новорожденного сына и еще двух голодных детей постарше. Кузнец был в отчаянии: младенец кричал от голода, а корова-кормилица издохла неделю назад.
Радмила вошла в хлев. Глыба встал у двери огромной тенью.
— Ну что, подруга? Проверим твою смекалку? — хмыкнул он.
Радмила не стала колдовать корову из воздуха — это было бы слишком просто и заметно для людей. Она лишь коснулась мертвого животного и прошептала наговор на молоко для младенца. Затем она взяла ведро…
— Глыба! Нужна твоя сила!
Бес легко поднял тушу коровы одной лапой и слегка встряхнул ее особым образом, как это делают с выменем. И случилось чудо: из сосков животного в ведро ударили тугие струи теплого парного молока.
— Хватит! — скомандовала Радмила.
Глыба опустил корову на место. Животное осталось мертвым для всех законов природы, но для нужд этой семьи оно послужит еще долго.
Кузнец смотрел на полное ведро молока и плачущую от счастья Радмилу с безмерной благодарностью.
К полудню три ведьмы снова собрались на поляне. Они были измотаны до предела: колдовство отнимает больше сил, чем самый тяжелый физический труд. Но они светились изнутри новой Силой.
Ягина смотрела на них с гордостью.
— Вы прошли Посвящение. Вы танцевали с тьмой и не испугались ее блеска. Вы творили Магию вместе со своими бесами в гармонии Света и Тени. Теперь вы — Ведьмы Великого Круга. И помните: ваша сила теперь неразрывно связана с вашими помощниками. Берегите их, а они будут беречь вас до самого конца.
И три новые ведьмы вместе со своими бесами — огненным Искром, тихим Шелестом и могучим Глыбой — растворились в лесной чаще, чтобы заниматься своим Ремеслом.
Красные перчатки богатства
В одном шумном купеческом городе, где пряные запахи специй с востока мешались с ароматом свежего хлеба, жил молодой купец по имени Елисей. Был он честен, трудолюбив, но удача в делах обходила его стороной. Товары его были хороши, да только в кармане вечно гулял ветер, а лавка стояла полупустая. Глядя на соседей, чьи сундуки ломились от золота, Елисей лишь тяжело вздыхал.
И вот однажды, в самый канун полнолуния, когда небо над черепичными крышами налилось тяжелым свинцом, а в воздухе запахло грядущей грозой, к нему в лавку заглянул странный гость. Одет он был в дорогой, но слишком темный кафтан, а глаза его блестели. Незнакомец долго ходил меж полок, ничего не трогая, и лишь насмешливо щурился на Елисея.
— Что ж ты, купец, такой кислый? — наконец спросил он, облокотившись о прилавок. — Товар у тебя отменный, а мошна пуста. Неужто не знаешь секретов торгового люда?
Елисей лишь развел руками.
— Секреты? Я лишь знаю цену честности.
Гость ответил:
— Честность — товар дорогой, но не всегда ходовой. А вот магия… Магия всегда в цене. Слышал ли ты о силе красного цвета? Луна вот-вот станет полной, а это время — самое сильное для денежных чар. Купи себе красные перчатки. Не простые, а из тончайшей кожи. И как только получишь выручку за день — пересчитывай ее только в них. Золото любит красный цвет, оно к нему липнет, как пчелы к меду. Станешь богаче всех в городе. А в благодарность мне за совет — оставляй каждый четверг у крыльца дома самую большую золотую монетину и свежую булочку с медом.
С этими словами незнакомец растворился в сумерках так же внезапно, как и появился.
Елисей не спал всю ночь. Сомнения боролись в его душе с отчаянной надеждой. Но перед рассветом он все же отправился к лучшему кожевнику и заказал себе пару алых перчаток, таких ярких, что они никогда не видел.
С первыми лучами солнца он надел их. И чудо! В тот же день торговля пошла так бойко, что Елисей едва успевал отвешивать товар. Кошель его тяжелел с каждым часом. Придя домой, он дрожащими руками натянул перчатки и высыпал дневную выручку на стол. Пересчитывать монеты в алой коже было невероятно приятно: металл казался теплым и живым. А когда он закончил подсчет и убрал деньги в сундук, то с изумлением заметил: монет на дне оказалось больше, чем он только что положил.
Так пошло и дальше. Каждый день торговля кипела, а перед заходом солнца Елисей в своих красных перчатках пересчитывал деньги, и его состояние росло с каждым днем. Скоро он купил себе новый дом с высоким резным крыльцом и открыл вторую лавку.
И Елисей не забывал благодарить того загадочного гостя, как тот велел.
Каждый четверг, после захода солнца, он выходил на крыльцо своего нового дома. Он клал на нижнюю ступеньку самую большую золотую монету из своей выручки и рядом — свежую, еще теплую булку хлеба с щедрым слоем меда.
— Это тебе, кто помог мне найти путь к достатку, — шептал он в пустоту улицы.
Монета и булка исчезали до первых криков петухов.
Шли годы. Елисей стал самым уважаемым купцом в городе.
Его красные перчатки давно истлели от времени и пота ладоней и хранились, как память, а богатство его уже держалось на труде и честности, что была у Елисея с самого начала.
Говорят, если прийти к тому старому дому в четверг вечером и положить золотую монеты и медовую булку у крыльца, можно почувствовать легкий сквозняк — словно кто-то невидимый принимает подношение и благодарно кивает из темноты. После этого, считается, человеку повезет в деньгах.
Святочные колядки Фильки
В самую таинственную ночь в году, когда над заснеженными крышами села зажигались первые звезды, а морозный воздух звенел от предвкушения чуда, а колдунья Арина Кондратьевна распахнула тяжелую, обитую железом дверь своей покосившейся избы и, поправив на плече шаль с кистями, глянула на своего помощника.
— Ну что, Филька, — сказала она, и пар от ее дыхания заклубился в лунном свете. — Слышишь, как поют? Как бубенцы звенят? Иди. Гуляй.
Филька, молодой бесенок с хитрыми зелеными глазами и парой маленьких рожек, которые он обычно прятал под шапкой, от удивления чуть не сел в сугроб. Его отпустили? Просто так? В Сочельник?
— А… а коли поймают? — осторожно спросил он, переминаясь с копытца на копытце. — Я ж того… нечистый.
— А ты не будь дураком! — отрезала Арина. — Облик прими. Вон, в сундуке тулуп новый лежит, кушак красный. Лицо у тебя смазливое, когда не корчишь рожи. Будешь колядовать. Гляди только, чтоб хвост не отморозил и в прорубь не нырнул от избытка чувств. К утру, чтоб был тут как штык!
Фильке дважды повторять не пришлось. Он стрелой метнулся в сени, нацепил на себя все самое яркое: тулуп с чужого плеча, который был ему великоват, подпоясался алым кушаком и нахлобучил шапку на самые глаза. В карман сунул горсть конфет — для отвода глаз. И выскочил на улицу.
Мир преобразился. Воздух пах хвоей, печным дымом и чем-то неуловимо сладким — предвкушением праздника. Филька вдохнул полной грудью и побежал к центру села, откуда уже доносились звонкие голоса и переливы гармошки.
На главной площади собралась вся молодежь. Парни и девушки ходили от дома к дому огромной шумной толпой. Филька влился в этот поток так ловко, будто всю жизнь только этим и занимался.
— Коляда-маляда! Отворяй ворота! — заголосил он громче всех, когда они подошли к добротному дому старосты.
Дверь распахнулась, и на пороге появилась румяная девица с ведром. Она окинула взглядом толпу колядующих и остановилась на Фильке. Бесенок, почувствовав на себе ее взгляд, приосанился и улыбнулся самой обаятельной из своих улыбок.
— Ой, какой красавчик! — ахнула девица и щедро сыпанула ему в мешок конфет и пряников.
Весь вечер Филька был душой компании. Он знал все песни — бесята подслушивают иногда людские секреты. Он знал все частушки — самые озорные, от которых девки краснели, а парни хохотали до упаду. Он так лихо отплясывал в кругу у костра, что искры летели до самого неба, а снег под его валенками таял до самой земли.
Он зашел в каждый дом. В одном его угостили пирогами с капустой, в другом — горячим сбитнем из душистых трав Арины (он узнал свой товар!). Он видел, как старики тайком крестились на иконы, глядя на его бесовскую пляску, но списывали все на молодецкую удаль и выпитую медовуху.
Но самое главное веселье началось позже. Когда луна поднялась в зенит, молодежь повела его «смотреть звезды» за околицу. Там, на укромной поляне у замерзшей реки, уже пылал огромный костер.
Филька чувствовал себя почти человеком. Почти… Пока одна бойкая вдовушка не начала с ним шутливо бороться у костра. В пылу игры она случайно сдернула с него шапку.
В толпе повисла тишина. Все уставились на его макушку.
— Ой… — тихо пискнула вдовушка.
На голове у «симпатичного паренька» красовались два аккуратных черных рожка.
Филька замер. Сердце ухнуло куда-то в копыта. Сейчас начнется крик: «Нечистый!», полетят камни или того хуже — осиновый кол…
Но вместо этого кто-то из парней громко расхохотался:
— Тю! А я думал! Это ж ты кудри свои бараньи под шапку спрятал! А мы-то гадаем!
— Точно! Кудрявый! — подхватил другой голос.
— Эх ты, кудряш! — засмеялась вдовушка и легонько щелкнула его по носу.
Напряжение спало. Все снова загомонили, засмеялись. Рожки приняли за модную прическу или просто за игру теней от костра. Филька выдохнул так шумно, что чуть не погасил пламя. Он быстро натянул шапку обратно и для убедительности тряхнул головой:
— Да это я так… для смеху!
Он гулял до третьих петухов. Пил медовуху из общих кружек (от водки он благоразумно отказался), целовался под омелой (от этого он отказаться не смог) и чувствовал себя самым счастливым созданием на свете. Он понял людей: их радость была такой заразительной и настоящей, что его бесово сердечко билось чаще обычного.
Когда небо на востоке начало едва заметно сереть, он со всех ног помчался обратно к избе Арины Кондратьевны.
Колдунья уже ждала его на крыльце. Она молча оглядела его помятый тулуп, разгоряченное лицо и сияющие глаза.
— Ну что? Нагулялся? — с улыбкой спросила она.
— Ох, нагулялся! — выдохнул Филька, падая на ступеньку рядом с ней. — Матушка Арина… это ж… это ж какое чудо! Они такие… живые и веселые!
— Живые-живые… — засмеялась она, в ее голосе Фильке была теплота. — Иди спать уже, чудо-юдо рогатое. А то скоро служба начнется…
Филька шмыгнул носом последний раз и скрылся за дверью. А колдунья решила и дальше на праздники отпускать своего помощника погулять, ибо все у него получилось.
Злые завистницы
В одном селе, что раскинулось у самого края дремучего леса, жила-была девица по имени Василиса. Была она не просто хороша собой, а такова, что глаз не отвести: коса — что вороново крыло до пояса, глаза — как два лесных озера, а улыбка — яснее солнышка. И не в одной красоте дело: и в поле первая, и за прялкой мастерица, и песни пела так, что даже старый филин на сосне заслушивался.
Но где красота да доброта — там и зависть. Жили по соседству с Василисой две сестры — Акулина и Маланья. С виду вроде и не злые, а в душе — чернее дегтя. Все им не так: почему у Василисы сарафан краше? Почему женихи к ее воротам тянутся? Почему парни на нее смотрят, а на них — лишь как на пустое место?
Решили они Василису со свету сжить, да не топором или словом злым, а хитростью.
— Давай-ка мы ее в лес за малиной пошлем, — прошептала Акулина, щуря маленькие глазки. — В самую чащу, где сам Леший бродит. Там ее и след простынет.
Сказано — сделано. Подошли они к Василисе, когда та белье на речке полоскала.
— Слышь, красавица, — сладко пропела Маланья, — говорят, за Черным оврагом малина уродилась — с кулак! А мы-то боимся идти. Сходи ты, а? Тебе-то все нипочем.
Василиса лишь плечами пожала. Чего ж не сходить? Взяла она лукошко и пошла тропкой знакомой.
Но только ступила она за поворот, как кусты перед ней расступились, и вышел навстречу старичок-лесовичок: борода до земли, глаза хитрые.
— Знаю я, девица, куда тебя две сестрицы ненаглядные послали. Не ходи ты туда. Там топь непролазная, зверь лютый. Я тебе помогу.
Взял он из ее рук лукошко, дунул на него три раза и вернул.
— Теперь слушай меня внимательно. Как вернешься, отдай им это лукошко. Что бы они тебе ни говорили, что бы ни делали — молчи и улыбайся.
Вернулась Василиса к вечеру, лукошко полное малины несет. Сестрицы аж затряслись от злости: жива! И малина есть!
— Ну-ка, ну-ка, покажи! — Акулина выхватила лукошко.
Только она крышку подняла, как из лукошка повалил густой туман. Он окутал сестриц с ног до головы, и тут же их платья превратились в лохмотья, а лица покрылись страшными бородавками и пятнами. Они попытались закричать на Василису, но изо рта у них вылетали только кваканье да карканье.
Не успели они опомниться, как их собственные ноги сами понесли их к дому местного кузнеца Фомы — самого завидного жениха на селе. Фома как раз во дворе подковывал коня.
— Гляньте-ка! — раздался голос из кустов (это Василиса спряталась). — Сами пришли!
Сестрицы хотели было убежать от стыда, но ноги их не слушались. Они подбежали к Фоме и начали перед ним кружиться в нелепом танце, пытаясь сделать реверанс, но спотыкаясь о собственные подолы.
Фома от удивления даже молот выронил. Народ со всей деревни сбежался посмотреть на это диво.
А лесовичок тем временем шепнул Василисе:
— Теперь пусть они сами свое варенье варят.
Сестрицы кинулись домой варить малину из того самого лукошка. Но стоило им развести огонь под котлом, как варенье начало бурлить и выплескиваться прямо на них. Липкая сладкая масса облепила их с головы до ног так крепко, что они прилипли друг к другу спинами и не могли расцепиться до самого утра.
На рассвете вся деревня вышла посмотреть на «сладкую парочку». Сестрицы стояли у своего крыльца, перемазанные вареньем, слипшиеся, и смотрели друг на друга с такой ненавистью, что даже мухи облетали их стороной.
Василиса же лишь улыбнулась им своей ясной улыбкой и пошла в поле рожь жать. А лесовичок погладил бороду и растворился в утреннем тумане, довольный своей работой: зло должно знать свое место и получать по заслугам.
С тех пор сестрицы в селе притихли. А если кто спрашивал их про то утро, они только мычали что-то невнятное и прятали глаза. Говорят, чтобы отлипнуть друг от друга окончательно, им пришлось неделю париться в бане да березовым веником хлестаться… Но это уже совсем другая история.
Мораль: Не рой другому яму — сам в ней окажешься.
Хозяйка старого кладбища
В некотором царстве, в некотором государстве, у самых его рубежей, где дремучий лес подступал к полям вплотную, стояла деревня. Жил в той деревне парень по имени Николай — статный, светловолосый и на диво любопытный. Не сиделось ему дома за сохой да ремеслом плотницким. Тянуло Николая к тайнам всяким, особенно к тем, что после заката творятся.
А на краю деревни, сразу за старым погостом, поросшим вековыми дубами и плакучими ивами, возвышалась заброшенная часовня. Место то считалось темным: днем там птицы молчали, а ночью огоньки странные мерцали. Старики строго-настрого запрещали туда ходить, грозя гневом Княжны Смерти — хозяйки того кладбища.
Но разве молодость слушает стариков? В одну безлунную ночь, когда туман стелился по земле густой молочной рекой, Николай решил проверить слухи. Накинул он тулуп, взял с собой лишь огниво да нож для строгания (на всякий случай) и пошел к старой ограде кладбища.
Перелез он через поваленный крест и замер. Тихо было так, что стук собственного сердца казался громом. Пробираясь между замшелых плит, Николай вдруг услышал голоса. Говорили не шепотом, а вполголоса, уверенные, что рядом никого нет. Парень притаился за широким стволом дуба.
У старого склепа, дверь которого была приоткрыта, горел небольшой костер. Вокруг него сидели пятеро здоровенных мужиков в лохмотьях — разбойники из шайки Ярого Волка. Николай затаил дыхание, вслушиваясь в их разговор.
— Завтра на рассвете, как только пастухи погонят стадо, — сипло говорил главарь, пересчитывая тусклые монеты, — мы войдем в деревню. Вы, двое, обойдете с тыла, зажжете амбар старосты. А вы трое — хватайте девок да добро из домов выносите. Кто сопротивляться будет — бейте без жалости. К обеду вернемся сюда с добычей, тут ее и поделим.
Николай похолодел. Это же его родная деревня! Его мать, отец, соседи… Он должен предупредить их! Но как пройти мимо этих зверей?
Он попытался осторожно отступить назад, но наступил на сухую ветку. Громкий хруст прозвучал в ночной тишине подобно выстрелу пушки. Разговоры смолкли. Главарь медленно повернул голову в сторону звука.
— Эй, кто там прячется? Выходи, хуже будет!
Сердце Николая ушло в пятки. Бежать было поздно — со всех сторон уже хрустели ветки под тяжелыми сапогами. Его окружили, схватили за шиворот и вытащили на свет костра.
— Глянь-ка, пацан деревенский! — осклабился один из бандитов. — Подслушивал, значит? Ну все, теперь тебе одна дорога — к праотцам. Негоже оставлять свидетелей.
Главарь достал из-за пояса длинный кривой кинжал. Лезвие хищно блеснуло в свете пламени. Николай зажмурился, ожидая удара. «Прости, мама», — успел подумать он.
Внезапно воздух вокруг стал ледяным. Костер, который только что весело потрескивал, словно подавился собственным дымом и погас, оставив лишь красные угли. На кладбище упала абсолютная, звенящая тишина. Даже сверчки умолкли.
Из тьмы, клубившейся над склепом, выступила фигура. Это была женщина невероятной красоты и такого же невероятного холода. Высокая, стройная, одетая в платье цвета воронова крыла, которое казалось сотканным из самой ночи. Ее длинные волосы были белее первого снега, а глаза… в глазах не было ни зрачков, ни радужки — лишь два глубоких провала в вечность. Это была она — Княжна Смерть.
Разбойники отшатнулись, побросав оружие. Их лица исказились ужасом сильнее, чем, если бы перед ними явилось целое войско.
— Как посмели вы, топтать мою землю и плести заговор против живых душ, что мне еще не принадлежат? — голос ее звучал не громко, но проникал в самую душу, вымораживая кровь. — Я храню покой мертвых. А вы пришли сюда с грязью и злобой живого мира.
Она сделала шаг вперед, и трава под ее ногами почернела и пожухла.
— Ты, — ее палец указал на главаря, — хотел пролить кровь завтра. Но я дарую тебе встречу со мной сегодня.
Главарь захрипел, схватившись за горло невидимыми руками. Лицо его посинело, глаза вылезли из орбит, и он рухнул на колени, а затем лицом в сырую землю. Остальные четверо попытались бежать, но ноги их будто приросли к месту.
Княжна перевела свой страшный взор на Николая. Парень дрожал всем телом, но почему-то страха смерти он не чувствовал. Был лишь благоговейный трепет.
— А ты… — ее губы тронула едва заметная улыбка. — Ты пришел сюда из глупого любопытства, но сердце твое чисто. Ты рисковал жизнью, чтобы спасти других. За это я тебя помилую.
Она взмахнула рукой, и путы ужаса, сковавшие Николая, спали. Он упал на колени, склоняя голову.
— О, великая…
— Иди, — перебила она. — Беги домой. Подними деревню. Пусть мужчины возьмут вилы и косы. Эти трусы больше никому не навредят. Они останутся здесь навсегда, сторожить мои владения.
Николай вскочил на ноги и, не чуя под собой земли, бросился прочь с кладбища. Он бежал так быстро, как никогда в жизни не бегал, крича во все горло:
— Люди! Вставайте! Разбойники идут!
Наутро деревня встретила грабителей во всеоружии. Мужики, вооруженные чем попало, повязали тех четверых, кто остался жив после встречи с Хозяйкой, и сдали их княжеской дружине.
С тех пор никто в деревне не смел обижать ни старых, ни малых, зная, что даже сама Смерть может встать на защиту справедливости. А Николай, хоть и перестал лазить по ночам куда не следует, до конца своих дней хранил в памяти тот взгляд — холодный, бесконечный, но милосердный. И каждый раз, проходя мимо кладбища, он тихонько кланялся темному лесу, благодаря ту, что подарила ему жизнь и спасла родной дом.