Взгляд вопреки

…– Погибшим оказался журналист, при котором нашли обратный билет на воскресенье, в Берлин, – перевела женщина слова констебля русской девушке…

Глава 1

Мужчина с телефоном в руках уже подходил к своей гостинице, когда в тишине ночной улицы раздался жалобный стон. Он оглянулся, но позади никого не было.

Улица завораживала своей красотой. Это был тихий район Амстердама. Аллея, впадающая в центральный проспект, где-то вдалеке сияла огнями вывесок. Здесь же, у отеля, полумрак казался особенным, таинственным. Мокрая после дождя дорога отражала свет, падающий от домов и зданий, которые были выстроены вдоль аллейки. Идеальную гладь лишь изредка нарушала рябь от ветра, касающегося луж. Фонари не горели, шумных заведений с яркими вывесками не было – этот уголок словно затерялся внутри бурлящего центра города. Только небольшие бутик-отели с внутренними парковками да закрытые на ночь лавки. Кое-где виднелись скамейки с обрамляющими их специально высаженными деревьями. Самое подходящее место для спокойной прогулки. Мужчина всматривался в темноту. Стон повторился – слабый, протяжный. Теперь сомнений не оставалось: ему не показалось. Развернувшись на месте, он внимательно осмотрелся и заметил узкую щель между двумя зданиями. Проход преграждала решетка, но калитка в ней была приоткрыта. Мужчина присмотрелся. В самом проеме было очень темно. Лишь на земле выделялась груда из чего-то бесформенного – по-видимому, из старых одеял или ткани. Звук исходил именно оттуда. Мужчина глазами пробежался по верхам зданий, между которыми был проход, и заметил, что фонарь над самим проходом был разбит.

– Помогите, – донеслось из кучи тряпья. – Помогите, у меня здесь ребенок! Послышался детский плач, и мужчина мигом помчался на помощь.

Протиснувшись через решетку и попав в проем, он заметил, что за углом здания брезжит тусклый свет, благодаря которому с этого ракурса ему хоть что-то удалось разглядеть. Плач ребенка не прекращался, а вблизи лишь стал громче. Мужчина приблизился к бесформенному вороху и резко откинул верхний слой ткани. Слабый свет озарил подобие гнезда из тряпок. Внутри, сжавшись в комок, сидела женщина, но, кроме нее, в этом убежище никого не было, даже ребенка. Прозвучал щелчок, и плач оборвался. Мужчина отчетливо увидел лицо, в полумраке блеснули зубы, и тут его плечо крепко схватили. Он резко обернулся: перед ним стоял человек с тем же лицом, но, вероятно, так быстро предстать перед ним он не мог, мужчина растерялся. «А мы тебя нашли быстрее», – он видел, как открывается рот, а сам звук голоса доносился откуда-то издалека. Сильный удар оглушил его прежде, чем до него дошли последние слова, которые он услышал в жизни, но подумать все же об одинаковых лицах он успел. Впрочем, за размышлениями об этой глупости он потратил последние мгновения, в которые мог бы попросить об отпущении ему всех грехов, а их было немало.

Глава 2

Тремя месяцами раньше

Она шла по вымощенному проспекту, обрамленному красивыми витринами дорогих бутиков мировых брендов. Улица звенела, гарцевала, стояла колом своими яркими огнями, вывесками и декором витрин. Сам по себе проспект был достаточно строг своей наружностью, но ветер, гуляющий между дверей, выдавал дух празднества, ощущение того момента радости, за которым сюда приходили люди с набитыми до отвала кошельками. И от всего этого веяло лоском накрахмаленного белоснежного воротничка, такого же идеального, как созданного в этом месте искусственного мира.

Это место манило: любой хотел прикоснуться к этой нарочитой броскости, к этому яркому свету, стать, быть частью праздника и пусть лишь казаться, лучше казаться, но быть здесь, быть причастным. Любой, каждый, но не она.

Она шла по проспекту лишь оттого, что так ее путь был короче, и шла слишком рано, чтобы не столкнуться с толпами людей, бывающими здесь ежедневно в погоне за счастьем, которое можно было купить.

Разрезы на длинных полах ее пальто расходились при ходьбе, открывая высокие сапоги из мягкой телячьей кожи с зернистой выделкой, а волосы развевались на апрельском ветру, остававшемся все еще прохладным.

Тротуар, выложенный гладким камнем, казался таким идеальным, что она даже не смотрела себе под ноги, а скользила глазами по верхам домов.

Великолепную архитектуру исторического центра города, необезличенных домов хотелось рассматривать бесконечно долго.

Здания, демонстрирующие ей себя чуть сбоку, казались не столь привычными, как если бы она на них смотрела с центрального фасада, отчего были более интересными – узкими, почти плоскими, но зато так лучше читались детали.

Вот дом, украшенный круглой двухэтажной башенкой с устремляющейся вверх пикой. Следом на торцах уже другого красуются крылатые жезлы, обвиваемые змеями. Затем впритык чистый неоклассицизм. Здание, напоминающее итальянское палаццо эпохи Ренессанса с округлыми углами и эркерами. Новые стены и новый темно-серый цвет, придающий торжественную мрачность убранству всего строения.

Резко, своими широкими шагами она сменяла картинку перед глазами.

Вздор, безвкусица. Дом с шатровой крышей, эркерами-теремками, яркими изразцами. И снова архитектура излишеств, но уже в стиле барокко: ряд домов украшали драконий фриз, львиные и кошачьи морды, кариатиды, фигурки младенцев, различные орнаменты. Интересный фасад с ленточными балкончиками быстро перенес внимание с себя на цветные витражи в окнах уже другого здания.

Мансарды, шпили, пилястры, полуколонны, эффектная лепнина, контрастная отделка. Кое-где еле заметные детали – и тут она даже замедлила шаг.

«Кто это там?» – спрашивала она саму себя.

Под крышей здания, в небольшом углублении, сидел чертик с направленным чуть себе за плечо взглядом. Выше дом венчала башенка с часами.

«Без четверти», – она прибавила темп, и все уже понеслось у нее перед глазами, рассматривать больше не было времени.

По крышам зданий, стоящих впритык, катилось солнце, то попадая яркими лучами ей на лицо, то прячась, запинаясь обо что-то.

Она была светла. Белая кожа, ничем не тронутая, с торчащей скулой, ловящей свет, почти прозрачного цвета глаза, пухлые, слегка влажные губы и еле заметный румянец. Как это было по-русски.

Яркость придавалась солнцем, как только на ее лицо попадали лучи. Как только солнце заслоняла тень, лицо становилось прежним: серо-оливкового оттенка с налетом синевы под глазами, и заметна была уже не скула, а тень под ней, лежащая грязным мазком естественного цвета. И только губы оставались такими же – пухлыми и влажными. Взгляд же был тусклым. И лишь теплый воздух, выходящий из ее рта и превращающийся в пар на холоде, кричал о наличии жизни в этой узенькой, тонкой фигурке.

Она была совсем близко. Здание, к которому она подходила, было особенным. Ему как будто придали большое значение те, кто когда-то нарисовал его на бумаге и спроектировал. Сооружение имело пирамидальную форму, создающую ощущение, будто несколько строений стоят совсем близко друг к другу. На самом деле это было единое здание в центре, с возвышенностью в виде пики и с постепенно понижающимися объемами по бокам, чтобы оно вписывалось в общий ансамбль улицы с другими зданиями, которые были ниже по высоте.

Девушка оказалась в просторной парадной, в центре которой располагалась винтовая лестница, приглашающая вверх, с широкими пролетами, каменными ступенями, покрытыми настилом, и массивными перилами. Консьерж вопросительно посмотрел на вошедшую.

– Мне в четыреста первый кабинет, – поторопилась ответить она на повисший в воздухе вопрос, чтобы избавить себя от лишних расспросов.

– На четвертый этаж по лестнице, – с важным видом произнес мужчина, но в его взгляде читалось желание быть нужным, просьба спросить у него хоть что-нибудь, как будто никто до девушки никогда не заходил в эти двери.

Но девушка тут же помчалась по лестнице, посчитав, что кабинет под номером четыреста один – это четвертый этаж, и спросила она консьержа лишь из вежливости.

«К тому же у меня самой немало проблем и нужно было знать, к кому я пришла, чтобы не навязывать решение чужих», – подумала про себя она.

На четвертом этаже среди вереницы дверей открытой настежь была только одна, и девушка направилась к ней. Заглянув в проем между дверью и стеной, она убедилась, что это был нужный кабинет и непроизвольно произнесла, слегка выдавая еле слышный звук с приоткрытых своих губ: «Четыреста первый».

Открытая дверь вела в приемную, в которой возле кулера стояла, склонившись спиной к девушке, худая женщина, она наполняла чайник водой, а за ее фигурой виднелась еще одна дверь, вероятно, ведущая в кабинет.

Девушка шумно провела рукой по проему, чтобы обозначить свое присутствие.

Женщина с чайником в руках спокойно повернулась, будто задолго до этого зная, что девушка позади нее. Со спины казалось, что женщина молодая, но морщины на ее лице, вокруг глаз, рта и на лбу, выдавали возраст. Еще больше девушку смутило, когда та начала говорить совсем юным, необычно звонким, высоким голосом, таким мягким и благозвучным, будто обнимала и ласкала пространство вокруг себя:

– Меня зовут Ангела Леман. Я вас ждала.

На ее лице засияла широкая улыбка, натянувшая все видневшиеся до этого морщины у рта, и даже лоб ее как будто разгладился.

Ненавязчивым жестом Ангела предложила проследовать за ней, и обе они оказались в том самом кабинете, который девушка до этого заметила позади Ангелы, когда та стояла у кулера с водой.

Женщины расположились за журнальным столиком друг напротив друга в удобных креслах, обитых материалом, похожим на бархат. Позади Ангелы, за ее плечом, стояла напольная лампа.

Гостья рассматривала женщину, сидевшую перед ней.

Очень худая. С учетом возраста пятидесяти с небольшим она походила на высохшую мумию. Кожа была настолько сухой и тонкой, что при свете лампы, падающем на фрау сверху, виднелись очертания обтянутых кожей костей скул и нижней трети лица. Все изъяны, капилляры, вены – все было видно, а верхние ресницы тенью лежали на щеках. В какой-то момент Юлия даже в ужасе перевела взгляд на окно: ей показалось, что перед ней сидит человек без кожи на лице.

Немного отвлекшись, она снова повернулась к Леман.

Сцепленные в замок руки лежали на торчащих из-под юбки коленях, которые подчеркивали худобу женщины. Волосы, собранные в пучок на ее голове, словно стоявшей на шее-пике, походили на полупустые колосья подсохшей на солнце травы. Одета Леман была опрятно, тяжелые ткани хорошо перекликались между собой текстурами и цветами: винный, глубокий красный, коричневый, горчичный. Велюр, вельвет, бархат, шерсть, ладен. Под жакетом виднелся не один слой надетой под него одежды. Ангела источала один и тот же аромат, словно она и все ее вещи были им пропитаны. Он доносился до ноздрей Юли и был достаточно ярок. Ей даже захотелось вслушаться в аромат, разобрать на нотки.

«Сандаловое дерево, пачули, мускус, ваниль, дуб…», – перебирала она у себя в голове, задумавшись.

Внешний образ женщины и подобранный ею аромат делали ее более зрелой. Однако не совсем еще состарившиеся, но уже потухшие глаза, чего не могла не заметить Юля, ярко светились голубым оттенком.

Наблюдения девушки прервались, как только Ангела заговорила своим звонким голосом. Юля незаметно для собеседницы сморщилась уголками глаз и бровей, все здание будто заскрипело, срезонировав ее речи.

– Что вас привело ко мне? – попробовала начать разговор Ангела.

– Не знаю, с чего начать, – стушевалась девушка, ей больше нравилось просто смотреть, разглядывать, о чем-то думать, и она уже к этому привыкла и никак не хотела начинать разговор.

– Многие сталкиваются с проблемой, когда не знают, с чего начать, – поддержала разговор Ангела, – давайте тогда начнем с того, что вы попытаетесь описать то, что вы чувствуете, – предложила женщина.

– Боль, – тихо произнесла гостья.

Женщина напротив даже не смогла разобрать слово, произнесенное слишком тихо.

– Простите, что вы сказали? – перешла Ангела на тон чуть ниже и стала говорить тише, пытаясь поймать ту волну, на которой говорила девушка, чтобы той было комфортно.

– Я чувствую страх! – сказала Юля.

– Каким образом вы ощущаете его, Юлия? – спокойным, даже слегка магнетическим голосом продолжала говорить Ангела, укутывая все пространство вокруг себя – уже вместе с Юлией – чем-то уютным, и от этого было сложно отказаться.

– Ночными кошмарами, невозможностью плодотворно работать, концентрироваться и вечным вопросом «Почему это произошло?» – дрожащим голосом ответила девушка.

– Что именно? – Ангела была прямолинейна и настойчива, ей необходимо было докопаться до сути.

Это до сих оставалось для Юлии дверью, которую страшно было даже приоткрывать. И все же есть – хоть это и странно, но Юлия в этом убедилась, – есть то, что не дает тебе до конца поверить в то, чего ты сам лично не видел. И хоть Юлия знала, что Эван в тюрьме сидит не просто так, но, зная отдельно Люсель и помня свой ужас от общения с Эваном, у нее все равно никак не укладывалось в голове, что уже не раз озвученное происходило в реальности. И так, наверное, думает каждый человек, который элементарно не способен на подобное. А может, ей только казалось, что она не верит в произошедшее, ведь если бы не верила, откуда тогда такой животный страх даже просто перед мыслью об Эване?

Преодолев зажатость, исходящую из самого горла, где запирающим комком собрались боль, гнев и страх, и проделав усилия, чтобы рассказать Ангеле, что произошло с ее жизнью, девушка услышала то, к чему не была готова.

Несмотря на монолог Юлии, Ангела продолжала вести с ней безмолвный диалог, периодически реагируя на высказывания девушки подергиванием бровей, изменениями в лице и делая короткие заметки в блокноте, лежащем на коленях.

Когда, по всей видимости, Юлия закончила, Ангела, будучи психологом, поняла это. Рассказ человека, сидевшего сейчас напротив Ангелы, можно было представить в трехактовой структуре. Всегда сложно начать говорить. Это прорвавшийся поток, структурированный или нет, но именно поток, в который лучше не влезать, а лишь слушать, человека невозможно в этот момент даже просто перебить или остановить, накал всех страстей как раз-таки где-то рядом. И вымученный финал с уже потухшим голосом и вопросом, застывшим в глазах: «Как мне быть?» Как раз вот здесь на сцену выходит безмолвный до этого слушатель, наконец-то получивший право говорить. У Юлии же начали высыхать слезы, непрерывно льющиеся до этого момента, сбивавшие ее дыхание и прерывавшие с одинаковой периодичностью на доли секунды ее речь; ее голос стихал, плечи опустились, спина слегка сгорбилась, силы явно покинули ее, а эмоции притупились, с лихвой отыграв во втором акте.

Ангела выдержала паузу, глубоко набрав в легкие воздуха, и, когда наконец заговорила, звук ее голоса будто прорезал помещение, в котором они находились. Юлия, до этого замеревшая, взбодрилась, отчего ее межбровная складка непроизвольно дрогнула.

– Я полагаю, – начала Ангела, – вы никак не предполагаете мой вердикт, но это будет именно вердикт, так как, полагаю, вы встретите его с явным неодобрением и внутренним противодействием, но я его озвучу, а после мы уже разберем его, и я объясню, почему все так сложилось, и мы затронем ваш посттравматический синдром. – Ангела снова сделала глубокий вдох, как будто откуда-то прозвучала команда «ныряем», и четко проговорила: – Единственный способ побороть страх – встретиться с ним лицом к лицу, не иначе.

Глава 3

После случившегося Юлия по-прежнему жила в Берлине. Этот город ни в чем не был виноват, но саму квартиру она вынуждена была сменить. С прежней ее слишком многое связывало, сводящее с ума. Чтобы снять новую квартиру, ей пришлось преодолеть трудности. Сложности были связаны в основном с тем, что за время отсутствия Юлии Сенат в Берлине принял решение, касающееся сдаваемого жилья, согласно которому хозяева квартир больше не вправе сдавать жилье за ту стоимость, которую они считают нужной. Отныне законодательно были определены пороги в зависимости от площади квартир, и дороже этих сумм требовать с постояльцев было нельзя. Конечно, владельцы первым же делом побежали в суд – воевать за право сдавать свою же жилую площадь не под диктовку властей, но суды затянулись на годы. Выиграет скорее частный капитал, но до тех пор пока пороги действуют, и владельцы затаились, а квартирки не сдавались. Юлия с трудом находила в интернете объявления о сдаче жилья, звонила на указанные телефоны. И уже при разговоре выяснялось, что цена, указанная в интернете, например, в пятьсот евро, существенно разнится с запрашиваемой ценой арендатора, так как на сайте был указан установленный порог. И даже договорившись на тысячу евро, хозяева в основном просили оплатить залог за три месяца вперед, сумма залога при этом составляла две тысячи пятьсот евро, а вдобавок ежемесячно нужно было оплачивать всевозможные коммунальные платежи, включая лифт, а это еще около двухсот евро. На все аргументы и попытки договориться хотя бы о снижении суммы залога неприветливые берлинцы могли просто клацнуть трубкой, пробормотав что-то непонятное. Вот так девушка из-за глупости властей повстречалась с чудовищной гримасой жадности местных коммерсантов.

Юлия быстро смекнула, по своей работе в кураторстве она вообще знала точно, что иностранцы, в особенности итальянцы, – прирожденные продавцы всего, могут помочь в силу своих возможностей, разумеется. Как говорится, «моя доброта к вам будет безгранична в силу моих возможностей». Однако знакомых итальянцев у Юлии не было.

Их у нее вообще почти не было. И в таком знакомом Берлине тоже не нашлось. Или, скорее, они находились, но совершенно как-то необычно, а потом пугающе исчезали из ее жизни. Люсель, Стефан, Швирш, Эван, Бебель…

Бебель, пожалуй, единственный знакомый ей в этой стране человек, и вроде не присутствующий, но и не исчезавший. Такой, будто был и не был одновременно.

– Точно, Бебель! – воскликнула она вслух, будто выпутавшись наконец-то из захватившей ее паутины воспоминаний, сожалений и глотнув воздух освободившегося пространства.

Звонить ему спустя год. Такому малознакомому человеку, да еще наверняка с ней у него связаны не самые приятные воспоминания. Смятения преследовали ее. Стыд, страх, неловкое чувство собственной навязчивости. Она сто раз в голове прокручивала, представляла, как звонит ему на сотовый, а он берет трубку. А дальше? Что она сказала бы, она не знала. Точнее – знала. Ей нужна квартира. Но не могла же она так скоро перейти к делу. Нужно обязательно представиться, напомнить, откуда она его знает. Однако как только Юлия начинала воспроизводить этот диалог в голове, то понимала, как глупо в этот момент будет выглядеть. Из-за этих мыслей через каждое слово ей хотелось добавлять: «Извините, пожалуйста», и это казалось еще более неуместным. Как будто бы такое чересчур извиняющееся поведение могло навести кого-то на страшные предположения о том, что же такого может запросить собеседник, раз так много и заранее извиняется. Впечатления от такого звонка тоже остались бы не самые лучшие. «С какой стороны ни посмотри, исход один: звонить Бебелю – это ужасно», – каждый раз приходила к выводу девушка, размышляя обо всем этом.

Но когда ежедневное нахождение в квартире, где они были с Эваном, приводило ее к полному отчаянию и животному страху, ей переставало казаться, что Бебель совсем малознакомый – не такой уж и малознакомый. «Позвонить ему – не так уж неуместно. Вполне уместно», – продолжала девушка внутренний диалог с собой.

Она провела очередной день в поисках квартиры. Эта мысль стала навязчивой, но зато уводила от других, более пугающих ее мыслей. Было назначено два просмотра, но ни одно не увенчалось успехом. На первом ей не понравилось само жилье. Неуютно, неаккуратно и даже не прибрано. На второй просмотр она и вовсе не смогла попасть: ей позвонили и сообщили, что постоялец уже найден.

Ее это выматывало: столько сил, и все напрасно. Особенно расстраивало то, что когда она выделяла дни под поиск квартиры, то не занималась работой, а это лишало ее заработка. В общем, день для Юлии можно было считать неудачным. А еще и этот ветер. На улице, когда она ехала домой, поднялся сильный ветер, а у нее из-за этого в последнее время часто появлялись ощущения, которые ранее у себя она не замечала. И вот опять. На улице нарастал шум поднимающегося ветра. Ветер бил по окнам машины. Если бы она была подальше от дома, то обязательно бы остановилась переждать непогоду, но дом был близко, и ей хотелось скорее оказаться в безопасности, подальше от шума листьев. Страх девушки заключался не в урагане или стихии, а именно в шуме листвы. Даже если бы пошел дождь, ей бы сразу же стало легче. Но когда был слышен именно шум листьев, в желудке словно начинало вертеться что-то большое и холодное. К горлу подступала тошнота, тело слабело, прошибал холодный пот, и из-за этого она часто начинала плакать. Защиты от состояния беспомощности не было. Этот страх пришел после того, как в ее доме появился Эван. За окном как раз был сильный ветер, и, когда в доме погас свет, она решила, что это могло случиться из-за ветра, и так Эван попал к ней в дом. Юлию мучала не сила природы, а событие, которое сопровождалось тем же ощущением, что она испытывала в тот день, со злым умыслом. Странное чувство, когда опасность уже позади, но существует что-то, что тебя постоянно возвращает в то же самое состояние. Ветер как будто напоминал о том, что есть вещи, которые нельзя ни вспомнить, ни полностью забыть.

Она доехала до дома. Остановилась, но подняться наверх не решалась, словно боясь, что в подъезде может быть он. Оставаться в машине тоже было страшно. В этот момент она поняла, что для нее не существует безопасного места. Вместе с этим осознанием картинка сменилась, и ощущения тоже. Все стало деперсонализировано, окна машины перестали быть ограждениями, от настоящего ее отделяло нечто другое – ощущение уязвимости, жуткий страх. Но отчего так, понять Юлия не могла, помогало ей лишь знание того, что это не первая ее атака. Она словно не только морально, но и физически взяла себя в руки. Взвалила этот груз собственного тела и понесла его в дом, проживая и этот момент жизни тоже. Идти было тяжело: ноги словно ватные, звуки были то утрированы, то затихали. Каждый шаг давался с трудом, но вот она уже в квартире. Не разуваясь, пошла к своему свету, который мог развеять эту тьму. Коллаж на стене был увешан фотографиями, картинками, короткими записями, сделанными то на салфетках, то на обрывках бумаги, и среди этого она нашла глазами две газетные статьи: одна была аккуратно вырезана, а вторая из-за своего неровного края скорее походила на вырванную.

И заголовки: «Эвана Кенига посадили в тюрьму на пожизненный срок» и «Давно доказано, что сбежать из берлинской тюрьмы Тегель невозможно». Пару минут она стояла перед коллажем, осмысляя прочитанное, – и шум ветра в голове прекратился, а ноги обрели былую твердость.

Глава 4

Юлия взяла в руки телефон.

Нашла в нем список контактов, нажала на знакомый ярлык с экрана мобильного устройства, много раз проведя пальцем по сенсорному экрану, пропуская, словно нарочно, нужного адресата. Снова и снова, до тех пор пока список сменяющихся имен перестал мелькать и она пальцем поймала нужный ей.

Три длинных гудка, и на том конце невидимого шнура наконец-то ответили.

– Салют, – послышалось короткое приветствие, на фоне которого раздавался шум, походящий на разговоры людей, в момент ответа нарастающий, но вскоре почти затихший.

– Здравствуйте, я фотограф, куратор… – не успела договорить Юлия, как ее прервали.

– Да, да, хорошо, что вы позвонили. Завтра ровно в десять, – речь была обрывиста, между словами почти не делалось пауз, и как только появился малейший промежуток, в который, показалось Юлии, она могла бы продолжить свою прерванную речь, тут же последовало: – Пардон, мадам. Прощаюсь, захожу в вагон. До завтра. Адрес пришлю в СМС.

Девушка в недоумении посмотрела на экран своего затихшего телефона.

Не дав Юлии окончательно прийти в себя, телефон снова завибрировал, а на экране загорелся значок об одном непрочитанном сообщении.

«Берлинская галерея на улице Альте-Якобштрассе».

Юлия знала это место в районе Кройцберг, оно находилось недалеко от берлинского Еврейского музея.

Выйдя на станции метро «Кохштрассе», пройдя мимо небольшой будочки «Чекпоинт Чарли», символа свободы Берлина по Фридрихштрассе, и обогнув пару кварталов, девушка увидела привлекающие внимание желтые плитки с буквами. Они как раз располагались перед самым входом в то место, которое ей было нужно. Галерея была ей знакома: она уже посещала ее ранее. Минималистичное здание из стекла и бетона, со скрещенными лестницами, ведущими на второй этаж и соединяющими выставочные залы. Работы актуальных художников, графика, скульптуры, архитектурные модели и фотографии. По правде сказать, после одного посещения это место показалось ей ничем не примечательным, даже скучным, за исключением нескольких фишек в виде больших букв на плитках, которые смотрелись эффектно, из-за чего все хотели с ними сфотографироваться, и интерактивных инсталляций, находящихся внутри галереи, но их было не очень много. Юлия знала и более интересные места в городе среди галерей.