Моя прекрасная жизнь

На фото: семья Храповых. Примерно 1918 год.

В 1924 году Михаил Ксенофонтович пишет: «из автобиографии и сообщения 20-летнего служебного стажа моего видно, что знания мои, как специалиста землемера, лесовода, должны и впредь использованы по управлению государственными земельными имуществами, или по землеустройству, или по управлению лесами, или в лесной промышленности по лесным заготовкам».

Его и использовали, как умного, грамотного, честного и порядочного специалиста, пока не пришёл страшный 1937 год...

На фото: На фото: Михаил Ксенофонтович и Павел Ксенофонтович 1934 год.

Арест

Долгое время родные мои считали, что мой прадед, Храпов Михаил Ксенофонтович, умер в 1939 году в Новосибирске, в тюрьме. Носили передачи в тюрьму, и у них эти передачи принимали! Когда же смогли увидеть его дело, то оказалось, что погиб он гораздо раньше. Я плакала навзрыд, держа в руках справку, на которой значилось: расстрелян 7 сентября 1937 года. Был ему в ту пору всего пятьдесят один год...

24 июня 1937 года было заведено дело, по которому мой прадед, Михаил Ксенофонтович Храпов, был арестован в Новосибирске. Предъявили обвинение: «Изобличается в том, что, работая в тресте «Новосиблес» в качестве старшего экономиста, является активным участником контрреволюционной троцкистской диверсионной организации, существовавшей в лесной промышленности Запсибкрая».

Он якобы вербовал новых участников, проводил активную подрывную диверсионную работу по планированию, учёту, лесозаготовке, лесовывозке и сплаву По решению следствия всё имущество прадеда должны были конфисковать, а самого, в числе прочих, расстрелять.

В 1956 году, 22 мая, другие люди, прочитав сии обвинения, вынесли свой вердикт, что обвинение основано на сфальсифицированных материалах.

Писали: «Порочны доказательства виновности и остальных осужденных.». Например, «осужденный Мурзинцев признал себя виновным в диверсии. По его словам, он взорвал плотину на реке Верхний Сузун, применив в этих целях аммонал.

Дополнительной проверкой установлено, что плотина на реке Верхний Сузун не только не подрывалась с применением взрывчатки, но и не разрушалась вообще».

Был сделан вывод о том, что следствие было проведено с грубым нарушением закона. Из двадцати осужденных было расстреляно девять человек. Пять человек получили срок – 10 лет лишения свободы, шесть человек – восемь лет.

Когда в пятидесятых годах проводилась проверка по этому делу, некоторые выжившие были «передопрошены». Они показали, что показания из них выбивались разными способами. Одного из них, перед подписанием признания, пять суток лишали сна, содержали в карцере, другого заставляли часами стоять лицом к стене, по его словам – «до изнурения», третий показал, что протокол с признанием был составлен заранее и следователь принудил подписать его.

Военный трибунал, руководствуясь Указом Президиума Верховного Совета СССР от 19 сентября 1955 года определил: протест удовлетворить. Постановление тройки УНКВД по Западно-Сибирскому краю в отношении (идёт список 20 человек, Михаил Ксенофонтович Храпов – под вторым номером) отменить, а дело по их обвинению прекратить в уголовном порядке по п.5 ст.4 УПК РСФСР за отсутствием состава преступления в действиях осужденных.

По словам Ольги Александровны Пушкарёвой, внучки Михаила Ксенофонтовича, Августа Васильевна, вплоть до своей кончины, жила у них в семье. Она до конца жизни ждала своего Мишеньку, хранила для него запас нижнего белья.

Семейная жизнь Павла

Павел Ксенофонтович Храпов с первой женой, Софьей Трофимовной Лагуновой, прожил три года и она умерла. (примерно 1936).

Женился на Евдокии Павловне Маменко. Все фотографии Храповых мне передала их дочь, Самодеева (Храпова) Екатерина Павловна, которая родилась 7 декабря 1941 года. У Екатерины двое детей, Алексей и Дмитрий, внучка Анна Алексеевна Самодеева. Павел Ксенофонтович умер в 1951 году.

Брат Василий

Осталось немного рассказать о судьбе третьего брата, Василия Ксенофонтовича.

На фото: Василий Ксенофонтович Храпов с женой Агнией. 1910 г.

На 1914 г. он — помощник присяжного поверенного в г. Томске. Прапорщик запаса, в Первую мировую войну призван в 41-й Сибирский стрелк. полк. В ноябре 1914 г. ранен, находился на излечении в Москве. Награждён орденом Св. Анны 4-й ст. с надп. «За храбрость» (1915 г.). В 1937 г. проживал в Смоленске, работал в в областном дорожном транспортном отделе плановиком-экономистом.

Брат Александр

Мало известно и о судьбе сводного брата, Александра Ксенофонтовича Храпова. Он покоится на Сербском кладбище близ Сан-Франциско.

Александр Ксенофонтович Храпов — участник Белого движения в России. Был кадетом. На 1913 г. помощником разъездного чиновника Иркутско-Читинской линии X отдела первозки почт по железным дорогам. Эмигрировал в США. Умер в 1950 г. в Сан-Франциско. Жена — Зинаида Иннокентьевна Храпова (1893-1952 там же). Была в белых войсках Восточного фронта до эвакуации Приморья. В конце 1922 — начале 1923 в составе Смешанной береговой группы в Гензане (Корея), в начале 1923 года убыла в Шанхай.

Дети: 1. Евгений 1913, он же Храпов-Бьюик Евгений Александрович, родился в 1913, в эмиграции в США. Жена Мария Стефановна (ур. Задорожная); Кадет Сибирского кадетского корпуса. Умер 15 феваля 1994 в Сан-Франциско.

2.Храпов Николай A., родился 1915. В эмиграции в США. Умер 2000 в Сан-Франциско.

3.Аркадий 1917 года рождения.

Дедушка и бабушка Храповы Семья Храповых

Мой дед, Павел Михайлович Храпов, родился 29 октября 1908 года в Барнауле, учился в реальном училище, потом в техникуме. Умер 15 мая 1972 года, когда гостил у дочери Ольги в Алма-Ате, от кровоизлияния в мозг. Там и похоронен.

Поженились Павел Михайлович Храпов и Елена Ивановна Шумихина примерно в 1929 году. Первой родилась Зоя, в Новосибирске, (23.06.1932—11.10.2008 г). Из Новосибирска Павла Михайловича направили на работу в Быстрый Исток Алтайского края. Михаил (мой отец) родился там 14 февраля 1934 года.

Вернулись в Новосибирск, 24 мая 1937 года родилась Августа Павловна (Гутя), моя тётя. Проживала молодая семья Павла и Елены в Новосибирске, в доме Храповых Михаила Ксенофонтовича и Августы Васильевны. По словам родных, Зою и Мишу в детстве крестили в православной церкви, и Миша, папа мой, знал наизусть молитву «Отче наш».

Побег на Север

Когда в 1937 году арестовали отца, Павел Михайлович возмущался, протестовал, рассказывал всем об аресте. И нашлись добрые люди, посоветовали срочно уехать из Новосибирска, чтобы вслед за отцом не попасть во «враги народа», спасти себя и семью.

Павел Михайлович должен был сдавать выпускной экзамен. А он забрал семью, уплыл на пароходе по реке Оби на Север. Бабушка на дорогу яичек наварила, рассовала по карманам.

На фото: Зоя и Миша (мой отец).

По дороге потерялись документы. Пришлось восстанавливать. В селе Колпашево Тюменской области Павел и Елена устроились на работу. Зое, как старшая, водилась с Мишей и совсем крошечной Гутей. Расстилали одеяло на полу и на нём возились весь день.

Рассказ Августы Павловны Храповой о своём отце в годы войны: «Перед войной папу направили в деревню, председателем колхоза. Нашу семью заселили в большой добротный дом. Занесли узлы с вещами.

У мамы было богатое приданое, постельное бельё с отделкой кружевами, наволочки, расшитые вышивкой, большие двухметровые полотенца с вышивкой и кружевами. Нижние мужские рубашки в полосочку. Мама говорила, что они остались от брата. Полотенца расшивали цветами и птицами мамины сёстры. А ещё была очень красивая мамина комбинация, грудь и низ были украшены вышивкой Ришелье, в виде цветов и узоров. Мы с сестрой Зоей очень любили наряжаться в эту комбинацию, в кружевные вещи и играли в барышень. Мама эту комбинацию надевала только в праздники.

Я была младшенькая, меня любили и жалели. Правда я чувствовала, что с моим рождением в семье связывают череду неприятностей. Когда я родилась, арестовали деда, нам пришлось скитаться.

В большом доме нам пожить не удалось. Кто-то побил стёкла, застеклить было нечем. Брат Миша предложил натянуть на окна полотенца. В оконных проёмах красовались разноцветные птицы и цветы, было красиво.

Наступали холода. Папа и мама были городскими жителями и обустроить быт не могли. Папа нашёл другой дом и мы перекочевали. Переносили вещи вечером, а утром решили забрать полотенца, но их уже в окнах не было.

Однажды папа пришёл с работы и сказал, что его забирают на фронт. В доме стало тревожно и шумно. Собрали прощальное застолье. Сдвинули столы к кровати, поставили стулья и табуретки. Пришло много народа. Я сидела на кровати. На стол поставили большие зелёные бутылки. Мама с папой раньше покупали такие бутылки, в них был клюквенно-брусничный морс. Он был сладкий и мы его любили. Но в этот раз разливали содержимое бутылок по стаканам взрослым. По цвету это был морс. Я заплакала и попросила мне налить. Папа, чтобы успокоить меня, налил мне примерно с ложку. Я глотнула, дыхание у меня перехватило и я упала в обморок. Хорошо, что была на кровати. Проснулась утром, папы дома уже не было...»

Выживание

Рассказ Августы Павловны: «...Мне было пять лет, я простыла и заболела. Мама работала, папы где-то не было. Брат Миша и сестра Зоя наверное, как всегда, искали, чем топить печь. Я почти всё время была одна. Часто впадала в забытьё. Как-то очнулась от шума, кто-то громко разговаривал. По говору поняла, что к маме зашла соседка. Я прислушалась. Соседка говорила маме: «Ты эту не корми, она всё равно помрёт, так других детей побереги, им больше достанется...». Но я выжила.

Семья переезжала много раз, и везде было трудно. В годы Отечественной войны мать работала в школе, отца то забирали на фронт, то возвращали, он работал на железной дороге.

Павел Михайлович был землеустроителем, занимался топографическими работами, делал карты местности, съёмки, для строительства ветки железной дороги через реку Обь. Дома появлялся редко, привозил какие-то продукты».

Про эти карты местности мой отец рассказывал, что у деда однажды несколько карт пропало. А потом увидел соседку в новой светлой блузе. На краю блузы красовался краешек несмываемой печати, что ставили на карты. Так и стало понятно: карты украла, отмочила, чтобы бумага отстала, и из красивой и прочной светлой ткани сшила блузку себе.

По рассказам Августы Павловны, все пережили очень трудное и страшное время, когда мать, Елена Ивановна, забеременев Олей, вынуждена была лечь в больницу в другом селе. Она наняла женщину, чтобы та присматривала за детьми. Но нянька сбежала, захватив продукты. Зое было десять лет, Мише – восемь лет, Гуте – пять, и дети выживали одни почти четыре месяца!

Зоя, как старшая, ходила в магазин за хлебом и не раз падала в длиннющих очередях в голодные обмороки. Очереди были за хлебом по карточкам. Карточки выдавали на почтовых бланках, были талончики на каждый день. Продавщица вырезала талон, наклеивала себе в тетрадь. Получали за маму, за отца, на детей – выходила булка хлеба и, иногда, маленький довесочек.

Миша с маленькой Гутей ходил на берег реки Кеть. Добывали яйца ласточек-береговушек. Гутя держала за ноги, а он доставал яйца из норок. Часто дети собирались в большие компании, ватагой бродили по лесу, искали, что бы поесть. Дети постарше знали, какие растения съедобные, а какие – нет. Ели корни, листики, почки, сладкие молодые стебли. Они, вырастая, становились трубчатыми, жёсткими, негодными в пищу. А пока не выросли, были сочными, толстыми. Миша всегда носил с собою ножичек, им и срубал растения. Ели хвощ полевой, копали луковицы саранок, на поле собирали колоски пшеницы. Жевали зёрна, обсасывали, а потом выплёвывали жёсткую ость, кожуру.

Августа Павловна вспоминала: «Однажды, осенью уже, вернулся отец. Я лежала на крыльце, смотрела на облака в небе. Дверь была нараспашку. Появился он, чёрный, обросший, бородатый. Я не узнала его, испугалась, и от испуга не было сил убежать. А он позвал её:

– Гутенька, это я, твой папа!

Узнала его по голосу. Спросил:

– Как вы тут?

Достал рюкзак и вытряхнул в таз пять убитых уток:

– Ощипайте и варите!

Взял мешочек поменьше и высыпал кедровые орехи.

– Папа, не уходи!

– Нельзя, надо идти! Все живы?

И ушёлПришла Зоя.

– Откуда утки?

– Папа приходил.

Начали щёлкать орехи, но Зоя велела теребить уток.

– Теребите все перья.

Начали теребить. Брюшко чистилось легко, а вот перья на спинке сидели крепко. Я начала кукситься. Но Зоя сказала строго:

– Кто не работает, тот не ест.

Я, в тусклом свете коптилки, сражалась с уткой, да так и, не дочистив, уснула. Проснулась ночью на кровати, в доме – небывалый аромат. Сестра с братом протопили печку, сварили утку и сидели, ели.

– Ой, как вкусно пахнет! – воскликнула я, и, отвернувшись к стенке, горько заплакала. Они заслужили суп с уткой, а она не дотерпела, не дочистила свою Значит, еду не заслужила.

– Ладно, иди, ешь! – сказала сестра».

Елена Ивановна родила Олю 4 сентября 1942 года в селе Белый Яр Тюменской области. Но в больницу её отправили заранее. Родила, и жила более двух месяцев на съёмной квартире. Каждый день ходила, с грудным ребёнком на руках, на пристань. Пароходы, в связи с военным положением, были перегружены, пассажиров не брали. Она просилась, плакала, говорила, что дети остались одни. Вернулась домой она поздней осенью, на последнем, перед ледоставом, катере.

В школу дети почти не ходили, нечего было надеть. А желание получить образование у них было большое. В школе не раз падали в голодные обмороки, но учились, как могли.

Когда родилась самая младшая сестра, Люба (18 мая 1946 года в селе Кожевниково Томской области), Гутя её три года с рук не спускала, в школу не ходила. Потому что квартира была холодной, пол ледяной.

После войны

Павел Михайлович мотался из одной командировки в другую. Он, памятуя о судьбе своего отца, не смел отказаться, и, доказывая лояльность к советской власти, принимал любое назначение.

Приезжая на новое место работы, первым делом шёл отмечаться в милицию. Работал то председателем колхоза, то агрономом...

После войны завели корову. Отец заставлял поить корову три раза в день, чтобы больше молока было. Миша ходил поить корову из проруби на речку в единственных валенках, с дырой на пятке. Подшивать валенки он тогда не умел, запихивал в валенок сено, оно торчало из дырки. Корова подкрадывалась сзади и зубами выдёргивала этот клочок, и домой он скакал по сугробам, как заяц. Зато подрос – научился валенки подшивать. Нужда много чему выучила.

Миша подростком нещадно прогуливал уроки, охотился на уток, приносил их мешками, на зайцев, рыбачил и кормил всю семью. Зое тоже приходилось несладко. На руках были младшие сёстры. Воду приходилось носить на коромысле, стирать на руках. У неё с детства были простужены ноги. Люба с детства страдала рахитом.

Рассказывали, что Павел Михайлович, уходил из семьи, жил с какой-то женщиной, что работала на переработке молока, «стояла у рожка со сливками, не голодала». Он всё-таки вернулся в семью, но поступка его дети долго не могли простить.

Как дед правду искал

Есть воспоминания родных, как однажды мой дед, Павел Михайлович Храпов, правду искал.

Семья тогда жила в селе Мужи, Шурышкарского района Ямало-Ненецкого автономного округа Тюменской области. Трудился он в управлении сельского хозяйства.

Послали инспектировать оленьи стада. Проверить и привезти отчёт. На то, чтобы найти, проверить уходило всё лето. Поехал не первый раз. Всё сделал, а одно стадо не нашёл. Отправился по следам, спрашивал в чумах-ярангах, выспросил, когда стадо проходило, куда, записал. Выяснил, что одно стадо угнали к железной дороге.

Там поговорил с людьми, рассказали, что была большая бойня. Туши мяса, много мяса продали на железную дорогу, для ресторанов, погрузили и увезли. Всё записал, собрал пояснения. Главное выяснил, что это провернул главный зоотехник из Мужей. Подобные аферы он проворачивал не первый раз, зарабатывал большие деньги.

Ему, конечно, доложили, что приехал инспектор, ищет, выспрашивает. Он встретился с Павлом Михайловичем:

— Что, скажешь об этом?

— Скажу, как есть. Куда делось стадо?

— Да это было при мне, ветеринарный врач велел уничтожить больных животных. Убили, закопали.

— А где они?

— Волки раскопали и съели. Никакого мяса не продавали.

Павел Михайлович отправился в это место, где «волки раскопали и съели», чтобы там отметки сделать. Шёл пешком. И его кто-то выследил и ударил по голове.

Лежал он без сознания сутки-двое. Очнулся – голова шумит, кровь на одежде. Понял, что пролежал долго. Полз, нашёл озеро, напился, отдохнул. Едва поднялся, добрался до села, его отвезли, едва живой добрался домой. В больнице сказали: закрытая черепно-мозговая травма, череп не проломлен.

Жена зоотехника в ту пору ходила в норковой шубе, богатство так и бросалось в глаза. Зоотехник же нанял адвокатов. Откупился, справки собирал, экспертизы проводили, сжёг трупы животных или нет.

Но Павел Михайлович дело это всё-таки раскрутил, судили зоотехника, сколько-то отсидел, выплачивал государству ущерб, уехал. Отец честным был, узнал – не мог молчать.

Позже рассказывали, что семья зоотехника обеднела. Но и Павлу Михайловичу досталось, свои люди были в руководстве, отомстили. Против него по всем пунктам написали резолюции – отказать в командировочных, пусть вернёт выданные деньги, так как цели не достиг, стадо не нашёл, прогулял. У него уже в ту пору был инфаркт, знали, что болен, что семья большая, и всё-таки – «отказать в командировочных».

Дети выросли

Зоя училась в Ленинграде, Гутя в Салехарде, в пединституте, позже тоже к Зое приехала, её взяли сразу на четвёртый курс. Гутя, по распределению, устроилась жить и работать в Эстонии, и с парнем дружила, глядишь бы и замуж вышла. Но приехала за нею мать с Любой, следом отец, и все они поселились в её крошечной квартирке. А потом начали уговаривать вернуться. Мол, поедем в Томскую область, в места её детства... Уговорили. Приехали в Мужи, и о переезде больше разговоров не было.

Михаил учился в Салехардском олентехникуме. Потом служил в Белоруссии, был танкистом. Из армии, когда был командиром танка, по третьему году, каждый месяц отчислял пятьдесят рублей. Отправлял матери, в надежде, что она сохранит. Ему нужно было вернуться в техникум.

Вернулся, а денег нет. Мама его потратила всё на младших детей. Очень был расстроен и раздосадован, но делать нечего. Устроился работать к бурильщикам.

Зоя вышла замуж за ленинградца Рудольфа Владимировича Балакшина, а его после окончания учёбы отправили геологом в Читу, квартиру дали. Зоя поехала с ним. Следом — Люба, за нею Гутя, далее, как ниточка за иголочкой, все остальные. Но перед этим Михаил, папа мой, женился.

На фото: Ольга Рослова(Храпова), бабушка Елена Ивановна, Люба Храпова.

Сатюковы

На фото: Зиновий Евстигнеевич и Евдокия Ильинична Сатюковы.

Отец моей мамы (дедушка мой), Сатюков Зиновий Евстигнеевич, 1909 года рождения, до войны работал заведующим столовой в Коммуне.

Был осуждён, попал в тюрьму, оттуда был взят на фронт, воевал в штрафбате. Был демобилизован в январе 1942 года по ранению. Пришёл домой, прожил до конца марта 1942 года и умер. Он не увидел последнюю свою дочь, Нину, маму мою, которая родилась 23 ноября 1942 года.

На фото: Зиновий Евстигнеевич Сатюков

Жили Зиновий Евстигнеевич с женой Евдокией Ильиничной в деревне Сатюки Бельского района Кировской области, в крестьянской семье.

О деревеньке этой в интернете прочла следующее: «Деревня Сатюки находилась около реки Суны в Фаленском районе, в двух километрах от деревни Филейка. Проживало в Сатюках около 400 человек. Деревня состояла из 60 домов. Существовала легенда, что в ту местность приехали два брата Сатюковы, и стали там жить вдвоём. К ним приходили ещё люди и селились рядом. Так возникла деревня Сатюки. В ней проживали одни Сатюковы, кроме двух семей, Лимоновых и Катаевых.

Местность была равнинная, за километр от деревни протекала река Суна. Дворы размещались с двух сторон от дороги, которая в деревне была ровной. Трактористы называли эту деревню «второй Москвой». В смысле, дорога ровная, как в городе. В двух километрах от деревни был колхоз «Новый путь». Где произошло слияние таких деревень, как Малые Катаи, Большие Катаи, Шлепы, Тарасы, Кочуганы, Сергачи, Пушкинцы, Пьянки.

Жители деревни были колхозниками. Работали на поле, стряпали на дворе, по праздникам пели песни, выступали и даже ставили концерты. Дети помогали родителям, ходили в школу. Школа была не в деревне, а в колхозе. В деревне было построено двухэтажное здание – Дом культуры и контора. Это здание было гордостью деревни».

В семье Сатюковых было девять детей, но выжили только четверо: Михаил, Геннадий, Анна и Нина. Сатюкова Евдокия Ильинична после рождения Нины, мамы моей, заболела. Была на операции в Кирове, по поводу язвы желудка. Необходимо было хорошее питание. А где оно во время войны? Она умерла в марте 1944 года. Маленькой Нине было два годика.

Мама рассказывала, что хорошо запомнила этот день. В правом углу дома стояли лавка и большой стол. На столе лежала её мать. Потом её вынесли на улицу, а Нина стояла на окне, и кричала, плакала, но её не взяли с собой. На улице выпал небольшой снег. А в доме – одни рамы, был март...

Старший брат, Михаил Зиновьевич Сатюков был болен, помногу месяцев лежал в больнице в Кирове. Признали у него туберкулёз костей. Он умер в 1952 году. Мама, хотя и смутно, помнила, как они с ним пахали какое-то поле. Было уже холодно, у неё страшно мёрзли ноги, и она грела их о бока лошади, на которой сидела верхом. А брат шёл рядом с лошадью.

Миша учил её играть на балалайке, выучил с нею песню «Степь, да степь кругом». Он привязал к полатям качели, и Нина, раскачиваясь, на всю избу, во всё горло пела эту «Степь». Когда брат умер, ей с оказией прислали его вещи. Были там валенки. Огромные, но очень тёплые.

Сестре, Анне Зиновьевне Зверевой (Сатюковой) (15.08. 1931 —05.02.1974), после смерти матери было 13 лет, она уже два года работала в колхозе наравне со взрослыми. Приходила домой поздно, усталая. Ела несолёную картошку и обижалась на бабушку. Бабушке, отцовой матери, Соломиде Фёдоровне, было 73 года. Бабушка любила только тех внуков, что походили на её сына. А таковыми были Нина и Михаил. Оба черноглазые и черноволосые, тогда как Анюта и Гена – голубоглазые, в мать.

Анна вышла замуж за Павла Зверева, родила дочь Светлану. Геннадий Зиновьевич Сатюков, примерно 1934 года рождения, учился в Пермском авиаучилище, был техником-авиатором. Мама вспоминала, что брата Геннадия родственники увезли в Пермь. Слышала, что он там, подростком, чуть было не угодил в тюрьму, но как-то обошлось, и он был призван в армию. Служил в Эстонии. Оттуда и пришла к ней первая весточка, письмо с фотографиями. Она училась тогда в четвёртом классе. Геннадий позже разыскал младшую сестру, встретились они 5 сентября 1960 года, но общались мало.

Далее мама о своей жизни будет рассказывать сама.

Гроза

«Маленькая, я ужасно боялась грозы, — писала она в дневнике, — как только гремел гром, мчалась в дом и залазила под корыто. Там, под корытом, и находила меня бабушка, если гроза проходила, а меня всё ещё нигде не было. Она же грела мне мои вечно холодные ноги.