Моя прекрасная жизнь

Алыгджер

Летом 1968 года, когда мне почти исполнилось пять лет, семья собралась и переехала в удивительное место. Отец окончил институт, и его назначили директором школы в село Алыгджер Нижнеудинского района Иркутской области.

Без сомнения, жизнь в таёжном горном селе, куда только на самолёте-вертолёте можно было добраться, стала самым интересным, сказочным периодом в моей жизни. У меня есть отдельная небольшая повесть об Алыгджере. Поставлю её тут, и дополню тем, что осталось «за кадром».

В этот день тофалары (тофы — северная народность) с раннего утра сидят в аэропорту. Ждут самолёт с ценным грузом – водкой. Тофы смотрят на вершины гор, щуря и без того узкие глаза.

Горы далеко, но высокие. Кажется, что они со всех сторон обступают маленький аэродром. Взгляды скользят по сизой щетине лесов, мшисто-серым скалам и упираются в голубое небо. Вот-вот появится серебристый крестик и послышится долгожданный рокот

Выходит начальник аэропорта, толстый русский мужчина. Обводит взглядом лётное поле в пучках жухлой травы, длинную изгородь из березовых жердей, красно-белые флажки, мужиков, сидящих на бревнышке у изгороди Тофы нервно ёжатся. Ничего не говорит, уходит к себе.

У него в аэропорту свой кабинет, с полированным столом и мягким креслом, картой на стене. В зале ожидания, уютном и теплом, стоят разлапистые листья в кадках. Там на скамейках маются один-два пассажира. Можно было бы зайти, посидеть, но боязно – вдруг начальник заругается. Были бы они пассажиры – другое дело. Тогда все законно: билет, чистая одежда, сумка или рюкзак. Сразу видно – человек в город собрался

Когда прилетит этот самолёт! Вон и подвода готова, стоит неподалёку. Конь уже привык, не пугается рева приземляющегося чудища.

А как выгрузят ящики, мужики, держась руками за края подводы, проводят долгожданный груз до магазина. Вечером село будет пьяным. Праздник.

Тофы давно живут в бревенчатых домах. Но почти в каждом дворе стоит чум. Жерди, покрытые оленьими шкурами. На земляной пол брошен какой-нибудь ковёр. Ковры здесь не для того, чтобы на стенках висеть. Дома обстановка не богаче. Тряпьё на кроватях, кое-какая посуда на столе. Ребятишкам из бедных семей, а таких большинство, перед школой от комитета выдадут одежду, и остригут каждого школьника наголо.

В селе своя пекарня и «электростанция», то есть движок. Свет, жёлтый, мигающий, горит до двенадцати ночи. Потом его отключают. По ухабистым улицам ездит, громко рявкая, гусеничный трактор. Маленькой я ужасно его боялась. Пряталась под столом на кухне, пока не проедет мимо. Связь жителей с внешним миром – самолёт. Небольшой, пассажиров на восемь, не считая пилотов.

Мы с мамой летали как-то в больницу, в Нижнеудинск. Сначала было тревожно, но интересно. За круглым окошком качались лесистые кромки гор. Потом началась тряска, стало не до зрелищ за окошком. Нам дали зеленые бумажные пакеты. Мне казалось, что у них и запах такой: чтобы поскорее вырвало. Потом увидела такие же пакеты в магазине и удивилась: тут-то они зачем? Чтобы покупателей тошнило?

Было мне пять лет. У родителей – работа, таинственные партсобрания. Они ушли зимним вечером, мы остались вдвоём с сестрёнкой. На печке – кастрюля с картошкой. Накануне на плите кипятилось молоко, убежало, столько было дыма, охов и ахов! И вдруг вода в кастрюле начала кипеть и плескать, с шипением, на плиту!

Я – в панике! Забралась на ящик с бельём, открыла форточку и начала орать в темноту:

– Мама! Ки-пит!

Здание сельсовета – в конце улицы. Кто-то услышал, сказал родителям. Когда мама ворвалась в дом:

— Что, где горит? – соседка уже отодвинула злополучную картошку на край плиты.

Моя кроватка, железная, выкрашенная голубой краской, стояла в проходной комнате. Ночью открывала глаза и видела, что вверху, над шифоньером, горят два глаза. Яркими звёздочками, немигающе. Особенно ярко они смотрели в лунную ночь. Я боялась и пряталась с головой под одеяло.

Утром я забывала про ночные страхи. Ночью снова чудище-страшилище глазело на меня.

Но однажды я вспомнило о нём днём! И храбро пошла посмотреть, нет ли кого-то на шифоньере? И увидела! Там был чемодан с двумя блестящими замками! Так вот кто меня пугал ночью.

Теперь, просыпаясь, я напоминала себе, что это всего-навсего чемодан блестит замочками, но всё равно было неуютно.

В общей сложности прожили мы в Алыгджере три года. В первый год мы с сестрёнкой обследовали ближайшие окрестности.

В первую очередь обнаружили склад досок, которые сложили для просушки в виде огромной решётки, и мы с сестрой забирались в квадратные «колодцы». Они пахли сосной. Таинственное, опасное и интересное место для игр.

Потом мы бродили по полуразрушенному бараку, доски пружинили под ногами.

Летом мама увозила нас с сестрой в детский садик на велосипеде. Меня пристраивала на багажник, постелив, для мягкости, сложенную в несколько раз ткань. Лену усаживала на рамку, привязав свёрнутое в рулон одеяльце. Зимой возила на санках.

Утром воспитательницы, не обращая внимания на нас, малышню, делали себе причёски перед зеркалом, начёсывая волосы в пышные шары. Мы глазели заворожённо.

Я ненавидела суп из рыбных консервов, называла его «суп из щуки». Как только меня не заставляли его съесть, я сидела с зажатым ртом. Все дети давно играли, а я одна сидела на стульчике, перед остывшим ненавистным супом и не притрагивалась к ложке.

Что только не делали – и ругали, и уговаривали, и принимали в «Общество чистых тарелок», как завещал дедушка Ленин, ничего не помогало, я не ела то, что не нравилось, и меня оставили в покое.

Дедушку Ленина все любили, потому что рассказы о нём были сказкой. Воодушевлённо пели: «Утром в наше окно. Входит солнечный свет, жарко льются лучи на знакомый портрет». Скорее всего, эту песенку мы исполняли в школе. А в садике, вот это точно помню, наряжались в сарафаны, завязывали платочки и дружно запевали, притопывая и прихлопывая:

Мы – веселые матрешки. Ладушки, ладушки! На ногах у нас сапожки. Ладушки, ладушки!

Перед обеденным сном мы должны были обязательно помыть ноги. Нянечка ставила таз с прохладной водой. Мы развешивали одежду на стульчики, шли в трусиках и маечках, ступали ногами в этот таз, потом на полотенце, и бежали к железным кроваткам с матрасами, одеяльцами, подушками. Спать не хотелось, но лежали смирно. Я потихоньку разглядывала всё вокруг, но глазу не за что было зацепиться – белёные стены, спинки кроваток. Сестра Лена была в соседней группе. Туда не пускали, и я скучала по ней.

Родителям иногда нужно было улетать в город, или какие-то другие у них были дела, и нас с сестрёнкой оставляли ночевать в детском саду. Сестра Лена боялась, ночью приходила ко мне в группу, и мы были вместе. Я тоже спала тревожно, хотя в игровой комнате, по совместительству столовой, горел свет. На стенах нависали огромные тени. Грустно вспоминать про эти ночёвки.

Ещё я помню любимый сарафанчик, который сшила мама, и в нём я ходила в сад. Он был чёрный, с кармашком впереди, из него росли цветы из ткани и вышитые стебельки. Особенно мне нравился голубой колокольчик. А в кармане была половинка белой таблетки, мама дала выпить, если будет болеть голова. Я не выпила, и таблетка долго жила в кармашке.

В детском саду обитала черепаха, зимой уползала за печку и впадала в спячку, до весны.

Все ребята купались летом в ручейке, рядом со старой баней. Нас, малышню, старшие пугали конским волосом, но мы, поборов страх, снова лезли в воду.

Моя ровесница, Маринка Шибкеева, водилась с младшим братом. Усаживала его, голозадого, на траву и полоскала рядом с купальщиками очередные штанишки. Она повсюду таскала брата с собой, и нами это воспринималось как само собой разумеющееся.

Мальчишки постарше баловались с ванной, опрокидывая её над головой вверх дном. Во время этих забав сестрёнка моя, Лена, чуть было не утонула. Мальчишки её вытащили, привели в чувство и наказали не говорить маме. Самостоятельные были дети, что и говорить.

А за селом, вдоль тёмной таёжной стены, катила волны студёная, широкая Уда. Река горная, коварная, каменистая. Взрослые ездили на ней на моторках. Мы любили лазить по этим звонким, тёплым лодкам, лежащим на берегу. Повсюду валялись причудливые коряги. Фотография сохранилась: сидят на такой коряге две детсадовские воспитательницы, моя и сестры Лены. До драки доходило, когда мы выясняли, чья воспитательница лучше. Если честно, что я до сих пор уверена, что моя красивее.

Зимой наш детский сад водили гулять на речку. Мы робели: под ногами несколькометровая прозрачная жуть. А если лечь на живот и всмотреться в глубину, то уже не страшно. Стукнешь камнем по льду – и в нем замирают разноцветные вспышки.

Берег был усыпан крупной галькой. Мы стучали камнем о камень, «добывали искры», а потом нюхали – камни после ударов пахли дымком. Мы эти камни умудрялись приносить и в садик, стучали потом за огромной печью-голландкой.

Вдоль берега тянулась высокая насыпь. Зимой на этой насыпи заливали «катушки», каталось все детское население. Причём обычно – на кабарожьих шкурах, тёплых и прочных, коих в каждом доме было навалом. Шкура уносила далеко, чуть не до середины реки.

То лето выдалось необычайно дождливым, и насыпь не уберегла село. Началось наводнение. Помню, папа поставил в сенях лестницу и ножовкой выпилил в потолке квадратную дыру. Через неё на чердак подняли узлы с бельём, книги, раскладушку

В опустевшем доме стояли голые кровати, стол, шкаф. Началось великое приключение: мама, папа, сестра, я и приехавшая не вовремя погостить бабушка перебрались жить под самую шиферную крышу.

Снаружи творилось небывалое. Банька, у которой мы любили играть, стояла в низине, и теперь её скрыло водой вместе с трубою. Все пространство над баней, нашим ручейком, дорогой и тропинками сразу за огородом превратилось в безбрежную, до самого аэродрома, бурлящую, мутную реку. По ней непрерывно плыли бревна, полешки дров, сено, деревья со вздыбленными корнями, ветхие стаечки, на которых кудахтали мокрые куры, а в одной плавучей избушке визжал поросёнок.

Взрослые рассказывали потом, что утонуло трое людей. Два мужика поплыли к третьему, спасать самогон. Спасли и распили на месте. А на обратном пути не справились с управлением

На крыше мы переночевали две ночи. На третий день наблюдали с крыши, как вода подбирается к нашему дому, перетекая через рядки с картошкой. Накопится в одной канавке, и – бульк, бульк – неудержимыми ручейками перетекает в следующую. Папа ходил по огороду в огромных резиновых сапогах, ставил колышки: «замерял уровень воды и скорость движения». Такими словами он объяснил нам потом, что делал.

Вода, дойдя до завалинки, остановилась. А вскоре потихоньку пошла назад, превратив огород в подобие дна осушенного моря: рядков не было. Всюду валялись, как маленькие осьминоги, красные и жёлтые картофелины, опутанные тиной.

Дома было сухо, но в подполье, сразу под крышкой, мерцала чёрная вода. Казалось – там дна нет.

Вечером мы с мамой пошли искать корову. За день до наводнения все коровы, переплыв реку, ушли в лес. И все собаки, что не были на привязи, убежали.

Мы шли берегом реки и ничего не узнавали! Очертания берегов изменились. Повсюду валялись жуткие деревья, вырванные с корнем, облепленные тиной. Те деревья что уцелели, выше роста взрослого человека были в грязи. Галька у реки была покрыта слоем серого ила. Появились незнакомые камни-великаны. Как в страшной сказке

Корову мы, конечно, не нашли. Через день или два она пришла сама, с распухшим выменем, и ревела, как труба

Папа рассказывал: горы, особенно ближе к вершинам, все время разговаривают. Шуршат, нашёптывают. Камни на открытых местах, обдутые ветрами, промытые дождями, шевелятся, сползают. Нет-нет, да какой-нибудь камешек катится вниз, увлекая другие за собой, и замирает вдруг. Тут же неподалёку скатывается другой. Бывают грозные камнепады, откалываются валуны и летят вниз, с диким грохотом, который повторяет многоголосое эхо.

По весне на крутых склонах выжигалась трава и ветошь. Когда сгущались сумерки, огонь жил в лощинах, длинных извилистых овражках и впадинах. Получалась необыкновенная картина. Издалека казалось, что гора изнутри наполнена огнём и стала трескаться, из каждой трещины вырывается пламя. Вот-вот она с небывалым грохотанием рухнет, раскатится на тысячи кусков

А днём глядишь – стоит себе гора, как ни в чем не бывало, чернея выжженными квадратами.

Как-то раз меня взяли на покос. Кругом была красота. Под шаткими берёзовыми мосточками шумели на острых камнях ледяные речки. С горы сбегали, шумя, водопадики. Вокруг темнели деревья, на полянах цвели необыкновенно яркие, но совсем не пахучие цветы: оранжевые жарки, багровые лилии, огромные сиреневые венерины башмачки, фиолетовые ирисы Папа говорил, как какой цветок называется, а мама протянула мне пучок длинных узких зелёных листьев с белыми луковками:

— Это черемша. А вон там видишь большие листья? Это – ревень.

Мы шагали мимо копёшек сена, обнесённых берёзовыми жёрдочками. Папа шел впереди, с ружьем и рюкзаком за плечами, за ним – я, следом – мама. Я все ждала: вот-вот выйдет медведь. Но с мамой и папой ничего не страшно!

Медведь не вышел. А медвежат я видела, и не раз. Их привозили охотники. Медвежата сидели в коробке и ждали, когда их отвезут в зоопарк или в цирк.

Папа, когда мы переехали в Забайкалье, долго мечтал съездить в Алыгджер и привезти оттуда собаку-лайку.

Лайки там огромные, серьезные, спокойные. Наши собаки любили лежать у крыльца, уложив тяжёлые головы на лапы, и ни на кого не обращали внимания.

Но это до тех пор, пока вокруг дома не было ограды. Люди ходили мимо нашего дома в магазин, под окнами была тропинка. Но забор понемногу строился, и вот, когда осталось закрыть досками последнее прясло, собаки лениво поднялись, одна за другой прошли вдоль изгороди. И с того момента никого не пустили во двор.

Подвыпившего тофа загнали на забор, и, пока не вышла мама, он сидел там, уже трезвый, и ругался по-русски. А лайки, несмотря на своё название, молча, внимательно смотрели на него, сидя внизу.

Изо всех наших собак я запомнила чёрно-рыжего Байкала. Он грыз все подряд. Съел рукава у свитерочков, которые мы с Леной оставили на улице. Добрался до наших деревянных качелей и превратил их в щепочки. А так очень даже мирный был псин.

Мы с Леной, взяв бидончик, ходили за молоком. Две крохи шагали по мостику над журчащей речушкой, через лесок, по дороге в аэропорт. Издали разглядывали огромный заржавевший остов самолёта, что лежал в траве.

Заходили в чистенькую ограду – ни травинки. Ждали, когда хозяйка позовёт. Она наливала парное, с шапкой пены, почти горячее молоко в бидон.

Однажды кто-то из нас споткнулся на мостике, там была гнилая доска, и молоко разлилось. Мы пошли обратно, к хозяйке.

Но второй раз она не наполнила бидончик, велела идти и сказать маме. Отправились мы, плача, домой. После этого мама ходила за молоком сама.

Я не помню, чтобы тогда нас сильно наказывали. Но однажды заявился подвыпивший тафалар. Просил деньги на выпивку. Никто денег не дал. Я, вежливая девочка, сидела на заборе, и крикнула ему вслед:

— До свидания! Приходите к нам ещё!

Как меня ругали! А Лена переживала за меня, понимая несправедливость их возмущения.

Сладким нас не баловали. Однажды мама дала витаминки, и спрятала пузырёк в комод. Когда родители ушли, мы с Леной достали две бутылочки с витаминами и, то радуясь, то морщась – разные были слои в жёлтых горошинах, начали их катать во рту и раскусывать.

Съели всё! И никто бы не узнал, но к вечеру обе покрылись красной сыпью.

Две бутылочки валялись под кроватью. Как нас ругали! А вкус восхитительных сладко-кислых шариков до сих пор помню.

Мы очень любили рисовать. Карандаши – по 24 штуки в коробке, и там, кроме обычных цветов, были волшебные – бирюзовый, розовый, жёлто-лимонный и даже белый! Но они вечно куда-то терялись.

Однажды летом папа взялся ремонтировать пол. Отрывал доски и сбивал их плотнее, убирая щели. Как-то он вошёл в комнату, загадочно улыбаясь. И вдруг протянул нам с сестрёнкой обвязанную резинкой толстенную пачку карандашей! Как сейчас помню, пачка эта была сантиметров десять в диаметре. Насобирал под полом, они сваливались, закатываясь в щели!

Рисовать я любила очень, всегда. Сюжеты были разные. Особенно, как всем девочкам, нравилось изображать царевен в коронах. Однажды нарисовала высокую горку, по которой на санках скатывались дети. А в самой горке были черти с вилами, которые жгли костёр, и над ним – чёрный котёл. Что это, откуда? Верующая бабушка что-то рассказала?