Моя прекрасная жизнь

Пасхальное утро

Рассказ сестры Лены.

Сестре Оле 5 лет 8 месяцев, мне 4 года, 5 месяцев.

Весеннее утро. Проснулись с сестрой, родителей дома нет, они на работе. Завтрак на столе, манная каша. А ещё гора посуды. Мы поели и стали эту посуду мыть. Налили в два тазика тёплой воды и начали играть. Сначала стаканы и кружки шли в тазик к Оле, потом ко мне. Искупавшись у меня, они иногда возвращались в первый тазик. Затем тарелки ходили туда-сюда. А когда дошла очередь до ложек и вилок, они разделились, как в общественной бане на мальчиков (вилки) и девочек (ложки), и стали мыться одни в одном тазу, другие в другом. Но вода уже остыла, в ней плавал жир от вчерашних суповых тарелок, и было невозможно отмыть ни ложки, ни вилки.

Окно кухни выходило в ограду. Оля заметила, что в ограду вошли двое. Я выглянула и увидела пожилого мужчину в плаще. Оля закричала:

— Дедушка приехал! С ним какой-то мальчишка.

Мы, не сговариваясь, бросились убирать в спальне бардак, но успели только скидать в угол разбросанные вещи.

Дедушка помог нам убрать со стола. Объяснил, что мальчика зовут Валера, он из Ленинграда и он наш двоюродный брат.

Дедушка стал распаковывать сумки и достал куриные яйца, выложил их на тарелку. Они были красные и синие. Эти яйца произвели на меня неизгладимое впечатление. Тогда я от дедушки впервые узнала, что есть такой православный праздник – Пасха.

Дедушка Павел

Дед, Павел Михайлович, очень меня любил. Ставил на табуретку, объявлял: «Выступает артистка Советского Союза Оля Храпова!», и я пела или громко читала стихи:

Барабанит, барабанит, полтора часа подряд! Левой, правой! Левой, правой! Барабан уже дырявый!

Дедушка с удовольствием хлопал. Маме не нравилось, она говорила, что он испортит меня, что я загоржусь. Как можно испортить любовью, игрой? Любви очень не хватало, мама была вечно занятой и отстранённой, а отец тем более. Поэтому, когда дед умер, а было мне в ту пору лет восемь, я плакала и тосковала.

Дед усаживал на колени, угощал сгущёнкой. Мы с дедом вместе ели колбасу так: мне мясо, ему крупные куски сала, которыми была нашпигована колбаса. Мне яблоко, ему огрызок Помню, как он раскалывал крупный белый кусок сахара. Стучал по нему тяжёлой металлической ручкой вилки, и кусок рассыпался на мелкие, острые, ослепительно белые и очень вкусные кусочки. Угощал нас жареными беличьими лапками! У него голодное было детство, многое мог съесть без предрассудков. А мы, ребятня, не вникали в мелочи жизни.

Отвечал на наши просьбы: «Будет тебе дудка, будет и свисток». Он собирал нас, внучат: Валеру, сестрёнку Лену, меня, и мы ходили весной за берёзовым соком, летом на рыбалку, осенью за грибами. Мы бродили по светлому, золотистому, просторному лесу, и старались не потерять дедушку из виду.

Помню, как-то были в городе Нижнеудинске, с дедушкой спускались по лестнице в залитое ярким светом подвальное кафе. А позже в Чите с ним ходили в пельменную. Рядом с дедом всегда было уютно, надёжно, празднично. От его коричневого плаща пахло кожей и табаком.

Золотые часики

Недавно вспомнила, что на моё семилетие дедушка подарил золотые часики на белом кожаном ремешке. Я, конечно, совершенно не понимала ценности этого подарка. Любовалась часиками, как чудесной игрушкой. Со светлым овальным циферблатом, с витыми блестящими ручками по бокам, непередаваемого розоватого цвета, блестящие. Красота. Часы болтались на моём тонком запястье, и я их выронила у зимнего колодца, в ледяную воду. Мама подобрала, принесла домой. Циферблат потемнел, они больше не тикали. Хранили их, как бесполезный сувенир.

Уже была взрослой, когда решила отремонтировать. Но за годы вся начинка заржавела и рассыпалась. Часики всплыли в памяти вдруг, как знак дедовой любви. Бескорыстной, безусловной, живой, которая и сквозь годы обогревает своим неиссякаемым ласковым светом.

Тётя Аня

Мамина сестра, Анна Зиновьевна Сатюкова (15.08.1931 — 05.02.1974) приезжала в гости, вернее прилетала на самолёте-кукурузнике, с дочкой Светой.

Как мы любили родную тётю! Она нас называла «внучаточки мои», а Света ревновала.

Тётя Аня была крупной, ласковой, тёплой. Мы любили сидеть с нею в обнимку или ходить на прогулки.

Как-то отправились в лес за ягодами, и я наступила на трухлявую берёзу, в которой жили осы. Они тучкой вылетели, стали носиться, с гудением, вокруг.

Несколько штук цапнули меня, и тётя Аня, плача, бегом принесла меня, опухшую, на руках домой. Всё обошлось, но с тех пор я в лесу ни за что не наступаю на старые трухлявые берёзы под ногами.

Тётя Аня умерла рано, от рака. Мама боялась, что она тоже не проживёт больше. Но пережила сестру на полтора десятка лет.

На фото: тётя Аня несёт меня через ручей.

Снимок на память. Слева направо: тётя Аня, Света, мама, ниже я и сестра Лена.

Мамина подруга

У мамы в Алыгджере была подруга. У неё в доме всегда была чистота, пол застелен полосатыми половичками. Она нет-нет, да и проходила по дому с веником и совком. У нас такой сверхчистоты отродясь не было. Хотя мама мыла полы, загнав нас на диван, чтобы не мешались.

Подруга угощала нас домашним печеньем, необыкновенно вкусным. Круглые печенья, с дырочками, наколотыми вилкой. Мы с сестрёнкой играли, считали, у кого сколько дырочек на печенюшке. А подруги пили чай за столом.

Мамина приятельница работала где-то в торговле, и у неё дома, в тёмном уголке, стоял бочонок с ароматным подсолнечным маслом. Она наливала масло для мамы в зелёную стеклянную бутылку.

Мне нравилось ходить в гости. А папа был недоволен. Он, мы смутно понимали это, маму ревновал, ко всем на свете. К какому-то учителю-художнику, который нарисовал портрет папы в шляпе, карандашом. Прекрасный портрет. И натура тоже. Папа был красив.

Когда у отца было хорошее настроение – для всей семьи был праздник. Он играл на гитаре, пел романсы. Родители любили сказку кошкин дом, часто читали наизусть. Папа рассказывал сказки очень интересно, с продолжением, с новыми подробностями. Никогда не повторялся. Мы очень любили их слушать. Позже баловал своих внуков чудесными историями с продолжением.

Заболела

Весной 1969 года мы с сестрой простыли. Виноваты сами были, бегали по снегу босиком, на спор, кто дольше пробегает. Помню участки мокрого снега на коричневой земле и наши отпечатки босых ног. Мне шёл шестой год, Лене было четыре. Обе заболели. Не знаю, как и чем нас лечили, но я заработала осложнение. Отказали ноги. Воспалились косточки в голеностопах. Ползала на коленках, больно было вставать. В августе мама повезла меня в Нижнеудинск, в больницу. Оставила там лечиться. Лена очень без меня скучала.

Определили – ревматизм. В больнице был мой День Рождения, исполнилось шесть лет. Помню, как дети отобрали печенье, что оставила мама. Обидно... Но зато как гордилась, когда при заборе крови из пальца меня поставили в пример:

– Посмотрите, – сказали мальчику старше меня, – она маленькая, а не плачет!

Вылечили, только косточки на стопах остались немного изменённые.

Что сказать о моей болезни... Ревматоидный деформирующий полиартрит — это заболевание, когда иммунная система ошибочно атакует здоровые ткани собственного организма, организм убивает сам себя. Причины её до конца не изучены, но известно, что в основе лежат переохлаждение и стресс. Да, я получила мощное переохлаждение в пять-шесть лет. А насчёт стресса... В детстве не помню особенных потрясений. Бывало, ругали, наказывали, как у всех. Когда подросла, лет с десяти-одиннадцати, стала всей душой реагировать на ссоры родителей. Дело дошло до того, я об этом сказала психологу на приёме, что в родительском доме постоянно думала: как хорошо было бы, чтобы я была, но меня как бы не было, во время семейных бурь хотелось стать невидимкой. Психолог воскликнула: «Это программа самоуничтожения!».

Болезнь дремала во мне до тридцати лет, а потом как поднялась, как обрушилась, и вторую половину жизни держит меня в своих крепких объятиях.

Пожар

В ту зиму мне было шесть, сестрёнке – пять. Помню, мама перемыла полы, настелила домотканые полосатые половики. Валенки поставила сушиться на приступок печи.

Ночью нас разбудили. Валенки были тёплыми, а пуговицы пальто никак не хотели застёгиваться под торопливыми мамиными пальцами. Света не было, но комната была озарена необычным трепетно-красным светом.

Сестру и меня вывели во двор. Горел соседний дом, от нашего его отделял небольшой огород. Папа убежал на пожар, захватив ведра. Там, у огня, суетились тени, в темноту красиво взлетали искрящиеся головешки, было весело и немного страшно.

Мама металась, выносила вещи. Какая-то соседка отчаянно колотила в окно с улицы, думая, что мы ещё спим. Мама рассказала потом, что она резко обернулась к окну, держа в руках ящик от комода, нечаянно задела ребристым краем стекло. Оно с треском рассыпалось, и соседка унялась.

Потом говорили все, что, на наше счастье, ночь была удивительно безветренной, и дом сгорел, как свечка. А причиной пожара была керосиновая лампа, опрокинутая пьяным тофом в чуме. Сгорел и чум, и дом. Уцелели тоф и ковёр на полу. Ковёр был настолько забит песком и грязью, что оказался не по зубам огню.

Позже мы с Леной, сестрёнкой, презрев мамины запреты:«Свалитесь в какое-нибудь подполье!», бродили по пепелищу. Стоял непонятный запах, и сердце билось. Из пепла торчали проволока и обгорелые гвозди, и ничего, чем можно было поиграть, мы не нашли.

Много лет спустя, мама на печке во дворе калила на железном противне землю для рассады. И я примчалась на этот жуткий и волнующий запах.

— Чем пахнет?!

— Горелой почвой, — пожав плечами, сказала мама.

Я вспомнила. Это был запах пожарища.

Маринкина бабка

Мы с сестрёнкой часто бегали играть через дорогу, к Маринке Шибкеевой, моей ровеснице. Приносили лоскутки – мама шила нам с Леной платишки, обрезки отдавала нам. Мы из тряпочек делали кукол, мама научила. Наряжали их в разноцветные платьица, и очень их любили.

Бабушка Маринки Шибкеевой, высокая старая тофаларка, зимой и летом ходила в тёмном длинном платье. Я думала, что она немая, и очень удивилась, когда услышала, как она бранит подружку мою.

Маринка рассказывала, что бабка, когда была молодая, одна ходила с рогатиной охотиться на медведя. И всегда приходила с добычей.

Ещё была история. Русский пастух, пьяница и сквернослов, покалечил бабкину корову, обломав ей рог и повредив глаз. А бабку, говорили, обложил скверными словами и замахнулся кнутом. Она и сказала:

— Год поживёшь.

Через год он помер. То ли от водки, то ли от страха.

К бабке шли, если терялась какая из животин. Тогда она выходила на высокое шибкеевское крыльцо без перил, прислушивалась к чему-то, замерев. Потом говорила, к примеру:

— Пеструшка твоя вон в той пади. Отелилась, телёночек при ей скачет

И никогда не ошибалась. Все бабку побаивались. А мы, маленькие, нет. Я знала, что она Маринку любит и нас, её подружек, не обидит.

Шаманка

Рассказ сестры Лены

В наши с сестрой обязанности входила покупка хлеба. В одно летнее утро мы с сестрой, как обычно, вооружились авоськой, сетчатой сумкой, которая в сложенном виде напоминала верёвку. Деньги доверили Оле, ей было уже почти шесть лет, и она умела считать. Мы зашли за соседской девочкой, Шибкеевой Мариной. Ей было шесть лет.

Магазин был неблизко, нужно было долго идти по центральной улице, которая пролегала параллельно речке. Речка Уда была каменистая и быстрая, на другом берегу были видны скалы.

Дойдя до магазина, мы попадали во дворик. С одной стороны дворика был продовольственный и продуктовый магазины, с другой – хлебный ларёк. Хлеб продавали на разновес, булки были большие, и в авоську их входило только три штуки.

В этот день мы пришли рано, хлеб ещё не испекли. Пекарня была за ларьком. Ждать было скучно. Маринка предложила сходить, проведать её бабушку. Та жила на берегу реки, недалеко от магазина.

Вход в домик Маринкиной бабушки был со стороны реки. Небольшое крылечко, дверь занавешена тёмной тряпкой. За дверью был небольшой коридорчик, и была ещё одна дверь, тоже завешенная. В неё прошла одна Маринка. В доме пахло топлёным жиром и шкурами. Запах был тяжёлый, густой, но не противный.

Бабушка встретила нас неприветливо, что-то стала кричать на непонятном языке. Мы испугались и все трое побежали от дома вниз к реке. Там залезли в лодку и спрятались. Марина сказала, что бабушка ругала её за то, что она привела в дом посторонних.

Мы сидели, и не заметили, что лодку течением оторвало от берега и понесло. Я видела, что на крылечко выбежала Маринкина бабушка. Она махала худыми коричневыми руками. Лодку развернуло и прибило вновь к берегу, ниже по течению. Мы благополучно вылезли и убежали.

Дома об этом происшествии не рассказывали, так как знали: за такие проделки придётся долго стоять в папином кабинете возле печки в углу, да ещё гулять долго не отпустят.

Так состоялось наше первое знакомство с Шаманкой. Позже я от Маринки узнала, что её бабушка – шаманка, и у неё в служении духи от трёх её покойных мужей.

Взвейтесь кострами

Мама, как я понимаю, попав с восьми лет в детский дом, навсегда осталась в душе ребёнком. Детским лидером. Она очень любила что-то организовывать и вести за собой. Активно готовилась с учениками к праздникам. На Новый год в классах клеили длинные бумажные цепи, делали разноцветные фонарики и другие игрушки. Перед Первым мая мастерили цветы из бумаги, на демонстрацию.

Но самым впечатляющим был праздник на День пионерии. На поляне строился трёхметровый костёр из жердей и веток. Днём играли, пели песни, а когда наступал вечер, темнело, торжественно разжигали костёр.

Пламя поднималось высоко-высоко, сыпало искрами, на лицах играли оранжевые отблески Языческий ритуал, потрясающий душу.

Мама и аккордеон

Отец, очень проникновенно, исполнял на семиструнной гитаре романсы. А мама умела и любила играть на баяне, аккордеоне, балалайке, мандолине.

Однажды она решила записать свою игру на аккордеоне. Принесла из школы катушечный магнитофон. Установила микрофон.

Мы от восторга прыгали на диване в соседней комнате. В итоге, когда мама включила запись, музыки почти не было слышно, её перебивали наши вопли.

Золотая рыбка

В Алыгджере был клуб, где силами местной молодёжи даже спектакли ставились. Мы, малышня, смотрели как-то «Сказку о рыбаке и рыбке».

Рыбка была толстая, в блестящем жёлтом платье. Нарисованное море волновалось, потому что кто-то за сценой отчаянно трепал край холста. А Дед с Бабкой ютились в избушке, сооружённой из старых рам, которая сильно напоминала чум.

Сказка очень понравилась, и долго снилась по ночам, особенно рыбкино платье.

Новый год

Алыгджерская школа была большая, двухэтажная, новая. На первом этаже был спортзал. Там и проводились новогодние праздники.

С чьей-то лёгкой руки любимым новогодним костюмом был «черт». Каждый год, несмотря на усилия учителей разнообразить костюмы детей, вокруг ёлки собиралась целая армия чертей: в чёрных трикотажных костюмах, с верёвочными хвостами, рогами всевозможных размеров, с вымазанными сажей рожами. Черти, Дед Мороз и Снегурочка. Ничего себе Новый года, да?

Братик

Когда родился Паша, мне только-только исполнилось семь лет, я пошла в первый класс. Помню, как навещали маму в больнице. Через два месяца после рождения сына мама вышла на работу в школу. Бедного братика сдали в ясли. Я и то своим детским умишком понимала, какое это страшное место. Все плачут, маленькие лежат по кроваткам, постарше – ползают в манежах. Серьёзные молчаливые нянечки ходят среди ора и шума. Мама прибегала на большой перемене, кормила грудью сына, и снова на работу.

Паша долго не задержался в яслях. Там он быстро начинал болеть, и его забрали домой, Лену определили ему в няньки. Он ревел, лёжа в кроватке, нянька забиралась к нему в кроватку, ложилась рядом, и они плакали на два голоса. Лена и в школу пошла с восьми лет, всё водилась с младшим братом.

Помню, как мы нянчились. Паша сидел в корпусе от летней коляски, что стояла на столе. Рядом на стуле – таз с водой, после стирки. Мама отлучилась за водой для полоскания, ушла на колодец. Девятимесячный Паша встал, покачнулся, потерял равновесие, и упал в таз! Вместе с тазом полетел на пол. Я схватила мокрого тяжёлого братишку, отдала брата сестрёнке, побежала за мамой...

Павлик

Рассказ сестры Лены

Утречком заглянула в соцсеть, в «Одноклассники», и увидела, что в друзья сделал заявку мой младший брат. Меня охватило радостное чувство. Такое, когда что-то теряешь и неожиданно находишь. Мне кажется, что где-то на подсознательном уровне у меня к нему остались материнские чувства. Я вспомнила детство.

Пашенька, так зовут моего брата, родился, когда мне было пять лет и десять месяцев. Это был 1970 год. Удивительно, но молодое поколение не знает, что раньше мамочкам давали 56 дней после родов, и нужно было выходить на работу. Не работать было нельзя. В то время за тунеядство могли и в тюрьму посадить.

Я смотрела на братика, как на живую куклу. Коляски ещё не было. Мама положила свёрток на кровать, выбрав большую подушку. Сделала в середине углубление и положила туда свёрток с ребёнком. Он спал. Поручила мне за ним смотреть и ушла по делам. Папа и старшая сестрёнка Оля были в школе. Братишка проснулся и стал ворочаться. Он был крупным ребёнком и сильным. Сначала он освободил ручки, потом распинал пелёнки ногами, включил свой краник, описал свою голову и всё вокруг. Мокрым ему лежать не понравилось, он стал кричать. Я испугалась и заплакала. Но никто к нам на помощь не пришёл. Пришлось перестать выть, вытащить из-под него мокрую пелёнку, укрыть его сухой. Может быть после этого, а, скорее, от безысходности, но мама всё чаще стала оставлять меня нянчиться с братом одну.

Утром мы с мамой относили Пашу в ясли. В яслях его сначала разворачивала врачиха и осматривала. Потом уносила в другую комнату, где были манежи, с деревянными ограждениями, как телятник. Детки в нём ползали. Пол был устелен матрасами с клеёнкой, валялись игрушки. Самые маленькие дети лежали в кроватках. Детей было много. Кто гулял, кто ревел. Пашенька в яслях быть не смог, у него всё время после яслей начинался понос, маму вызывали, и она забирала его домой. Купили брату коляску. Она была большая, белая, с голубыми вставками.

Это сейчас коляски делают высокими, чтобы не нагибаться, а раньше они были низкими. Может от того, что присматривать за детьми было некогда, а выпадет – останется жив и здоров.

Всё бы ничего, но брат был тяжёлым, а во мне весу-то было мало. И когда я надорвала пуп, на подмогу вызвали бабушку Елену.

На фото: наша троица, я, брат Паша и Лена. 1971 год.

Эта болячка меня преследовала до рождения своих детей, а потом ночные кошмары, когда кажется, что тебе в живот вонзают палку с тупым концом и кричишь от боли, кончились. И не надо было всё время перевязывать пояс на уровне пупа.

По приезду бабушки снова вернулось детство. Бабушка пела песенки, рассказывала сказки, особенно часто про Крошечку-Хаврошечку и её коровку. Делала нам зайчиков из платков. И всё время выходила на улицу, провожать улетающие самолёты-кукурузники, тяжело вздыхала и говорила, что опять улетел без неё.

Потом был переезд. Слёзы на завалинке школы, когда меня в семь лет в школу не взяли, так как яслей не было, а детский сад только с трёх лет. Брату тогда было два года.

Будильник

Осенью мне исполнилось семь лет. Я пошла в первый класс. Мама объяснила, что будильник показывает время:

— Видишь, осталось пятнадцать минут, и начнётся урок. Беги скорее — и так почти каждое утро.

Была я страшной копушей. Ещё в детском саду во время обеда что только не делали: и ругали, и в «общество чистых тарелок» записывали, но ничего не помогало – я поднималась из-за стола последней. И в школу собиралась не быстрее. А будильник с круглой рожицей смотрел на меня и был неумолим.

Я, как многие школяры до и после меня, сделала «открытие»: если повернуть ключик на задней крышечке будильника, то стрелки дарят лишние пять-десять минут.

И ведь это был не обман взрослых, я серьезно верила, что времени – прибавляется И только после строгого маминого объяснения поняла, что время – не обманешь, несмотря на сговор с будильником

Первый класс

Помню первую учительницу, её вытянутое узкое лицо. Мне кажется, её звали Анной Ивановной, впрочем могу ошибиться.

Ученицей я была примерной. Писала, считала, читала, мастерили что-то. Длинный метр клеили из бумаги в клеточку. На переменах я потихоньку ела печенье, которое прятала в кармашке фартука.

Осенью мы всем классом отправились в поход, на развалины кирпичного завода. Помню очень красивую осеннюю природу. Расположились на отдых. Не знаю почему, но мама мне дала не вареные яйца, а сырые. Думала, что мы готовить что-то будем там, в лесу? Она часто бывала непрактичной. Учительница начала возмущаться, а потом сказала:

— Вот какие яйца принесла, такие и ешь!

Я как-то их съела, через слёзы, с отвращением. Жуть... С тех пор ни за что не ем сырые яйца.

Так что особой любви учительница во мне не вызывала.

Было фото нас, первоклассников. Стоим, человек десять, с долговязой учительницей, и практически все ученики, кроме меня, лысые. Почти все – дети тофов, тофаларов. Избавляя от вшей, мальчиков и девочек стригли налысо.

У меня оставались волосы, на которых красовались два больших банта. Может быть поэтому на последнем звонке меня, первоклашку, нёс на плече старшеклассник, а я звонила в колокольчик, тоже с бантиком.

Я окончила первый класс, и летом мы уезжали из Алыгджера, сказки моего детства. Он долго снился мне потом. Да и сейчас, мне кажется, я без труда найду дорогу. От аэродрома по тропинке, через берёзовый лесок, по мостику, по песчаной дороге мимо бани на взгорок, к нашему дому. Где все, как прежде: простенькие шторы, домотканые половики, шкаф с книгами и наши с Ленкой игрушки, в коробке, в углу

Воспоминания об Алыгджере – самые-самые светлые. Когда я думаю об умершей маме, то вспоминается почему-то алыгджерский луг, пестреющий цветами, и горный водопад. Кусочек рая на земле.

Жимбира

Летом 1971 года наша семья вернулась из Иркутской области в Читинскую. Я перешла во второй класс. Отец получил назначение: Карымский район, село Жимбира, восьмилетняя школа.

Слово «Жимбира» бурятское, значений несколько. Кто-то связывает его с названием рыжего зверька-грызуна, полевого суслика, которого тут называют жумбурка, жимбура. Но я в школе исследовала этот вопрос, и у меня своя версия. Иной перевод слова – «золотой песок». Действительно, совсем рядом был Васильевский золотой прииск, где раньше мыли золото.

Село наискосок разрезано трассой, по которой летят машины. Вернее, летят они по направлению Агинск-Чита, а наоборот – тянутся в гору.

Когда едешь со стороны Читы – леса почти нет. Низкие пологие сопки, открытые пространства. А вот сразу за Жимбирой – леса. Светлые, просторные. Берёзовые и сосновые. Очень любили мы эти берёзовые колки, сосновый лес.

Если ехать из Читы, то при въезде в село слева с трассы уходит вбок длинная улица. Справа – другая, покороче. Чуть дальше тянутся две параллельные трассе улицы. Одна повторяет линию трассы, другая расположена за сырым логом, за речушкой Дулюнкой.

Улицы длинные, песчаные, на велосипеде хорошо ездить только после дождя – песок становится твёрдым. Мы жили на улице, что шла вдоль трассы. И школа была там же.

Оказалось, что в селе много татар, у них и кладбище своё было, на котором покойников, рассказывали, хоронили в яме в сидячем положении. У них очень была развиты ворожба. Я тогда не имела об этом ни малейшего представления. Но инстинктивно сторонилась бабушек в необычно повязанных платках. Они накидывали платок на голову и завязывали верхние концы под подбородком. Не складывали платок треугольником.