Тьма впереди

Глава 1. Безымянная картина

От автора

Все локации в романе выдуманные. Вы не найдёте сёла Чарык и Каракарган, гору Алтынташ или реку Талсу на карте. Но эти места имеют свои прообразы и воссозданы на основе моих впечатлений от путешествий по Горному Алтаю.

Крышка подпола тягуче скрипнула. Босые ноги лизнул могильный холод. Она вгляделась в открывшуюся темноту, пытаясь понять, что ждёт её там, внизу. Но ничего, кроме верхней ступеньки деревянной лестницы, не увидела. Сердце зашлось. Желание броситься вперёд и наконец сделать то, к чему она готовилась три месяца, закружило голову. Но мышцы словно парализовало.

«Останься со мной… Останься… Останься…» – пульсировало в крови. Так громко, что, казалось, этот голос разорвёт барабанные перепонки.

Захлопнуть крышку. Развернуться. Упасть в спасительные объятия. Одно движение – и этот ужас закончится. Простить, забыть, начать сначала. Возможно ли? Она ведь почти поверила, что возможно. Почти.

«Родная, мы ждём тебя», – другой голос позвал из темноты.

Сухие глаза. Сухие слепые глаза. Почему нельзя заплакать? Чтобы картинка расплылась, чтобы в разводах слёз темнота ожила и отпустила её, чтобы испугаться по-настоящему. И остаться.

Но когда вдалеке зазвенел детский смех, она сдалась. Скользнула стопой на первую ступеньку, успев заметить, что ногти посинели, а лодыжки покрылись гусиной кожей. Шаг. Второй. Третий. Медленно погружаясь во мрак, она не оборачивалась. То, что оставалось за спиной, держало крепче корабельных канатов, но голоса её дочерей разрезали эти канаты, как скальпель нитку, и она продолжала спускаться в подпол.

Оказавшись на предпоследней ступени, нашарила ручку и дёрнула. Та грохнула сверху как крышка гроба. Свет погас. Студёная влага облепила тело.

Она закрыла глаза и закричала.

***

– Барахло… Барахло… Барахло… Сколько можно совать мне свой винтаж? Как будто у нас антикварная лавка, а не картинная галерея.

Вера без энтузиазма листала на смартфоне фотографии, присланные её помощницей. Бронзовая статуэтка Ганеши, настольные часы из янтаря, резной комод, книги… Вдруг на экране появился холст, закреплённый на подрамнике. Фото было сделано наспех, при плохом освещении, но Вера застыла, не в силах отвести взгляд.

На холсте был изображён пожар. Поздний вечер, контур горы, одинокая берёза и объятая пламенем деревянная изба.

Огонь казался живым. Вера даже моргнула: на долю секунды ей показалось, что его языки заплясали на фоне кобальтово-синего неба и выстрелили вверх сотнями крошечных проворных искр. В том, как он пожирал стены дома, было что-то жуткое и одновременно завораживающее. Совершенно ясно: ничего уже не спасти. И только потом Вера разглядела на переднем плане женский силуэт. То ли девушки, то ли старухи. Неестественно прямая спина, напряжённые руки, растрёпанные волосы и багряный ореол вокруг головы. От неё веяло горьким дымом и вселенским одиночеством. Что чувствовала эта женщина: ужас от потери дома или злое ликование?

Вера моргнула, положила телефон на стол и посмотрела в окно. Камень, стекло, асфальт. Люди, машины, автобусы. Пыльно-зелёные тополя, почти чёрные ели. Жидкий сумрак, серое небо. Но в эту минуту горящий дом, нарисованный неизвестным художником, и несуществующая женщина казались гораздо реальнее, чем мир за пределами Вериного кабинета.

Белые стены, оштукатуренные с лёгкой небрежностью, всегда казались ей чистым листом бумаги, идеальными декорациями для любого действа. Как причудливо на них танцевали тени деревьев. Как радостно скакали солнечные зайчики, отражаясь от прозрачных кристаллов ловца света, подвешенного над окном. Сейчас эти стены показались Вере стерильными, пустыми, скучными.

Она должна увидеть эту картину вживую. И купить. Даже если полотно не произведёт подобного впечатления ни на кого другого, Вера повесит её тут, напротив рабочего стола. Чтобы каждый день вспоминать о том, как зыбка грань между настоящим и выдуманным.

Завибрировал смартфон. Она вынырнула из мыслей и ответила на звонок.

– Альфия. – Это была её помощница и единственная подруга. – Да, посмотрела. Из всего, что ты прислала, меня заинтересовала только картина с пожаром. Как её увидеть? И кто автор? А другие его работы? Ясно. Диктуй адрес, я сама разберусь. Почему завтра? Ладно. Пока.

Быстро записав в блокнот адрес квартиры, которая, как оказалось, расположена всего в двух кварталах от галереи, в самом центре города, Вера взглянула на часы. Девять вечера. Понятно, почему Альфия решила закончить работать на сегодня. Пора и ей домой.

Взяв телефон, она снова взглянула на картину. Может, ей показалось, и она не стоит внимания? Но нет, пожар полыхнул ещё ярче, а едва различимый силуэт женщины будто взывал о помощи. Неужели она напоролась на непризнанного гения? Или просто потеряла нюх?

Решив, что на сегодня хватит, Вера взяла сумочку, ключи от машины и вышла из кабинета.

***

Илья лёг на жёсткую лавку, почувствовал, как хрустнуло в спине, и с наслаждением вытянул гудящие ноги. Закинул руки за голову, под которую положил свёрнутую в форме подушки куртку, и прикрыл глаза. Улыбнулся. Здесь ему было хорошо как нигде. В селе кругом люди, глаза, голоса, шепотки, ухмылки, взгляды. Пятнадцать лет прошло, как он приехал, а всё чужак. Есть ли хоть одно место на этой земле, где он почувствует себя дома?

Сквозь приоткрытые веки он обвёл взглядом хижину, которую построил пару лет назад. Крепкий сруб из сосны, окна в деревянных рамах, крыша из бересты и дёрна, надёжная дверь с амбарным замком. Двадцать квадратов неказистого рая. Построил вдалеке ото всего и всех. В густом лесу. Чтобы добраться сюда, нужно свернуть со старой лесовозной дороги, вброд миновать ручей и по петляющей сквозь берёзы и ели тропке добраться до склона горы. Укромная полянка надёжно скрыта от чужих глаз. Лишь охотники из села, коих осталась пара мужиков, знают это место.

Лес был живым и родным существом. В детстве дед учил Илью отличать ель от пихты, а сосну от кедра. По осени брал с собой бить шишку. И строжайше запрещал бросать в траву мусор: каждый фантик или бумажка шли в карман. Свои бычки от папирос дед складывал в специальный кулёчек, свёрнутый из газеты, или засовывал в пустую пачку. Не шуметь, не пугать птиц и зверьё, не брать ничего сверх меры – такие были правила. Если бы дед верил в бога, наверное, он внушил бы внуку, что лес – это храм. С тех пор Илья усвоил, что сюда ты приходишь, чтобы радоваться, благодарить и добывать пропитание.

Чёрт сопел под лавкой. (Эту кличку чёрный мохнатый кобель-дворняга получил за свой устрашающий вид и задиристый характер.) По крыше шелестел дождь. Ноздри щекотали ароматы влажного бора, густой смолы, пробуждающейся земли. Лес шептал ласковые песни. Бесстрашные побеги папоротника, черемши и дикой малины, кудрявые шапочки сморчков уже пробивались наружу через прелую листву и хвою. Ещё немного, и он услышит их голоса во всю радостную несокрушимую мощь.

Остаться бы здесь насовсем.

Он совершенно расслабился. На миг показалось, что это и есть свобода. Как в юности. Когда мир был пусть сложным, но красивым и логичным, словно едва начавшаяся шахматная партия. Чёрное и белое во всём многообразии ходов, уловок, тактик.

В том мире можно было предвкушать победу. Бороться и не сдаваться. Ведь всё зависело только от тебя, твоего ума, силы воображения, выдержки. Он много раз восходил на пьедестал, принимал кубки из рук почётного жюри, выслушивал хвалебные слова. Будущий гроссмейстер. Надежда. Слава.

Сладкое чувство заслуженного успеха давно похоронено под толстой бетонной плитой. Её не сломать. В нём больше нет силы молодого ростка, пробивающего асфальт и стремящегося к свету. Он лежит придавленный этой плитой и никогда уже не воскреснет.

«Осуждённый Илья Соловьёв прибыл. Статья сто пять, часть первая. Начало срока – девятое сентября 2003 года. Конец срока – май 2010 года – с отбыванием наказания в исправительной колонии строгого режима».

Сначала он не мог поверить. Его ждал университет, любимая девушка, родители, друзья. Целая жизнь и весь мир. Он знал, что виноват, и готов был заплатить. Но семь лет лишения свободы – это не наказание. Это смерть. Ему не справиться. Не пережить этот срок. Никогда не стать прежним и не вернуть свою жизнь.

Первое время в колонии казалось, что дни идут бесконечно, но потом он перестал считать. Утром – перекличка, завтрак. Днём – работа в столярке. Вечером – бестолковый бубнёж телика, книги, перечитанные на несколько раз, невнятный трёп соседей по бараку. Затаённая злоба и тупое смирение пропитали всё вокруг, как смрад въелись в стены и пол, витали в воздухе.

Дышать стало труднее, словно плечи и грудь снова обхватила серая роба, застёгнутая на все пуговицы, а лоб сдавила ненавистная кепка. Он давно примирился с прошлым, перестал ненавидеть и жаждать мести. Кровь не закипала в венах, воспоминания не разъедали мозг, как серная кислота. Но они всё равно возвращались. Раз за разом. Стоило лишь потерять бдительность и решить, что можно начать жить с чистого листа.

Но с чистого листа никак не получалось. Вся его жизнь состояла из череды неудачных попыток сделать что-то стоящее. Добиться справедливости. Найти свою женщину. Совершить переход. Жить без оглядки на прошлое. А что впереди? Ему сорок один год. У него есть дом, собака, машина и мечта завести коня. Нестабильный заработок. Руки, которые умеют рубить, пилить, строить, рыбачить. Голова, которая слишком много думает. Но что впереди?

Он ударил кулаком в стену, наотмашь, не открывая глаз, ощутил знакомую боль и вскочил с лавки. Чёрт поднял морду и посмотрел на хозяина умными глазами.

Не обращая внимания на зарядивший дождь, Илья взял колун, вышел во двор, достал из кучи, сваленной рядом с домом, чурку и одним ударом разрубил её напополам. Поднял и снова ударил. Пёс, не будь дураком, уселся на крыльце, в сухости, и смотрел, как хозяин с остервенением орудует топором.

Когда под навесом образовался аккуратный рядок поленьев, Илья совершенно промок. Ещё один взмах. Влажный топор выскользнул из руки и вместо деревяшки угодил по правому ботинку. Илья взвыл и запрыгал на одной ноге к крыльцу.

Разувшись, обнаружил, что пальцы целы. Но посередине стопы красовалась глубокая рана. Он упал на спину, не в силах поверить, что сотворил такое с собой. Сотовой связи тут не было. На помощь звать некого. Нужно перебинтовать ногу, садиться за руль и возвращаться в село.

Чёрт лизнул его в щёку и улёгся рядом, готовый помочь.

– Если я сдохну по дороге от потери крови, вернись домой и иди к Палычу. Он тебя приютит, – прохрипел Илья и поскакал на одной ноге в избушку за бинтами.

Глава 2. Слёзы леса

Едва ключ повернулся в замке, Вера услышала радостное поскуливание за дверью.

– Немо, привет! Сейчас переоденусь и пойдём гулять.

Она зашла в квартиру, присела на корточки и крепко обняла золотистого ретривера, уткнувшись носом в шелковистую шерсть на загривке. Потом скинула туфли, плащ, быстро переоделась в спортивный костюм и кроссовки, прихватила поводок и вместе с Немо вышла за дверь.

Вечерний ритуал был неизменен. Во сколько бы она ни возвращалась домой и как бы ни уставала, перед сном выходила на короткую пробежку в компании любимого пса и делала пять кругов по парку. Но сегодня Немо, хоть и радовался прогулке, отказался бежать после первого же круга. Просто плюхнулся на задние лапы и перестал реагировать на команды.

– Что-то ты не в форме. Может, пора посадить тебя на диету? Нет, ты против? Ладно. Давай ещё немного подышим свежим воздухом и пойдём домой. – Вера погладила Немо по голове и села на лавочку рядом.

Листья на берёзах едва начали распускаться, и холодный майский ветер трепал их гибкие ветки, наполняя сумрачный вечер тревогой. Вера поёжилась. Едва выступивший пот остужал кожу, и через пять минут она окончательно замёрзла. Нужно было возвращаться, но её словно приклеили к скамейке. Если остаться здесь, если встретить эту, уже четвёртую, годовщину не как обычно дома, а в ночном парке, может, что-то изменится? Застрявшее колесо провернётся, начнётся новый этап? Внутри перестанет болеть, закончатся кошмары и жизнь обретёт хоть какой-то смысл?

Немо негромко гавкнул, привлекая внимание.

– Конечно, нет. Ты прав, – ответила Вера на вопросы, звучавшие в голове. – Пойдём.

Она встала, обхватила себя руками, пытаясь согреться, и поплелась в сторону дома. Немо не отставал ни на шаг.

Темнота в квартире проглотила их, стоило только захлопнуть дверь. Липкая, душная темнота. Вера прислонилась к стене и замерла. Вслушалась. Она привыкла к холоду, одиночеству, пустоте, но никак не могла привыкнуть к этой тишине. Не звякала посуда, не болтали дети, не бубнил телевизор, не разговаривал по телефону муж. Даже Немо почти перестал лаять, когда их не стало.

Четыре года назад.

Тот день отличался от других субботних дней. Вера не помнила, когда в последний раз они вместе ездили на пикник. Не в ресторан, аквапарк или на базу отдыха, а просто на природу. С чаем в термосе, бутербродами с колбасой и сыром, помидорами в пластиковом контейнере, пирогами, чипсами, орешками и кучей другой вредной снеди, которую дочери в приступе походного энтузиазма сгребли с полок супермаркета.

Олег отпустил водителя и сам сел за руль вместительного минивэна «Хонда Одиссей». Они загрузили раскладные стулья, стол, плед, чтобы валяться на траве, цифровую камеру для фото на память. Это должен быть идеальный пикник. Единственное, что расстроило дочек, – отсутствие Немо. Его не стали брать с собой, потому что не успели обработать от клещей, а их в том мае было необычно много.

Пёс проводил их таким выразительно грустным взглядом, что Вера чуть не передумала ехать. Но потом пообещала угостить его сахарной косточкой, а наутро бегать по парку не полчаса, а час, и спустилась к машине. Тогда она не знала, что тем самым спасёт Немо жизнь.

Они выехали за город, без пробок добрались до мелкого, блестящего на солнце озера и расположились на поросшем шелковистой травкой берегу. Ласковое тепло гладило кожу и растекалось по телу блаженством, какое испытываешь лишь после долгой зимы. Комары ещё не проснулись, берёзы опушились свежей зеленью, воздух пах счастьем.

Девочки играли в прятки, учились рыбачить под руководством отца, Вера же фотографировала, валялась на пледе, щурилась на весеннее небо и слушала музыку их голосов. Ей давно не было так хорошо и спокойно, словно суета, проблемы и недостигнутые цели остались где-то далеко, и впереди её ждёт радостная, беззаботная жизнь.

«Нужно построить дом где-нибудь подальше от города. На кромке леса. А ещё лучше – под горой. Чтобы вокруг цвели ранетки и сирень, распускались нарциссы и ландыши. И был круглый стол на веранде или в саду, застеленный льняной скатертью», – думала Вера. Она уже чувствовала запах цветов, видела пар, поднимающийся над чашкой горячего чая, ощущала шероховатость льна под пальцами…

Поразительно, как повернулась жизнь. Не встреть она Олега, не было бы ни этого настоящего, ни этого возможного будущего.

– Если бы ты мог вернуться в прошлое и изменить что-то в своей жизни, что бы ты сделал? – спросила она у мужа, лёжа на боку на пледе и жуя травинку.

Он сидел рядом и не сводил глаз с дочерей, играющих у воды. Солнце плавно спускалось к горизонту, и в его медовых лучах всё казалось покрытым волшебной золотистой пыльцой.

– Ничего. – Он обернулся к ней, и в его серьёзных серых глазах проскользнула улыбка. – Хотя… Я бы хотел появиться в твоей жизни раньше. Стать твоим первым мужчиной. Чтобы не было никаких… Вадиков.

– Серьёзно? Ты ревнуешь к Вадику? – Вере стало смешно при мысли, что её всемогущий муж может ревновать к бедному, хоть и талантливому студенту. Он был её первой взаимной любовью, лёгкой и упоительной, как яблочный сидр. Но когда появился Олег, Вера была захвачена в плен. У Вадика не осталось шансов, и он беззвучно исчез из её жизни.

Олег прилёг рядом, крепко прижал её к себе и прошептал:

– Ни к кому я тебя не ревную. Потому что ты только моя, и сама это знаешь.

Когда его рука пролезла под её рубашку и начала подниматься выше, Вера отстранилась.

– Ну, Олег, не сейчас, подожди до дома…

Тот день был последним счастливым днём в её жизни.

Вера щёлкнула пультом, который всегда лежал на полочке в коридоре, и только потом разулась. Из гостиной зазвучали «Битлз» – любимая группа Олега. Она отстегнула поводок и повесила его на крючок. Немо недолго постоял, вопросительно глядя на хозяйку, но та не вспомнила, что нужно помыть ему лапы, и пошла на кухню.

Слева в самом дальнем шкафчике на верхней полке, до которой нельзя дотянуться, не встав на стул, аккуратным рядком стояли бутылки с красивыми этикетками. Дорогая водка, виски двадцатилетней выдержки, какой-то элитный коньяк. Олег ценил хороший алкоголь. Вера сглотнула. Сама она почти не пила, но вдруг почувствовала на губах знакомый остропряный вкус его поцелуя, теплоту кожи и колкость щетины. Нет, спиртное не заменит ей этих ощущений, не поможет нырнуть в прошлое. Вера захлопнула дверцы шкафа и спрыгнула со стула.

В детской она не стала зажигать ночник. Если остаться в темноте, можно представить, что Миланка спит, как обычно, разметавшись по кровати и скинув одеяло на пол, а Алиса по привычке отвернулась к стене и, наплевав на запреты матери, уткнулась в телефон. Стоит только сделать шаг, и почувствуешь их запах – уже не младенческий, но по-прежнему сладкий, обволакивающий, родной. Вера втянула носом застоявшийся воздух. Пахло слежавшейся пылью, тёплым пластиком, засохшими цветами. Непрожитыми жизнями. Невыплаканным горем.

Так и не найдя в себе сил пройти, Вера тихо произнесла:

– Простите меня.

Слёз по-прежнему не было. Психолог сказал, что она не позволяет себе прожить эти чувства, а значит, застряла в моменте, как муха в янтаре. Так и есть. Она не имеет права рыдать и убиваться, потому что виновата в их смерти.

– Простите.

Вера вышла из комнаты и аккуратно прикрыла дверь. Взглянула на часы. Полночь. Этот день закончился. И снова ничего не изменилось.

***

Бинты не помогли – ботинок быстро пропитался кровью. Нога пульсировала в такт биению сердца, каждое нажатие на педаль заставляло морщиться от боли. Уазик подбрасывало на мокрой ухабистой дороге, ведущей через перелесок. Подскакивая на кочках, Илья, не стесняясь, матерился. Чёрт утробно подвывал с заднего сиденья.

Если бы не рана, он остался бы в хижине, как и планировал, на два дня. Проветрил бы мозги, отдохнул в тишине. Уже через неделю к нему нагрянут очередные туристы, которые любят не столько рыбачить, сколько выпивать, – и ему придётся пять дней катать их по озёрам и рекам, обеспечивая сносным уловом, природными красотами и водкой. Ведь деньги они заплатили немалые. О спокойствии можно забыть.

Илья не любил то, чем занимался. Точнее, он не любил людей. Большинство из них казались ему жадными, злыми и глупыми. Им плевать на красоту и хрупкость природы, главное – удовлетворить собственные хотелки. Побухать, порыбачить, покататься по бездорожью. Среди них было мало тех, кто умел по-настоящему видеть, чувствовать и понимать. Но ему, бывшему зэку, не так-то просто найти работу, поэтому приходилось делать то, что он умел: крутить баранку, рассказывать о тонкостях рыбалки, водить по нехоженым тропам.

Лучше всего он чувствовал себя в одиночестве и в компании Чёрта. Пожалуй, только общество Палыча, бывшего следака, не наводило на него скуку или раздражение. Палыч умел молчать, не напрягая, и слушать, улавливая суть. А его истории всегда были интересными, душевными, жизненными. Если бы не необходимость зарабатывать деньги, Илья построил бы небольшую конюшню, купил пару лошадей и занимался бы огородом, рыбалкой, уходом за животными. Даже в магазин бы не ходил, чтобы не выслушивать сплетни тёти Майны, которая слишком медленно доставала товар с полки, считала, выбивала чек, но слишком быстро болтала, успевая за несколько минут выудить из покупателя всё, что ей было нужно, и рассказать всё, что считала жутко важным.

Потому он и построил эту избушку в лесу. С одной стороны, Илье хотелось доказать себе, что он может построить дом в одиночку с нижнего венца до крыши и окон. С другой – ему было приятно знать, что в любой момент, когда раздражение и злоба подступали к горлу и начинали мелко горячо пузыриться, готовые выплеснуться наружу очередным приступом агрессии, можно уехать в избу и хоть ненадолго стать настоящим отшельником.

Но в этот раз не получилось. Зачем он схватился за топор? Сдались ему эти дрова!

Уйдя в собственное раздражение, Илья не сразу сообразил, что за звук доносится из открытого окна. Чужеродный для лесной чащи звук. Он чуть сбавил скорость и прислушался. Точно. Где-то поблизости работала бензопила.

Илья глянул на ногу и смачно выругался. Светло-коричневый ботинок стал чёрным. Но не проверить, оставить всё как есть не смог. Крутанул руль и нырнул на узкую тропинку между кедров. Сразу стало темнее и прохладнее. Воздух сгустился и заполнил салон запахом влажной после дождя хвои и сырой, непрогретой солнцем земли. Наперерез машине сиганул бурундук.

Скоро Илья наткнулся на широкую поляну, обложенную недавно поваленными деревьями: кедрами и соснами. Крепкие, молодые, толстые, попиленные на брёвна равной длины и очищенные от веток, они лежали на земле и ждали, когда их вывезут. Ни людей, ни машин поблизости не было, но совершенно очевидно, что лесоповал тут устроили совсем недавно. В воздухе стоял сладкий запах свежей древесины.

Илья посмотрел в единственном направлении, в котором мог скрыться автомобиль. Ему даже показалось, что вдали растаял звук двигателя. По той тропе можно выехать в Чарык, если сделать небольшой крюк.

Как они успели так быстро смотаться? Неужели он их спугнул? Надо узнать, не выдавали ли кому разрешение на вырубку. Хотя он точно знал, что здесь древесину не заготавливают. Тем более, в начале лета. Но тот, кто это начал, ещё вернётся.

– Твари, – прошипел Илья и, дав задний ход, поспешил домой.

За его спиной тихо стонал и ронял слёзы раненый лес.

Глава 3. Тебе нужно в Каракарган!

Утром Вера стояла посреди чужой, заваленной хламом комнаты. Серый свет с трудом проникал через давно немытые окна и жидко растекался в пространстве, едва доставая до высокого потолка, в углах которого под слоем паутины виднелись остатки лепнины. Мебели не было. Только картонные коробки разных размеров и степени изношенности. Они стояли друг на друге в несколько этажей, образуя накренившиеся пизанские башни. А ещё повсюду лежали книги, пакеты, свёртки, тряпки.

Вера могла бы подумать, что здесь живёт кто-то, страдающий манией стяжательства, или умалишённый, который тащит домой с помойки выброшенные вещи. Но корешки старых томов говорили о том, что их читал человек хорошо образованный. Французские классики, немецкие философы, русские поэты. Среди книг было много альбомов по искусству, изданных в прошлом веке.

Но всё это её не интересовало. Посмотрев в сторону коридора, где в кладовке с азартом ковырялась Альфия, Вера в нетерпении спросила:

– Где же она?

– Сейчас.

Нехотя отвлёкшись, девушка зашла в комнату. Высокая, стройная, с коротко стриженными чёрными волосами, в льняной рубахе и брюках цвета хаки, она была похожа на археолога. Не хватало только пробкового шлема.

Ловко выудив из завалов у стены небольшую, пятьдесят на семьдесят, картину, Альфия встала напротив окна и продемонстрировала её Вере.

Дыхание сбилось. В рассеянном утреннем свете картина полыхнула алым, багряным и синим. Жар огня, одиночество застывшей фигуры, безвозвратно потерянный дом. Она была гораздо прекраснее, чем на фото. Вера приблизилась. Сногсшибательный иммерсивный эффект. Удивительная детализация. Почти незаметные мазки. Словно это фотография, а не масло на холсте.

– Я беру её. Кто автор?

– Сартакпай Тарабаев.