- -
- 100%
- +
Глава 1
Сумма на первой странице написана прописью. Я читаю её дважды, хотя цифры уже знаю наизусть. Четырнадцать миллионов восемьсот тысяч. Прописью выглядит неприличнее, чем цифрами.
Я двенадцать лет объясняю людям, как жить с долгами. Рисую графики, режу косты, веду переговоры с кредиторами, которые сидят на таких же стульях, как этот. Сегодня я на другой стороне стола, и стул подо мной, кажется, на два сантиметра ниже, чем у него.
– Читай, – говорит Савва Дергачёв.
Это первое слово, которое он произносит с тех пор, как секретарь вышла и закрыла дверь. Ему тридцать восемь. Серый свитер тонкой шерсти, никакого галстука, никаких часов на виду. Руки лежат на столе ладонями вниз. Я смотрю на них дольше, чем нужно для чтения.
– Я читаю.
– Ты считаешь.
– Одно другому не мешает.
Он не улыбается. Просто чуть сдвигает папку ко мне.
Расклад простой, и я выучила его за ночь. Мой брат Костя взял в «Север-Капитале» заём под бизнес, который оказался воздухом. Поручителем вписал меня. Не спросил. Подделал подпись, а потом сам же в этом признался, сидя на моей кухне и глядя в стол. Теперь у фонда есть заявление в полицию, готовое к подаче, и есть я. Статья сто пятьдесят九, мошенничество в особо крупном. Костя получит срок. Мне достанется долг, который я не закрою и за двадцать лет.
Савва позвонил мне сам. Назвал время, адрес и сказал одно предложение: «Есть вариант, при котором никто не садится».
Вариант лежит передо мной на двадцати двух страницах.
– Тридцать дней, – говорю я. – Раздел два. «Режим собственности».
– Да.
– Здесь нет определения. Есть отсылка к «Приложению П». Приложения нет.
– Приложение устное.
– Устное приложение к договору на четырнадцать миллионов. – Я кладу ручку. – Савва Андреевич, вы юристов своих уважаете?
– Я им плачу. Это сильнее.
Он встаёт, обходит стол и садится на его край. Рядом со мной, в метре. Слишком близко для переговоров, ровно настолько, чтобы я чувствовала тепло его ноги сквозь воздух.
– Собственность, – говорит он, – это протокол. Тридцать дней ты живёшь по нему. Днём работаешь, мне нужен антикризисник, и ты будешь вести моё дело по брату, как захочешь. Ночью ты принадлежишь протоколу. Стоп-слово одно: «красный». Скажешь его, и всё останавливается, сразу, без вопросов. Но тогда останавливается и договор. Заявление уходит в ход.
Я слышу, как работает кондиционер. Пальцы на ручке влажные. Вытираю их о колено платья и возвращаю ручку на бумагу.
– Протокол – это секс.
– Это протокол.
– Секс с вами.
– Протокол – это двое. – Он говорит ровно, как называет номер статьи. – Ты узнаешь сегодня. Подпишешь сейчас, до того как узнаешь.
Вот оно. Подпись до информации. Любой нормальный консультант вскочил бы и ушёл, и я это знаю лучше всех. Я знаю и другое: у Кости двадцать шесть лет, мягкие руки и мама, которая звонит мне по воскресеньям.
Я просчитываю риски. Физический: он не выглядит человеком, который калечит. Юридический: договор кабальный, оспоримый, но оспаривать я буду из-за решётки или после неё, если не подпишу, ведь заявление уйдёт. Репутационный. Я смотрю на его руки.
Риск, что мне захочется, я в таблицу не вношу.
Подписываю. На каждой странице, и внизу полную. Ручка скребёт бумагу так, будто пишет на мне.
– Хорошо, – говорит Савва. – Сегодня в девять. Водитель заберёт.
Дом за городом, стекло и тёмное дерево, вокруг сосны. Водитель не говорит ни слова. В холле пусто, горит один торшер. Савва в той же рубашке, без свитера, рукава закатаны до локтей. Он стоит у лестницы и смотрит, как я снимаю пальто.
– Ты считала дорогу.
– Сорок минут. Два поворота после посёлка. Камеры на въезде.
– Хорошо. – Он кивает на гостиную. – Туфли сними.
Я снимаю. Паркет холодный. Я в чёрном платье до колен, в нём я ходила на переговоры по заводу в Туле. Выбрала его специально: если уж идти на убой, то в рабочей одежде.
– Иди на середину комнаты.
Иду. Ковёр там толстый, светлый, с длинным ворсом, и я понимаю, зачем он здесь, ещё до того, как Савва говорит:
– На колени.
Меня не бросает в жар и не подкашивает. Я просто стою и думаю: вот он, момент, когда можно сказать «красный». Первое же слово. Бесплатный выход. Бесплатный для меня и очень дорогой для Кости.
Я опускаюсь на колени.
Ворс щекочет голени. Я выпрямляю спину и смотрю прямо перед собой, на его пряжку. Тёмный ремень, простая сталь. Савва подходит. Его ботинки останавливаются в тридцати сантиметрах от моих коленей.
– Руки за спину. Правая держит левое запястье.
Делаю. Грудь выходит вперёд, платье натягивается. Он это видит, у него не меняется ничего, кроме дыхания, которое становится на полтона глубже.
– Правило первое: ты говоришь, когда я спрашиваю. Правило второе: ты не отводишь глаза, пока я не скажу. Правило третье: «красный» работает всегда. Повтори.
– «Красный» работает всегда.
– Хорошо.
Он берёт мои волосы. Не дёргает, а собирает у затылка в кулак, медленно, оборот за оборотом, пока кожа на голове не натягивается. Запрокидывает мне голову. Теперь я смотрю на него снизу. У него светлые глаза, обычные серые, без всякого арктического льда. Просто внимательные.
– Расстегни меня.
Пальцы не слушаются первые две секунды. Потом слушаются. Ремень, пуговица, молния. Звук молнии в тихой комнате громкий. Под тканью он уже твёрдый, и когда я освобождаю его, член выходит тяжёлый и горячий, сразу к моему лицу. Толстый, с тёмной головкой, с венами вдоль ствола. Я успеваю подумать: «Девять на пять, примерно» и ненавижу себя за эту оценку, а потом он говорит:
– Рот.
Я открываю.
Он входит не сразу. Сначала проводит головкой по моей нижней губе, оставляя влажный след, потом по языку, и только потом вводит до середины. Я принимаю. Вкус кожи, соли, чего-то мужского и чистого. Я закрываю губы вокруг него и сосу, как умею, с нажимом, и слышу, как он выдыхает носом.
– Глубже.
Я иду глубже. Головка упирается в нёбо, потом ниже, и горло дёргается. Слюна течёт по подбородку. Он держит мои волосы и не толкается сам, он ведёт мою голову на себя и обратно, и этот темп я чувствую каждым нервом. Не быстро. Размеренно, как метроном.
– Смотри на меня.
Я смотрю. Глаза слезятся, ресницы слипаются, но я смотрю. Он смотрит в ответ спокойно, и именно спокойствие бесит. Бесит и заводит. Между ног у меня мокро, и я знаю, что это видно по тому, как я сжимаю бёдра.
Я начинаю считать. Привычка. Шестнадцать движений, пауза, шестнадцать. Он меняет темп, и счёт сбивается. Я злюсь и работаю языком снизу по уздечке. Он втягивает воздух сквозь зубы.
– Умная, – говорит он. – Не геройствуй.
Я геройствую ещё три движения. Потом он вынимает себя из моего рта, и между губой и головкой тянется нить слюны. Я кашляю, мне разрешено, он ждёт.
– Встань.
Колени гудят. Я поднимаюсь, держась за собственное запястье, которое так и не отпустила.
– Он пришёл, – говорит Савва тихо. Не мне.
Я не слышала шагов. Оборачиваюсь.
В дверях гостиной стоит мужчина. Моего возраста или чуть старше, высокий, широкий в плечах, тёмные волосы коротко острижены, на скуле тонкий старый шрам. Белая рубашка расстёгнута у горла. В руках у него бархатный свёрток, из которого свисает кожаный ремешок.
Я знаю этого человека. Филипп Окунев, партнёр. Мы виделись один раз, на встрече по Косте, он сидел в углу и молчал. Тогда мне показалось, что он здесь просто для мебели.
– Двое, – говорю я вслух. Голос хрипит.
– Двое, – соглашается Савва. – Протокол – это мы оба. Ты слышала.
– Я думала...
– Ты думала, это фигура речи.
Я думала, что «двое» значит юристов. Свидетелей. Что угодно. Я стою в чужой гостиной с мокрым подбородком и смотрю, как Филипп без единого слова кладёт свёрток на кресло и подходит ко мне. Он не здоровается и не улыбается. Он останавливается за моей спиной, и по спине идёт тепло его тела.
Я могу сказать «красный». Сейчас. Это ровно тот момент, ради которого его придумали.
Я не говорю.
Не потому что смелая. Потому что злая. Потому что я подписала, не зная, и это моя ошибка, а я свои ошибки не передаю никому. Потому что руки Филиппа ложатся мне на плечи и, пока я решаю, начинают мягко, без всякой просьбы, сдвигать лямки платья вниз.
– Он ничего не скажет, – говорит Савва. – Его слова – мои. Если захочешь что-то узнать, спрашивай меня.
Платье падает к ногам. Филипп расстёгивает мне лифчик одним движением, и я стою голая, если не считать чулок, под двумя взглядами. Грудь, живот, треугольник между ног. Мне двадцать девять, я никогда не стеснялась тела. Сейчас стесняюсь, и это разозлит меня сильнее, чем всё остальное.
Савва обходит меня. Берёт ладонью за подбородок.
– Первая ночь. Правила простые. Ты принимаешь то, что дают. Ты не кончаешь без разрешения. Ты отвечаешь, когда спрашивают. Всё понятно?
– Нет, – говорю я. – Но продолжай.
Что-то мелькает в его лице. Не улыбка, её тень.
– Хорошо. На диван.
Диван кожаный, холодный. Я ложусь на спину, как велят. Филипп садится у моей головы. Его руки берут мои запястья и разводят их над головой, не жёстко, но так, что я чувствую: вырваться не получится. Из свёртка он достаёт ремешок, широкий, с мягкой подкладкой, оборачивает им мои руки и затягивает на подлокотнике. Не больно. Надёжно. Ровно настолько, насколько нужно.
Он смотрит на меня сверху. Тёмные глаза, шрам, спокойное лицо. Потом наклоняется и проводит ладонью по моей шее, груди, животу, и всё это без единого слова. Рука тёплая, сухая, тяжёлая. Он останавливается у линии волос на лобке и поднимает глаза на Савву. Ждёт.
– Покажи ей темп, – говорит Савва.
Филипп кладёт руку мне между бёдер.
Я дёргаюсь. Он не пускает, левая рука прижимает мой живот к дивану, правая раздвигает губы и находит клитор. Два пальца, нажим, круг. Медленный. Очень медленный. Он двигает ими медленно, без спешки: у него весь вечер. Я издаю звук, которого не собиралась издавать.
– Тихо, – бросает Савва. Не грубо, но жёстко.
Я закусываю губу.
Круг, круг, круг. Он ускоряется на секунду, и мои бёдра подаются вверх, сами, без разрешения. Он тут же замедляет. Останавливается совсем. Пальцы лежат на клиторе, не двигаясь, и я чувствую каждое биение собственной крови. Я на краю. Он знает, что я на краю.
– Не двигайся, – говорит Савва.
Я лежу не двигаясь. Это самое трудное, что я делала в жизни. Дыхание рвётся. Слюна во рту густая. Я считаю до десяти, потом до двадцати. Филипп убирает руку.
Пусто. Мокро и пусто. Я ненавижу их обоих.
Савва раздевается. Рубашка, брюки, всё аккуратно на спинку кресла. Тело у него сухое, жилистое, без показной накачанности, на груди тёмные волосы, на плече длинный шрам. Член стоит, блестит от моей слюны. Он поворачивается к Филиппу.
– Держи.
Филипп кивает. Его руки перехватывают мои запястья поверх ремешка, ладони ложатся мне на плечи, пальцы давят в ключицы. Я лежу, как на столе. Я чувствую его колени у себя за головой.
Савва встаёт между моих ног. Раздвигает бёдра ладонями — большой палец на внутренней стороне, нажим до лёгкой боли. Смотрит туда.
– Мокрая.
– Это физиология, – хриплю я.
– Конечно.
Он берёт член в руку и проводит головкой по моим губам, вверх до клитора и вниз ко входу. Я напрягаюсь. Он замирает.
– Скажи, чего хочешь.
– Ничего.
– Лада.
– Хочу, чтобы ты...
Я останавливаюсь. Не потому что стыдно. Потому что вижу ловушку: если скажу, это станет моим согласием. Не договорным. Настоящим.
Он ждёт. Филипп давит на плечи, чуть, напоминая.
– Войди в меня, – говорю я. – Савва. Войди.
Он входит.
Медленно, на всю длину, и я чувствую, как растягиваюсь вокруг него, толстого, горячего, заполняющего до самой глубины. Я выгибаюсь, Филипп прижимает, и это, чёрт, это помогает. Я не могу дёрнуться, не могу уйти от этого, могу только лежать и принимать каждый сантиметр. Он упирается в самый конец, и из меня выходит стон, уже не сдержанный.
– Тихо, – повторяет Савва и начинает двигаться.
Не сразу быстро. Темп задаёт не он. Я понимаю это на третьем толчке. Руки Филиппа на моих плечах чуть сжимаются и разжимаются, чуть сжимаются и разжимаются, и Савва двигается в этот такт. Он говорит, а Филипп дышит, и вместе они один механизм. Один ритм. Я лежу между ними, как деталь.
Это должно было напугать. Это возбуждает до дрожи.
Он трахает меня глубоко, с оттяжкой, шлёпая животом о мои бёдра, и звук мокрый, неприличный, на всю гостиную. Я чувствую, как головка трёт какую-то точку внутри, и ноги сами обхватывают его поясницу.
– Ноги вниз.
Опускаю.
– Хорошо.
Он наклоняется и берёт мою грудь в рот. Прикусывает сосок, не сильно, ровно так, чтобы вскрикнуть. Я вскрикиваю. Филипп надавливает ладонью мне на горло, не душит, просто фиксирует, и мне хочется выругаться, и вместо этого я выгибаюсь навстречу.
– Просись, – говорит Савва.
– Что?
– Если хочешь кончить, проси.
Я смотрю на него. На его лицо над собой, на каплю пота на виске, на губы, мокрые от моей кожи. Он не спешит, он просто ждёт. Он ждёт, и мне хочется убить его и заплакать одновременно.
– Пожалуйста, – говорю я сквозь зубы. – Пожалуйста.
– Не так.
– Разреши мне кончить.
– Ещё.
– Савва, разреши мне, мать твою...
– Можно.
Пальцы Филиппа находят клитор, и я взрываюсь. Не постепенно, сразу, всем телом. Меня срывает сразу. Сжимаюсь на нём, кричу, ремешок врезается в запястья, икры сводит, и Савва не останавливается, он трахает меня сквозь всё это, глубже, быстрее, и я кончаю второй раз, не успев отдышаться от первого.
Потом он выходит.
– Рот, – говорит он. – Сейчас.
Филипп отпускает ремешок и поднимает меня за плечи, усаживает, сдвигает на пол. Я оказываюсь на коленях, мокрая, дрожащая, с разбитой головой и без следа от стыда. Савва стоит передо мной, и его член блестит от моих соков, красный, твёрдый, пульсирующий.
– Открой.
Я открываю.
Он входит, держит мою голову обеими руками, и теперь он не метроном. Теперь он берёт меня в рот жёстко, глубоко, быстро, до слёз. Я давлюсь, слюна течёт на грудь. Позади меня стоит Филипп, его рука на моём затылке, и он задаёт Савве темп, а Савва задаёт мне. Я чувствую вкус себя на нём, солёный, густой. Сквозь слёзы вижу его живот, напряжённый, и слышу, как его дыхание срывается.
– Глотай.
Первая струя бьёт в нёбо, горячая, густая. Вторая на язык. Я держу рот на нём, сглатываю, сглатываю ещё, пока он вздрагивает и толкается, и последние капли вытекают мне на губы. Горло работает. Горечь, соль, тепло. Я сглатываю всё. До последнего.
Он вынимает себя и вытирает головкой уголок моего рта. Смотрит.
– Покажи.
Я открываю рот. Пусто. Он кивает.
– Хорошо.
Я сижу на полу. Грудь поднимается часто, колени дрожат. Филипп отходит, берёт из бархатного свёртка полотенце, подаёт мне. Молча. Я вытираю подбородок и грудь, и руки у меня ходят.
Только сейчас до меня доходит: Филипп всё это время был твёрдым — я чувствовала это бедром, когда он держал меня за плечи. И он не кончил. Не вошёл. Не получил ничего, кроме моих запястий в ремешке.
Я поднимаю глаза на него. Он смотрит в ответ ровно. Ждёт чужой команды.
– Один час, – говорит Савва, натягивая брюки. – Потом ужин. Комната наверху, первая дверь.
– Это всё? – хриплю я. Голос чужой.
– Это первая ночь. Моя часть.
– Сорок минут. Это было сорок минут.
– Ты считала.
– Всегда считаю.
Он застёгивает пуговицы. Пауза. Берёт со столика папку, которую я сюда не приносила, и кладёт её рядом со мной на пол. Копия договора. Раскрыта на нужной странице.
– Раздел семь, пункт три. Ты его читала.
Я пробегаю глазами. В офисе этот абзац казался канцеляритом. Сейчас — нет.
«…Ночь в рамках Протокола засчитывается только при участии Оператора А и Оператора Б. Незавершённый цикл не сокращает Срок. Оператор Б действует по указанию Оператора А».
Незавершённый цикл не сокращает срок.
Я поднимаю глаза. Савва стоит над мной, спокойный, как в первую минуту. Филипп рядом, руки опущены, взгляд на мне. У него до сих пор стоит — это видно по брюкам.
– Сегодня была моя часть, – говорит Савва. – Его — завтра. До утра день не начался.
Я сижу на светлом ковре, голая, с чужим вкусом во рту, и впервые за двенадцать лет не знаю, какую цифру ставить в следующую ячейку таблицы.
Глава 2
Утром я просыпаюсь в чужой кровати и первым делом считаю. Не овец. Дни.
На телефоне открыта таблица, я составила её в два часа ночи, в ванной, сидя на краю ванны с гудящими бёдрами. Тридцать строк. Дата, статус, примечания. Напротив первой стоит «выполнено». Я смотрю на это слово и вспоминаю вчерашний ужин.
Ужин был тихий. Стейк, зелень, красное вино, которого я выпила один бокал, потому что Савва сказал: «Один». Филипп ел молча, как ест человек, который привык не вмешиваться в разговор. Я спросила, когда мне вернут телефон для работы. Савва ответил: «Он у тебя». Я спросила про машину. «Водитель». Потом я спросила, засчитана ли ночь.
Савва отрезал кусок мяса и сказал:
– Нет.
Я не донесла вилку до рта.
– Объясни.
– Раздел семь, пункт один. Ночь засчитывается при участии обоих Операторов. Вчера Филипп держал. Не участвовал.
– Он держал меня руками. Привязал. Он...
– Не участвовал, – повторил Савва. – Сегодня придётся добавить.
Вот так. Тридцать суток превращаются в тридцать плюс неизвестно сколько. Я двенадцать лет вижу такие формулировки в договорах, которые подписывают люди, не читающие мелкий шрифт. Сама подписала такой договор и сама же вчера сидела над ним с ручкой.
Я стираю в таблице «выполнено». Пишу «0/30».
Фонд занимает три этажа в стеклянной башне на набережной. Меня встречает секретарь, та самая, с вчерашней двери, зовут её Инна. Она отдаёт мне пропуск и ноутбук.
– Кабинет четыреста двенадцатый. Савва Андреевич просил передать: всё, что касается Константина Реута, в вашем распоряжении.
– Всё?
– Всё, что есть в системе.
Это хорошо. Это очень хорошо, потому что я умею искать там, где другие не смотрят.
Кабинет без окон, стол, два монитора, чайник. Я сажусь, включаю, и следующие четыре часа не думаю ни о чём, кроме цифр.
Заём Кости выдан одиннадцатого марта. Четырнадцать миллионов под двадцать два процента годовых, срок три года, обеспечение: поручительство физического лица, Реут Лада Андреевна. Подпись моя, стоит на странице шесть. Подделка плохая, почерк узнаваем, но и кто будет сравнивать? Дальше график платежей. Костя заплатил три раза. Потом перестал.
Я открываю скоринговую карточку. Её нет.
Я проверяю ещё раз. Нет. Ни отчёта по заёмщику, ни проверки бизнес-плана, ни кредитного комитета. В приложениях только короткая служебка: «Одобрено лично С.А. Дергачёвым».
Фонд, который живёт на взыскании, выдал четырнадцать миллионов человеку без анализа, без обеспечения, кроме подписи, которую любой эксперт назовёт фальшивой за пять минут.
Я откидываюсь в кресле. В кабинете гудит вентилятор.
Первая мысль: Савва небрежен. Я её отбрасываю сразу. Человек, у которого на столе вчера лежал договор в двадцать две страницы с отсылкой на устное приложение, не небрежен.
Вторая мысль: ему нужна была именно я. Эту мысль я пока не трогаю, кладу в дальний карман и застёгиваю.
Звонит телефон. На экране «Костя».
– Лада. – Голос мягкий, виноватый, как всегда. – Лада, я, это, мне сказали, что ты работаешь с ними. Ты в порядке? Они тебя не...
– Костя, – говорю я. – Три вопроса. Первый: куда ушли деньги?
Пауза.
– Лад, я не...
– Куда ушли четырнадцать миллионов?
– Я вложил в склад. В Подмосковье. Мне обещали, что там будут стоять мои контейнеры, а потом...
– Второй: кто обещал?
– Партнёр. Ну, не партнёр, знакомый знакомого...
– Имя.
– Я не помню.
Я закрываю глаза. Мне двадцать девять, и у меня в кармане брат, которому двадцать шесть и который не помнит имени человека, забравшего у него четырнадцать миллионов.
– Третий вопрос, – говорю я. – Кто привёл тебя в «Север-Капитал»?
– Никто. Я сам. Нашёл в интернете.
– Сам.
– Лада, ты на меня сердишься?
Нет. Я на него не сержусь. Я хочу сказать ему, что не сплю нормально третий день, что вчера стояла на коленях перед чужим мужчиной, что теперь знаю, сколько весит чужой член в горле. Но он мягкий, он мой брат, и мама звонит по воскресеньям.
– Не звони мне пока, – говорю я. – Я сама наберу.
Кладу трубку. Рука не дрожит, и я этим горжусь.
Потом открываю новый файл и пишу заголовок: «Версия 1. Савва знал».
Вечером водитель везёт меня обратно. Дорога сорок минут, два поворота после посёлка. Я смотрю в окно и не думаю о том, что делаю.
В холле меня встречает Филипп.
Он стоит у лестницы, руки в карманах. Рубашка тёмная, рукава закатаны. Он смотрит на меня и не говорит ничего, и я привыкаю к этому быстрее, чем ожидала. Это не пустая тишина. Это молчание человека, чьи слова принадлежат кому-то другому.
– Привет, – говорю я.
Он наклоняет голову. Один раз.
– Савва где?
Филипп кивает на лестницу. Идёт первым. Я иду следом и смотрю ему в спину, на широкие плечи, на то, как двигаются лопатки под тканью. Мне двадцать девять, и у меня мокреет между ног от одной мысли о том, что будет дальше. Это неудобно. Это очень неудобно для человека, который считает риски.
Комната на втором этаже без окон, стены обиты тёмной тканью, пол деревянный. В центре низкая скамья, обитая кожей, с ремнями по бокам. У стены стойка, на ней несколько предметов: широкий ремень, узкий, плеть с мягкими хвостами, наручники с подкладкой. Савва стоит у стойки в одной рубашке и брюках.
– Раздевайся.
Я раздеваюсь. Платье на крючок, бельё поверх, чулки сворачиваю и кладу на стул. Стою голая, босиком. В комнате тепло, но руки холодные.
– Сегодня обучение, – говорит Савва. – Ты узнаешь позиции и правила. Всё повторяется. Будешь повторять, пока не выучишь.
– Как в школе.
– Как в школе, где оценки ставит тело.
Он подходит. Берёт меня за плечи и разворачивает лицом к стене.
– Позиция первая. Колени, спина прямая, руки за спиной, правая на левом запястье. Смотришь вперёд. Ждёшь.
Я встаю на колени. Дерево жёсткое, и я чувствую каждую доску.
– Позиция вторая. На четвереньки. Лопатки вместе, задница вверх, голова опущена.
Опускаюсь. Бёдра раскрыты, грудь свисает, волосы падают на лицо. Я знаю, как я выгляжу, и злость поднимается резко, горячо.
– Позиция третья.
Он называет их по очереди, я показываю. Стоя у стены, лицом вниз на скамье, на спине с руками над головой. Он поправляет мне то локоть, то колено, то разворот бёдер. Прикасается деловито, как инструктор. Я ловлю себя на том, что стараюсь не ошибаться, и это раздражает больше всего.
– Теперь ремень, – говорит он.
Он берёт широкий. Чёрная кожа, плотная, без украшений. Я смотрю на него и считаю: ширина четыре сантиметра, длина сантиметров восемьдесят, вес небольшой.