- -
- 100%
- +
Ратмир не двинулся с места. Ожидание сжало внутреннюю пружину его тела до предела. Меч из темной стали тускло ловил звездный свет.
Один из нападавших прыгнул первым, целясь чураю в горло. Ратмир резко, на полшага ушел в сторону, и в ту же секунду в ночной тишине раздался оглушительный, сухой щелчок кованого железа, сменившийся пронзительным, почти детским визгом. Бурый недоросток, шедший последним, угодил лапой прямо в тяжелый стальной капкан, который Ратмир заботливо присыпал палой листвой. Зубья намертво, с хрустом въехали в кость. Оборотень повалился на бок, отчаянно и жалко скуля на весь лес.
Но остальные твари даже не обернулись на крик сородича — черная кровь в их венах требовала убийства. Три огромных силуэта окружили чурая: один зашел со спины, двое других атаковали в лоб, пытаясь разорвать на части.
Холодная сталь звякнула о клыки. Ратмир крутанулся на пятках, уходя от занозистых когтей. Меч описал в воздухе идеальную, свистящую дугу. Первый волк, напоровшись грудью на лезвие, рухнул замертво, мгновенно заливая черной, густой кровью кусты черничника. Второй попытался перехватить плечо чурая, но Ратмир резко рубанул наотмашь, рассекая твари морду от уха до пасти. Оборотень замертво свалился в грязь, судорожно суча лапами.
Это была привычная, страшная жатва чурая: шаг влево, блок, короткий рубящий удар. Еще двое молодых волколаков, так и не успевших понять, с кем столкнулись на узкой тропе, легли у его ног, хрипя и истекая тяжелым, дурно пахнущим на всю округу варом.
Но радоваться было рано. Впереди, тяжело переступая мощными лапами, стоял сам Альфа. Четверо его подопечных были мертвы, пятый продолжал выть в капкане, но вожака это, казалось, не волновало. Чернота в его глазах пульсировала, а из пасти капала густая темная жижа, с шипением выжигая мох под лапами.
— Думал, ты самый умный, чурай? — прохрипело чудовище, и его человеческое лицо на мгновение проступило сквозь волчью шкуру, искаженное жуткой, ломаной гримасой. Староста пытался глумиться, нащупывая задними лапами опору для прыжка. — Эта земля... теперь наша. Ты опоздал. Хозяин идет из Нави...
Альфа не договорил. Он прыгнул с неестественной, пугающей скоростью — скверна придавала его мертвому телу силы, превосходящие всякую звериную стать.
Ратмир успел выставить жесткий блок, принял удар на гарду, но сила вожака оказалась непомерной — чурая с маху отбросило назад.
Спиной он врезался в ствол березы, из груди сдавленно вышибло воздух, а по левому боку, пониже ребер, полоснуло живым огнем. Когти вожака с мясом распороли кожаный доспех и плоть. Горячая кровь брызнула на траву, и Ратмир с ужасом почувствовал, как вместе с острой болью в его тело проникает леденящий, парализующий яд. Та самая черная скверна из глаз старосты.
Голова сразу пошла кругом, мир заколыхался, но многолетняя выучка сработала быстрее, чем разум успел сдаться.
Альфа уже заносил тяжелую лапу для смертельного удара, его пасть раскрылась в победном реве. Ломая траекторию собственного падения, Ратмир упал на колено, пропуская массивную тушу врага над собой, и из последних сил, вложив весь свой вес, рубанул мечом снизу вверх — прямо по уродливой шерстистой шее старосты.
Хрустнуло. Тяжелая голова Альфы — с человеческими ушами, но звериным оскалом — отлетела в сторону и покатилась по траве. Огромное тело рухнуло рядом, дергаясь в предсмертных судорогах и заливая землю черной гнилью.
В лесу повисла оглушительная, мертвая тишина. Только из темноты, со стороны капкана, доносился прерывистый, тихий плач.
Ратмир тяжело, со свистом дышал, намертво зажимая рану на боку правой рукой. Пальцы быстро стали липкими и горячими, а в венах настойчиво разливался чужеродный, мертвенный холод. Бок нещадно горел.
Стараясь не терять сознание от подступающей дурноты, чурай медленно, волоча онемевшую ногу, направился к ловушке. Меч он не опускал — сталь смотрела в землю.
Там, в железных зубьях, бился последний оборотень. Но, к удивлению Ратмира, звериная шкура с него уже спала, растворившись в ночном тумане. На грязной траве, прижав к груди окровавленную ногу, лежал совсем молодой парень — мальчишка лет шестнадцати, бледный, худой, с диким ужасом в округлившихся человеческих глазах. Черной скверны в них не было. Только слезы, грязь и смертный страх.
Мальчишка замер, глядя на приближающегося окровавленного воина, от которого пахло гибелью всей его стаи. Он зажмурился и судорожно вжал голову в плечи, ожидая, что холодная сталь сейчас прекратит его мучения.
Ратмир остановился над ним. Острие меча замерло в вершке от тощей шеи парня.
Чурай смотрел на плачущего пацана, и перед его глазами вдруг вспыхнуло совсем другое лицо, похороненное в памяти под слоем многолетнего льда. Воспоминание нахлынуло не вовремя — болезненно, остро, до тошноты. Точно такое же выражение лица, тот же смертный ужас в глазах... Это был его младший брат. Мальчик, которого Ратмир когда-то давно не успел, не сумел спасти от лап порченой нежити. Именно та старая трагедия навсегда выжгла в нем человека и заставила выбрать путь чурая.
Занесенный клинок остановился. Дрогнул. Он понял, что не может опустить сталь на эту шею.
Чурай опустил меч и тяжелым движением кованого сапога разжал зубья ловушки. Парень, не веря в то, что его оставляют в живых, застыл на месте, боясь даже вздохнуть.
— Иди в весь. Схоронись где-нибудь. Позже решу, что с тобой делать, — глухо бросил Ратмир, едва удерживаясь на ногах.
Бок горел, кровь продолжала сочиться сквозь пальцы, но пугал не порез. По телу настойчиво разливалась странная, липкая слабость, туманящая разум — яд Альфы делал свое дело. Сил разбираться с напуганным мальцом уже не оставалось.
А тот не убегал. Он не попытался скрыться в темноте леса. Во взгляде парня что-то неуловимо изменилось — дикий ужас сменился странным, собачьим, преданным оцепенением. Стая погибла, вожак был мертв, и этот подросток инстинктивно искал того, кто сильнее. Ратмир заметил этот взгляд, но вникать в волчью натуру сейчас не было времени.
— Звать-то тебя как? — спросил чурай, пытаясь удержать уплывающее сознание.
— Волко... — тихо отозвался парень и грустно потупил взор.
— Хм, вот как... — Ратмир горько усмехнулся, сплюнув кровь под ноги. — Узнаю, что удрал или тронул кого — найду из-под земли и шкуру заживо спущу. Не сомневайся. А теперь пошел прочь.
Мальчишка покорно кивнул, но уходить все равно не спешил, оставаясь в паре шагов за спиной воина, словно привязанный невидимым поводком.
Ратмир привычным движением вытер потемневший меч о край кафтана убитого старосты и с тихим щелчком убрал оружие в ножны. Пересиливая подступающую к горлу дурноту, он поднял с земли за седые волосы тяжелую голову бывшего вожака стаи и медленно двинулся в сторону веси — забирать свою честно заработанную плату.
Уже в веси, завидя Ратмира — окровавленного, смертельно бледного, со страшной ношей в руках, — местные жители начали робко высыпать на улицу, собираясь в кучу у дома старосты. Людской испуганный ропот волной покатился по рядам, когда чурай с глухим, тяжелым стуком швырнул под ноги собравшимся голову их предводителя.
Толпа дружно ахнула. Женщины в ужасе закрыли лица руками, кто-то из мужиков крепче схватился за черенки вил, но стоило им всмотреться в застывшие, наполовину звериные черты покойного, как гнев сменился леденящим ужасом. Черная жижа, все еще сочившаяся из разрубленной шеи оборотня, с шипением выжигала дорожную траву, а в открытых мертвых глазах зловеще пульсировала тьма Нави. Ошибиться было невозможно — их заступник сам был той самой тварью, что годами терзала окрестности.
— Ваша стая мертва, — голос Ратмира прозвучал на удивление тихо, но в гробовой тишине его услышал каждый. — Альфа больше не придет в ваши избы . Выбирайте нового старосту.
Вперед, покачиваясь от страха и мелко крестясь, вышел сутулый седой зажиточник — помощник убитого. Трясущимися пальцами он развязал на поясе увесистый кожаный кошель и, старательно избегая встретиться с чураем взглядом, протянул серебро.
— Вот... всё, как уговаривались, мил человек. Спаситель ты наш... — пролепетал старик, отступая назад.
Ратмир молча перехватил кошель, засунув его за пояс. Ему не нужны были их трусливые благодарности. В глазах уже плыли широкие темные круги, а левый бок онемел так сильно, что он почти не чувствовал собственной ноги. Опираясь лишь на остатки тающей воли, чурай повернулся к лесу, хриплым свистом подзывая верного коня.
Из тени ракиты на краю площади, растерянно переминаясь с ноги на ногу, показался парень — Волко. Местные мужики угрожающе зашептались, узнав в нем деревенского сироту-подпаска, но Ратмир лишь бросил через плечо ледяной, предупреждающий взгляд:
— Мальчишку не трогать. Он теперь мой.
Возразить окровавленному чураю, который только что в одиночку вырезал стаю волколаков, никто не посмел. Мужики попятились.
Кое-как, с третьей попытки вдев ногу в стремя, Ратмир тяжело ввалился в седло Бурана. Пальцы, испачканные в собственной чернеющей крови, судорожно вцепились в поводья, путаясь в гриве. Вороной конь, чутко уловив, как слабеет хозяин, тревожно и тихо заржал, после чего сам зашагал прочь от проклятой деревни, мягко и осторожно неся всадника вглубь леса. Волко, прихрамывая и пряча лицо в лохмотьях кафтана, послушной тенью следовал за ними на расстоянии, не отставая ни на шаг.
Они отошли от околицы всего на пару верст, когда Ратмир окончательно потерял контроль над слабеющим корпусом. Разум заволокло плотным, ледяным туманом Нави, пальцы сами собой разжались, и он ничком упал на жесткую шею жеребца, проваливаясь в беспамятство.
Умный Буран не остановился. Он шел по знакомому следу, ориентируясь по запаху старой стоянки — туда, где среди вековых сосен дышал ночной прохладой замерший омут, у берега которого уже ждала, испуганно вглядываясь в темноту леса, бледная мавка со светящимся материнским кольцом на пальце.
Глава 4
Чем ближе к рассвету, тем сильнее ныло под рёбрами. Неживую плоть сковал глухой, лихорадочный испуг — внутри всё сжалось так, что невозможно было вздохнуть. Нарастало чёткое, жуткое ощущение: в чаще случилось что-то страшное и непоправимое, и этот страх не давал покоя.
Я металась. Испуганно прислушивалась к ночным шорохам, ныряла на самое дно, надеясь похоронить себя в сонной тишине ила, но тут же упрямо выплывала обратно, чутко слушая воду. Выбиралась на песчаную кромку берега и снова испуганно уходила на глубину.
Моя нервозность передалась омуту. Остальные мавки тоже почуяли неладное — притихли, забились под коряги. Когда я в очередной раз взбаламутила воду среди бледных кувшинок, Мава, уходя на дно, растерянно и злобно прошипела мне в лицо: — Совсем от своей тоски ума лишилась, порченая! Уймись уже наконец ! Навь колом стоит над лесом, скверна идет!
Они скрылись в ледяной чернильной жиже, не дожидаясь первых лучей. Я же пропустила их извет мимо ушей и снова поплыла к берегу, подгоняемая глухим предчувствием. Но коснуться песчаной косы не успела.
Прибрежные камыши со свистом и треском расступились. К самой воде, тяжело, со свистом раздувая ноздри, вывалился конь. Давно я не видела живых лошадей, а таких огромных, мощных тяжеловозных коней — и подавно. Я застыла посреди пруда, позабыв, как шевелить пальцами. Вороной жеребец тревожно фыркнул, обдав меня запахом горячего пота, степной травы и... парной, калёной крови.
Только тогда я разглядела всадника. На жесткой, окровавленной гриве, уткнувшись лицом в шерсть, лежал тот самый чурай со шрамом. Мужчина был без чувств. Его пальцы судорожно, безвольно соскользнули с поводьев, и тяжелое тело начало заваливаться на бок. Конь испуганно заржал, теряя опору под тонущим хозяином, и по колено провалился в прибрежную тину.
Я, не помня себя от леденящего страха, рванулась вперед. Мои бледные руки сами вытянулись из воды, подхватывая падающего воина у самой кромки омута. Тяжелый, закованный в ремни, кованую сталь и кольчужные кольца, он едва не увлек меня за собой на дно, в царство теней. Но конь, почувствовав, что хозяина перехватили, послушно и мощно подался вперед, на сушу, позволяя мне буквально сдернуть мужчину с седла.
Превозмогая жгучую, сухую боль от нахождения на воздухе, ловя пересохшими губами ночную прохладу, я вытянула обмякшее, неподъемное тело незнакомца выше на прибрежный песок — подальше от голодной глубины.
Мыслей оставить его или уйти на дно не было вовсе. Серебряное кольцо на моем пальце вдруг отозвалось живым, предупреждающим теплом, покалывая кожу.
Чурай лежал на спине, бледный, как само посмертие. Левый бок его кожаного доспеха был в лохмотья распорот чудовищными когтями, и оттуда, толчками выплескиваясь на влажный мох, сочилась густая, неестественно черная жижа. Скверна. Она тускло дымилась в лунном свете, с шипением выжигая речные травы вокруг раненого.
Вдруг позади, у самой опушки, послышался хриплый, прерывистый шаг. Из лесной тени, прихрамывая на окровавленную, обмотанную тряпьём ногу, вышел парень. Совсем молодой, худой, с диким волчьим оскалом на искусанных в кровь губах. В его глазах метался смертный ужас, но, завидя меня, он утробно, по-звериному зарычал, заслоняя собой раненого воина.
— Назад, мавка! — крикнул он, шатаясь от усталости и сжимая кулаки. — Не тронь вожака! Разорву!
Но из глубин омута за моей спиной уже пошли тяжелые круги. Почуяв живую кровь сильного мужчины, сестры начали просыпаться. Вовода вокруг запенилась, забурлила, и из темной толщи одна за другой стали подниматься бледные головы с облепленными тиной волосами и горящими голодными глазами. Мавы возвращались. Они тянули костлявые пальцы к берегу, готовые утянуть полумертвого чурая в ил и выпить его последний выдох.
Не знаю, откуда во мне взялось столько злой, человеческой решимости, но я резко обернулась к перевертышу и четко, с непривычной ноткой ледяной стали в голосе, приказала: — Оттащи его дальше в чащу! Быстро! Я их удержу!
Парень не стал тратить мгновения — перехватив тяжелое тело чурая под мышки, он из последних сил потащил его прочь от кромки воды, в глубь леса. Умный жеребец двинулся следом за ними, закрывая собой раненого хозяина и волчонка.
Убедившись, что они ушли, я повернулась к выныривающим сестрам. Мой голос сорвался на утробный, шипящий рык, от которого закачались камыши: — Не троньте его. Пошли прочь на дно, твари!
Я вложила в этот крик всю свою вековую ярость, всю глухую обиду и ледяную злость, что копились внутри еще со дня предательства отца. Я обязана была спасти этого чурая — чувствовала это всей своей мертвой, истосковавшейся по свету душой.
Не знаю, что именно их остановило — то ли мое бледное лицо исказилось такой силой, какой они никогда не видели, то ли мавок испугало, что порченая впервые за два столетия дала им отпор. Но они испуганно попятились назад, погружаясь в серую пену. Лишь Мава с волосами цвета болотной жижи в сердцах выплюнула мне в лицо: — Вот же дура чумная... Твоя доброта тебе же кости и переломает!
Она злобно хлыснула хвостом и последней ушла на глубину, оставив берег в покое.
Я повернулась к лесу. Мой собственный хвост, широкий, покрытый бледной, почти прозрачной чешуёй, лениво ударил по мелководью, поднимая со дна ил. Мавки не ходили по земле — Навь намертво привязывала их к топям и омутам. И чем больше мои сёстры творили зла, чем больше живых душ они утягивали за собой в холодную тину, тем сильнее менялась их порченая плоть. Навь забирала у них человеческое. Их пальцы срастались перепонками, зубы превращались в игольчатые клыки, а хвосты становились тяжёлыми, монолитными, лишая мавок даже призрачной надежды когда-нибудь снова коснуться ногами суши. Они становились чудовищами, запертыми в воде собственной яростью.
Но я за два столетия не причинила живым вреда. Ни один человек не захлебнулся в моих камышах, ничью жизнь я не выпила до дна. И только поэтому моё посмертие ещё хранило хрупкую, болезненную память о прежнем облике.
Сделав глубокий, пустой выдох, я упёрлась ладонями в прибрежный песок. Бледная чешуя на хвосте дрогнула, зашевелилась, с тихим шуршанием разделяясь надвое. Плавник истончился, оборвался рваными хлопьями, и из речной пены на сушу вытянулись две тонкие, белые ноги. Уродливое, призрачное подобие тех ног, на которых я когда-то девчонкой бегала по отцовскому двору.
Земная сушь мгновенно встретила меня жгучей, иссушающей обидой. Стоило ступне коснуться прибрежного мха, как подошвы опалило, словно раскалёнными углями. Природа мавы не отпускала, она упрямо брала своё, требуя вернуться в родную сырость. Каждая секунда на воздухе высушивала кожу, ноги слушались плохо, наливаясь свинцовой тяжестью, суставы судорожно сводило, и мне приходилось переставлять их через силу, превозмогая тупую, ноющую боль.
Но я упрямо шла вперед, волоча ноги по хвое, ориентируясь на тяжелый хрип чурая и испуганное сопение волчонка.
Они устроились на той самой старой стоянке у поваленной сосны, где еще вчера воин правил свой меч. Чурай лежал на мху возле остывшего кострища. Хромой мальчишка сидел перед ним на коленях, растерянно зажимая рану на боку мужчины своими грязными ладонями, но черная жижа просачивалась сквозь его пальцы, продолжая отравлять плоть. Из пасти чурая уже вырывалось леденящее, рваное дыхание — яд Нави подбирался к самому сердцу.
— Уйди, — тихо, но не терпя возражений сказала я, выходя из тени деревьев.
Парень вскинул на меня полные слез и злости глаза, хотел было огрызнуться, но осекся. Взгляд его испуганно мазнул по моей фигуре — по бледной, абсолютно нагой коже, по тонким ключицам и влажным волосам, едва прикрывавшим грудь. Волко вдруг густо, до ушей покраснел. В его светлых глазах дикий звериный блеск вмиг сменился растерянным мальчишеским стыдом. Он дернулся, пряча вспыхнувшее лицо в нечесаных серых патлах, и покорно отступил назад.
Волченок прижался спиной к мощному боку коня, а серый жеребец тихо, жалобно заржал, глядя на меня с почти человеческой мольбой.
Я опустилась на колени прямо в сухую хвою. Кожу мгновенно обожгло земным жаром, но я не обратила внимания. Вблизи рана выглядела еще страшнее: скверна пульсировала, пожирая живую кровь воина. Если не убрать этот яд сейчас, к рассвету он станет одной из тех тварей, которых сам же истреблял. А чураи не должны становиться чудовищами.
Я не умела исцелять живых. Нас, мавок, учили только забирать жизнь, вытягивать остатки тепла через дыхание. «Если я могу забрать тепло, значит, смогу забрать и порчу», — промелькнула отчаянная, безумная мысль.
Я занесла бледную, почти прозрачную ладонь над его распоротым боком. На моем пальце тускло блеснуло серебряное кольцо матери. Стоило мне приблизить руку к скверне, как переплетенные серебряные колосья на ободке вдруг вспыхнули чистым, мягким светом. Этот свет не обжигал, наоборот — он словно раздвинул черную тучу яда, обнажая живое мясо раны. Мамина защита, мамины травы... Серебро, выброшенное мачехой в омут, теперь защищало меня от окончательной гибели.
Закрывая глаза, я наклонилась ниже. Мои ледяные губы коснулись его пылающего жаром лба, а ладонь плотно прижалась к сочащейся ране.
В ту же секунду мою руку прошила дикая боль. В вены хлынул раскаленный, густой свинец скверны. Яд рвал меня изнутри. Черные гнилые нити поползли под кожей вверх по предплечью, окрашивая руку в трупный, темный цвет. Я едва не закричала, но кулак с кольцом сжала еще крепче, до хруста в суставах. Серебро на пальце раскалилось, удерживая порчу в руке и не пуская её дальше, к моему разуму и памяти.
Я упрямо тянула эту грязь из него капля за каплей, вбирая в свое мертвое нутро чужую смерть.
Не знаю, сколько длилась эта пытка. Когда последняя капля черной жижи покинула тело воина, оставив на его боку лишь чистую, хоть и глубокую рану, силы окончательно оставили меня. Я рухнула рядом на мох, тяжело и хрипло ловя пересохшим ртом воздух. Мои руки до самых плеч были покрыты уродливыми темными разводами порчи, но внутри чурая больше не было скверны. Его дыхание выровнялось, стало глубоким и спокойным. Мужчина погрузился в обычный, целебный сон.
Паренек-волк несмело подошел ближе, удивленно глядя то на чистую рану воина, то на меня — измученную, испачканную черным ядом русалку.
— Ты... ты выпила его смерть? — благоговейно прошептал он.
Я не смогла ответить. Земная сушь и яд Нави окончательно лишили меня голоса. Цепляясь пальцами за траву, превозмогая смертную слабость, я поползла обратно — к спасительной прохладе омута. Туда, где родная вода смогла бы смыть и растворить эту жгучую, отравляющую черноту. Напоследок я бросила взгляд на спящего воина со шрамом на брови. Я не знала его имени, но теперь мы были связаны чем-то куда более прочным и страшным, чем жизнь или смерть.
Всплеск ночной воды принял меня обратно в свои холодные объятия, понемногу смывая с кожи остатки дымящейся порчи. Я уходила на самую глубину, под защиту озерных трав, пока над лесом, пробивая верхушки вековых сосен, наконец поднимались первые золотые лучи солнца.
Глава 5
— Не дыши! Молчи, Воислав, не дыши!
Гарь забивала ноздри, дым выжигал глаза. Я вдавливал младшего брата в сырую солому на дне погреба. Зажимал ему рот ладонью, рука скользила от его пота и слез. А прямо над нами, за досками лаза, хрипел отец.
Малец подо мной дернулся. Его плечи выскользнули из моих испачканных в саже пальцев. — Пусти! — рванулся он вверх, на этот хрип. Туда, где сквозь щели бил багровый свет пожара.
Я бросился следом, сбивая ногти о ступени лестницы. Выскочил во двор, прямо в пекло. Легкие обожгло дымом. Выбросил руку вперед, пытаясь уцепить его за ворот рубахи... Всего три шага. Но ноги увязли в горячей грязи. Я не успел.
Чёрная лапа твари вывалилась из дыма и обрушилась на него сверху. Сухой хруст. Брат обмяк и повалился в траву.
Я хотел закричать, но из горла вылетел лишь сип. В онемевших пальцах был зажат отцовский нож — я даже не помнил, как вытащил его. Страха не было. Внутри всё просто вымерзло.
Навья морда зависла прямо надо мной, тварь уже потянулась когтями к моему лицу, как вдруг из серого месива копоти за её спиной выросла тонкая девичья тень. Чужачка навалилась на чудовище беззвучно, всем весом своего исхудавшего тела. Тускло блеснул тяжёлый колун для дров. Она с диким, натужным хрипом обрушила обух прямо в плоский череп игоши. Раздался глухой, влажный стук. Тварь дернулась, заскребла лапами по земле и затихла, придавив меня своей склизкой тушей.
Вокруг горела наша весь. Лесная девка тяжело, прерывисто дышала. Она отступила на шаг, покачиваясь от усталости, и утерла окровавленным подолом лицо — мокрая ткань липла к её бедрам. За её плечами трещала изба, откуда выл порченый ребенок — она сама бросила туда огонь, потому что знала: там уже не люди.
Сквозь чёрную корку сажи на меня бешено и слепо уставились её золотые, лишённые зрачков глаза. Она смотрела на девятилетнего мальчишку у тела брата, и жалости в этом взгляде не было. В опущенной руке девка всё ещё сжимала топор, с которого на землю капала чёрная жижа, но теперь её внимание перешло на нож, зажатый в моих онемевших пальцах.
— Нави мести хочешь, малец? — голос её был сиплым от дыма, но плотным. Она не кричала. — Кличь Богов у расколотого камня. Коль крепка воля — услышат. Будь чуром... раз обычной жизни тебе больше нет.
Она шагнула назад, и её скрыла гарь.
В глазах помутилось, ноги подогнулись. Я полз на коленях к расколотому идолу на старом капище. Собственная кровь лилась на камень из разрезанной ладони. Бок резало от боли... Моя клятва. Гром. «Чур меня!» Чернота залила глаза, полезла в рот, утягивая на дно.
И вдруг — лед. Холод оборвал рев пламени. Чернота расступилась. Кто-то коснулся моего лба прохладными пальцами. Ледяная ладонь легла на разорванный бок, вытягивая жар порчи. Огонь погас.
Ратмир открыл глаза резко. Рука по привычке дернулась к бедру, но пальцы лишь сгребли сухую хвою. Меча рядом не было.
Он попытался сесть. В глазах потемнело, мир качнулся, а распоротый бок обожгло изнутри, словно туда плеснули кипятком.Ратмир со стоном повалился обратно на мох. Мышцы были пустыми, словно из жил выпустили всю кровь. Скверна ушла, но сил не осталось совсем.
Над лесом поднималось солнце. Птицы орали в верхушках сосен. Ратмир тяжело дышал, глядя в небо. На лбу выступил холодный пот — чистый, речной, будто к голове все еще прижимали ледышку.
С трудом повернув голову, он посмотрел на бок. Рана оставалась глубокой, но черная жижа исчезла. Вместо нее края надрыва подернулись синеватым инеем, который быстро таял на солнце.
— Живой... — раздался шепот.
На краю поляны, возле Бурана, сидел хромой паренек-перевертыш. Потрепанный, глаза красные от бессонной ночи. Смотрел робко, но без страха. — Где... — голос Ратмира сорвался на шелест. Он сгнул слюну, разлепляя губы. — Где скверна старосты?