Чурай. Сердце речной мавки

Мальчишка прижался к тяжеловозу. Жеребец тихо фыркнул. — Нету больше, дядька чурай, — тихо ответил Волко. — Тебя мавка спасла. Из омута. Она эту жижу черную прямо ладонью из раны тянула, я сам видел. Едва живая осталась, вся потемнела от яда, а с рассветом в воду уползла.

Ратмир нахмурился. Сквозь туман в голове проступили ночные куски: берег, бледные руки и ледяные губы на его лбу. Холод во сне не был мороком.

Чурай хмуро зыркнул на пацана. Чтобы нежить спасала того, кто пришел её убивать? Такого в его мире не бывало. — Мавка, говоришь? — процедил он, пробуя подняться на локтях, но снова упал на мох. — Тварь озерная... Полно дурить, парень. Нежить не помогает. Она силу мою забрала, чтобы позже сожрать, когда я окончательно ослабну.

Волко вдруг вскинул голову. Испуг в его глазах сменился злой обидой. — Неправда твоя! — огрызнулся парень и даже сделал шаг вперед. — Она на своих сестер так рычала, что они в воду убрались! И сама всю эту гадость в себя впустила, руки аж потемнели. Кабы не она, ты бы уже сейчас черной падалью под соснами лежал. Нечего на нее наговаривать!

Ратмир только тяжело усмехнулся, глядя на дерзкого мальчишку. Защитник нашелся.

————————

Если бы я помнила, каково это — болеть, то решила бы, что меня бьет жестокая лихоманка.

Я скрутилась калачиком на самом дне омута, забившись под раскоряченную, гнилую корягу, но даже озерный лед не приносил спасения. Принятая порча грызла меня изнутри, ломала мертвые кости и наизнанку выворачивала онемевшее тело. Я судорожно зарывалась пальцами в холодный, склизкий ил, до боли сжимая кулаки, но мысли всё равно путались, а внутри всё горело живым огнем. Навь заставляла платить за жизнь чурая.

Грудь разорвало новой вспышкой боли. Этот раскаленный, удушливый жар в легких был настолько невыносим, что сквозь агонию упрямо потащил меня назад — в тот самый вечер, когда моя земная жизнь оборвалась. Горло снова сдавило, будто я опять глотала ту грязную, мертвую воду.

А вина моя была лишь в том, что парни со всей веси шли к нашему двору только ради меня. Заглядывались, прохода не давали. А на мачехиных дочек, Гнушу да Люшу, никто и смотреть не хотел — только подсмеивались тихонько за их спинами.

Агриппина за это люто возненавидела меня, волком смотрела. Бывало, обернешься посреди избы, а она стоит в темном углу, кочергу пальцами сжала и сверлит мне затылок — тяжело так, аж под лопатками зудело. У меня от её взгляда спина ледянела, сердце заранее чуяло недоброе. Но я и подумать не могла, на какую черноту она решится.

Очередной судорог скрутил живот, меня выгнуло дугой под корягой, и изо рта вырвался поток черных гнилых пузырей. Боль от скверны идеально легла на ту, старую боль. В ушах зашумело, возвращая в сумерки.

В тот вечер она отправила меня к пруду у самого дома — полоскать белье в ледяной воде. Солнце уже за лес завалилось, густел туман, и нормальные хозяйки давно по избам сидели, а Агриппина упрямо гнала меня вон, аж сама тряслась, когда тяжелый ушат мне в руки впихивала. Ноги к земле прилипали, идти не хотели, и в груди так давило, будто я сама на свой погост шагаю. Страх тогда липкой коркой покрыл кожу — точно так же, как эта порча сейчас.

Там меня и встретили... Лихие люди, которых мачеха серебром подговорила.

Меня затрясло, пальцы до крови впились в донный мусор. Скверна жгла, но я снова чувствовала чужие грубые руки на своей шее.

Они просто столкнули меня в тёмную глубь и вдавили лицом в ил. Я помню этот дикий, животный ужас, помню, как разрывались легкие от нехватки воздуха, пока я не затихла. Утопили, как котенка непутевого, чтобы дочерям дорогу не застилала.

Меня и сейчас топило — только уже этой черной навьей жижей.

От страшных мыслей и удушающей боли меня отвлек речной, глухой шепот. Он пробился сквозь стук крови в ушах.

Сестры обступили меня со всех сторон.

Они хватали меня за плечи, их длинные волосы путались с моими, обжигая мертвую кожу озерной стужей. Мавки ворчали, злились, плевались от черной жижи, которая толчками выходила из меня в воду, окрашивая ил вокруг в цвет грозы. Но вот они завели протяжную, вибрирующую песню — от этого звука у меня внутри заныли все кости, а в жилы хлынула их ледяная, придонная сила.

Водяной накрыл мою грудь своими тяжелыми, шершавыми ладонями. Он сильно, до хруста в ребрах, надавил, буквально выдавливая, вымывая из моего нутра остатки едкой порчи. Жижа вырывалась сквозь зубы черными хлопьями, пока грудную клетку наконец не отпустило.

Когда скверна утихла и мертвые мышцы перестало сводить судорогой, сверху, сквозь толщу воды, долетел глухой, тяжелый всплеск.

— Эй... Мавка! — надрывался с берега волчонок, испуганно вглядываясь в темную воду. Имени моего он не знал. — Пожалуйста, выплыви! Живой он, но подняться не может, стонет... Помоги еще раз!

Мёртвое тело всё ещё выло от слабости, внутри всё тянуло, но я, цепляясь пальцами за придонные корни, упрямо погребла вверх, к камышам. Надо было помочь, иного пути душа не видела.

Водяной перехватил мою руку своей тяжелой, покрытой тиной ладонью. Посмотрел сердито своими огромными рыбьими глазами, выпустив тучу пузырей из зеленой бороды.

— Куда мылишься, девка дурная? — нехотя проворчал Хозяин омута, качая тяжелой головой. — Сама на себя беду накликала, а теперь глазами хлопаешь. Ты ведь не просто порчу из него выпила. Ты силу его чураеву, обережную, глотком зацепила. В тебе теперь капля его живой искры сидит, а в него — твой мертвый, навий холод врос. Обменялись вы сутью, Варварушка. Сшила ты ваши судьбы невидимой нитью, в путы навьи себя заковала. И путы те крепкие.

Я замерла в его хватке, не веря услышанному. А внутри, прямо под ребрами, где раньше пустота дышала вечным озерным холодом, и правда странно, горячо полыхнуло — робко, будто сквозь толщу ила пробился первый живой луч.

Водяной тяжело вздохнул, пустив изо рта череду крупных пузырей, и выпустил мое плечо. Вода вокруг нас качнулась, унося остатки его гнева в темноту.

— Ежели воин твой там, на берегу, испустит дух — и искра его в тебе угаснет, — уже спокойнее, но всё так же сердито продолжил он. Старческие, покрытые зеленой тиной пальцы разжались, вкладывая в мою ладонь сочный, горько пахнущий корень одолень-травы. — А с ней и ты развеешься, озерная твоя душа в ил уйдет.

Я сжала пальцы, чувствуя жесткую, волокнистую плоть стебля. Речной полумрак вокруг нас словно раздвинулся, давая дышать.

— На вот — вытолкни мальцу в камыши, пускай заварит чуру, — буркнул хозяин омута, отворачиваясь и всем своим видом показывая, как ему надоели людские заботы. — Иначе этот волчонок нам всю рыбу воем распугает, а еще одно дохлое тело на моем берегу мне без надобности. Умрет чур — и тебе конец. Ступай уже.

— Ну такого-то и утопить не грех! — захихикали мавки, так яростно заплескав чешуйчатыми хвостами, что по речной глади пошли крупные пузыри. — Гляди, какой складный! Живой, тёплый...

— Сейчас я его за лодыжку хвачу, пускай на дно идет, со мной играть будет! — оскалилась самая бледная. Из-под её посиневших губ блеснули острые, частые зубы, а зеленоватые болотные волосы шлейфом потянулись в воде, когда она подалась вперёд, готовая скользнуть к берегу.

Меня передернуло от отвращения. Внутри, где еще мгновение назад всё выжигало черной порчей, вдруг поднялась глухая, собственническая злость. Мой чурай. Искра, за которую я едва не заплатила остатками своей души. Я инстинктивно перехватила корень одолень-травы поудобнее, готовая ногтями вцепиться в эту бледную тварь, посмей она только двинуться к камышам. Губы, всё ещё сводило судорогой от пережитого страха, но я упрямо процедила сквозь зубы глухое, предупреждающее шипение.

— Цыц, мелюзга омутная! — к счастью, глухо, будто из пустой бочки, донеслось из глубины.

Огромная коряжистая ладонь Водяного, облепленная склизкими водорослями и речными ракушками, с тяжелым плеском опустилась на воду. Тяжелая волна окатила притихших мавок, сбивая их в кучу и унося подальше от меня.

— Сказано вам: не трогать, — пророкотал Хозяин, и из его бороды сердито брызнула речная пена. — Брысь под коряги, пока я вас ракам на корм не отдал!

Мавки обиженно прыснули и потянулись ко дну, напоследок обдав меня веером холодных брызг. Пользуясь затишьем, я судорожно глотнула озерной воды и, кое-как перебирая отяжелевшими руками, поплыла вверх, к мелководью. Каждое движение давалось с трудом — сил на то, чтобы выйти на сушу и снова разделить хвост на человеческие ноги, не было вовсе.

Широкие листья кувшинок неохотно раздвинулись, пропуская меня. Я бесшумно вынырнула у самого берега, по грудь зарываясь в спасительную тень густых, жестких камышей, и наконец-то смогла сделать первый настоящий вдох.

Мальчишка сидел на корточках у самой кромки. Стоило мне показаться, как он отшатнулся, но тут же подался вперёд, ловя мой взгляд.

— На, держи, — тихо, сквозь зубы процедила я, протягивая ему из воды скользкий корень. Губы сделались деревянными, они едва слушались от пережитого потрясения, отказываясь складываться в слова.

— Заваришь. Прямо в кипяток бросай, пускай томится, пока вода не потемнеет. И пои его. Понял, волчонок? Сам он не сдюжит.

Малец судорожно закивал, выхватывая у меня одолень-траву. Я оттолкнулась от склизкого берега и ушла обратно в тёмную прохладу, позволяя кувшинкам сомкнуться над головой.

Я опустилась на заиленное дно и прижала ладонь к груди. Нас связали намертво. Я это уже знала, а вот чур на берегу ещё даже не догадывался, какая участь его постигла.

Моя нежизнь теперь зависела от чужого вдоха. От этой мысли мертвые суставы сводило стужей, но сквозь подступающий ужас вдруг пробилось забытое, щемящее чувство. На мгновение показалось, что озёрный холод отступил. Там, под кожей, глубоко за мёртвыми рёбрами, разлилось слабое, тонкое тепло. Настоящее, человеческое. То самое, из прошлой жизни, которую я уже и позабыть успела. Навья петля затянулась, но вместе с ней вернулось то, чего у меня нельзя было отнять — я снова могла чувствовать.

И что теперь будет дальше — одному Чернобогу ведомо.