Симфония безумия: Ария мести

Пересилив себя, Валери снова подошла к роялю и продолжила играть. Едва пальцы коснулись клавиш, звуки вернули ей воспоминание: она с Адрианом подсматривали, как их отцы о чем-то шептались за столиком в «Вавилоне», а перед Габриэлем лежал договор. Какой именно – Валери не успела прочитать, потому что ее отвлек смех Адриана, баловавшегося молочным коктейлем.

– Наша империя будет расти, а искусство – процветать, – это было последнее, что услышала Валери от отца. Игра оборвалась.

Пальцы горели. Дыхание сбивалось. Казалось, еще мгновение, и она рухнет без чувств. Но нет, сквозь пелену в глазах девушка ощущала пол под ногами и все еще стояла, вцепившись в пыльные клавиши.

Выровняв дыхание, Вэл снова взглянула на партитуры и наконец поняла, что ее смущало. Эти звуки… В некоторых диссонансах маэстро умудрился зашифровать не только ее воспоминания, но и чужие тайны. Самое страшное, что здесь были те самые обрывки ее прошлого, которые, вероятно, стер ей отец с помощью препаратов, когда она лежала в клинике.

Пальцы вновь легли на клавиши. Пробежавшись взглядом по тактам, Валери выбрала десятый и одиннадцатый. Глубокий вдох и затем она сыграла. Музыка обволокла ее, и в тот же миг комната растворилась, отбросив в прошлое.

Перед ней снова был тринадцатилетний Адриан. Его палец прижался к ее губам, приказывая хранить тишину, а в глазах стояла мольба и отчаяние.

– Если однажды нам придется стать врагами, чтобы выжить… убей меня первым. Я – монстр, как и мой отец. Он ради власти и выгоды пойдет на любое безумие. Такие, как мы, не должны править этим миром.

Валери резко скинула его руку.

– Ты не монстр! – выдохнула она. – И если мы станем врагами, наша музыка вправит нам мозги. Она заставит нас вспомнить, кто мы, и обязательно помирит.

Финальный аккорд прозвучал и растаял, возвращая ее в пустой зал. Валери замерла. Она совершенно не помнила этого разговора. Облизнув засохшие губы, девушка рискнула сыграть пятнадцатый и шестнадцатый такт «Вальса с дьяволом» и тут же пожалела. Музыка вонзилась в сознание, явив картину: на крыше заброшенной больницы, под проливным дождем, парень в куртке и девушка в пальто, чьих лиц она не видела, направили друг на друга пистолеты. Всего несколько секунд, один аккорд – и грохнул выстрел. Боль ударила в виски, заставив Валери согнуться и рухнуть на колени.

«Что за чертовщина?! Что все это значит, маэстро?!» – пронеслось в сознании девушки, сквозь стиснутые зубы.

Боль в висках разъедала ее изнутри. Кое-как поднявшись на ноги, Валери добрела до дивана и рухнула на него. Зловещие ноты продолжали жечь разум, звуча в ушах навязчивым эхом. Вспышки видений сменяли друг друга: то кровь на партитуре, то дуло пистолета и шахматные фигуры, то силуэты, танцующие вальс под призрачный оркестр в огромном зале с куполом, где на стенах застыли фрески с ангелами и облачными небесами.

Веки Валери сомкнулись сами собой. Когда же она вновь открыла глаза, реальность перевернулась. Вместо пыльного дивана ее окружал колонный зал, тонувший в сиянии хрустальных люстр. Она стояла в центре, и ее тело облачало черное платье из бархата, струящееся до пола. Глубокий разрез сбоку открывал стройную ногу, а золотая вышивка, подобно паутине, охватывала лиф и подол, переливаясь при каждом движении. Волосы были убраны в изощренную гульку, но две волнистые пряди, непокорные, ниспадали на обнаженные плечи, едва касаясь кожи прохладными завитками. Оглядевшись, девушка увидела одинокую мужскую фигуру в безупречном костюме. Он стоял к ней спиной, а в его руках пела скрипка.

– Что происходит? – тихо выдохнула Валери и тут же вздрогнула от звука собственного голоса.

Автоматически схватившись за шею, она с изумлением осознала, что на коже не было ни бинтов, ни шрамов – ни единого следа от операции. Тем временем мелодия скрипки продолжала литься, наполняя зал и растворяясь в гуле эха под сводами. Когда мужская фигура развернулась, девушка замерла, парализованная изумлением. Перед ней стоял маэстро. Джек Лейман.

Но это был не тот безжизненный лик с фотографии на поминках. Его лицо было живым, в глазах искрилось тепло, а на губах играла та самая улыбка, которую Валери запомнила с его последнего концерта. Когда зазвучали знакомые ноты, Джек Лейман взглянул на девушку, не прерывая игру.

– Слышишь? – его голос был спокоен, как поверхность глухого озера. – Это ноты твоих и Адриана воспоминаний. Сыграй с ним «Вальс с дьяволом» и получишь ответы. Но помни: сгорит в огне хоть одна нота – сгорит и твоя жизнь.

Звук скрипки нарастал, становясь все громче и разрывистее. Мелодия больше походила на стон и плач ангела, которому вырвали крылья и бросили на поле боя к демонам. Игра маэстро ужасала и завораживала одновременно.

– Играй, Валери, играй и не бойся этой тьмы, – продолжал он. – Сыграв ту симфонию, которую я тебе оставил, ты прольешь свет во тьму, что породили твой отец и Габриэль.

Он сделал паузу, и скрипка взвыла особенно пронзительно.

– Но не обольщайся мыслью, что можно что-то исправить. Прошлое – это партитура, которую нельзя переписать. Можно лишь сыграть ее. И осмелься дойти до конца, даже если знаешь, что сгоришь в финальном аккорде.

Едва Валери открыла рот, чтобы задать вопрос, маэстро начал таять в воздухе, растворяясь в клубах тумана. Звук скрипки затихал, становился все призрачнее и тоньше, пока не растаял окончательно. А затем девушка вздрогнула и очнулась – ровно в тот миг, когда в зал вошли люди из клининговой компании. Одна из женщин окликнула ее, чтобы представиться и подписать документы.

Глава 9

Фасад безупречности

Lana Del Rey – «Young and Beautiful», Agnes Obel – «Familiar», Massive Attack – «Paradise Circus»

Семь лет назад. Три месяца после аварии.

Вода, густо усыпанная алыми лепестками роз, сомкнулась над головой Селены в тот самый миг, когда за окном вспыхнула огнями Эйфелева башня. Такси и крики города превратились в приглушенный гул, а сияние символа Парижа расплылось в багровом мареве.

Шел уже третий месяц ее метаморфозы. Три месяца, как она отчаянно вживалась в роль Сабрины – блистательной актрисы, не знающей отказа в роскоши. Для Сабрины Париж был домом и сценой, где свершилась ее величайшая мечта – главная роль в экранизации нашумевшего дарк-романа.

Но для Селены этот город был сумасшедшим домом. Здесь по каплям утекал ее рассудок, и с каждым днем она теряла крупицы своего настоящего «я». Муж сестры не видел в ней человека, а лишь инструмент, дорогой актив своего агентства.

Находясь в тишине под водой, выпуская медленные пузыри воздуха, Селена снова услышала в сознании его железный, неумолимый голос: «Сыграй эту роль блестяще, дорогая. Не подведи наше агентство».

«Сыграй… Сыграй… Сыграй…»

Этот приказ отдавался эхом в ее сознании, навязчивый и удушливый. Неужели теперь всю свою жизнь ей придется кого-то играть? Нет. Это было уже слишком. Глубоко в груди, под слоем навязанных чужих эмоций, тлела искра ее подлинного «я».

«Цена за вход в эту новую жизнь оказалась непомерной, – с горечью подумала она. – Джеймс и Валентин платят деньгами. А я плачу душой».

Мысль о сестре, которая отдала за нее жизнь, пронзила сердце острой, свежей болью, и в тот же миг закалила ее решимость, как сталь. Она вернет свое имя. Она вернет память о сестре. Цена уже заплачена.

С этим обетом Селена резко вынырнула из воды. Капли стекали с ее кожи, как слезы, которых она себе не позволяла. Ее рука потянулась к бокалу с кроваво-рубиновым вином. Пальцы сомкнулись на хрустальной ножке, подняли его. Один глоток – терпкий, обжигающий, придающий сил.

И тогда ее взгляд, холодный и без единой трещинки сомнения, устремился в окно, на сияющую Эйфелеву башню. Губы, смоченные вином, приоткрылись, и в роскошной тишине ванной комнаты прозвучала не клятва, а приговор:

– Я вернусь к тебе, Валентин. Я соберу все доказательства твоих уродливых грешков. И тогда я с твоей дочерью сыграем на твоих похоронах такую похоронную симфонию, от которой содрогнется сама преисподняя.

***

Месяц спустя.

Тихий ужин в их роскошных апартаментах был нарушен внезапно. На огромном телеэкране, как удар кинжалом, возникло лицо Валери. Интервьюер с сладковатой улыбкой задавал вопрос: «Скучаешь ли ты по маме?»

Селена вздрогнула, будто ее нервы внезапно пронзил диссонансный аккорд, разорвавший тишину. Пальцы судорожно сжали вилку так, что костяшки побелели. Ее реакция не ускользнула от Джеймса. Мужчина, не меняя выражения лица, взял пульт и одним щелчком сменил канал – теперь показывали церемонию «Оскара» годичной давности, безмолвный и безопасный карнавал чужих побед.

– Как они смеют задавать такие вопросы подростку? – прошипела Селена, ее голос дрожал от сдерживаемой ярости.

Джеймс, невозмутимо пережевывая стейк, лишь пожал плечами:

– Это СМИ, дорогая. Ты же знаешь, они готовы порыться в твоем белье, лишь бы поднять рейтинги.

Но Селена уже не слышала. Аппетит бесследно исчез, а в горле стоял ком. От одного взгляда на еду ее мутило, а сердце сжималось от ноющей, знакомой боли. Внезапно Селену пронзила страшная мысль: а не предала ли она собственную дочь, прикрываясь ложной защитой? Да, она исправно отправляла деньги и получала стерильные отчеты с фотографиями от личного ассистента. Но все это была лишь пыль в глаза. Она остро чувствовала, как с того самого вечера, что разделил их жизнь на «до» и «после» аварии, между ними выросла настоящая пропасть – бездонная и молчаливая.

Примечания