Королева Лета, умри

© Минеева Л., 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Глава 1

Двадцать девять лет назад случился ее исход.

Она вышла из леса, перестав прятаться. Из темного, дремучего леса, где она прожила больше месяца. Дней она не считала, но луна успела дважды округлиться до полноты. Она жила в заброшенной лесничей хижине, питаясь едва созревшими ягодами, рыбой и тощими кроликами, которых удавалось поймать. Она прожила бы там все лето и дольше, но Охотник, который нашел ее, смог убедить, что огненные демоны ушли, бояться больше нечего.

Охотник привел ее в свой аул, она покрылась, приняв ислам, и никогда не снимала платок, если рядом был хоть кто-то чужой. Не из-за истовой веры. Она боялась, что ее найдут и сожгут. Как сожгли всех ее подруг тогда, в страшную ночь солнцестояния. Всех – в одну ночь.

Каждый год воспоминания душат ее, как только приходит время летнего солнцеворота. Бесконечно долгий день, когда нет конца страху и она теряет связь с реальностью, ожидая возвращения страшной ночи. Но приходит благословенное утро, и все снова становится на места. Она идет доить коров, сбивать масло, распекать внуков и язвить невесткам. Шестерых сыновей подарила она своему Охотнику, двое умерли, не прожив и года, двое уехали в город, и двое остались рядом, построив себе дома по обе стороны от старенькой хибарки родителей. Двор был общим, общей была и «саманка» – летняя кухня, так что внуки и невестки постоянно путались под ногами, но она все равно их любила.

Но зимой ее Охотника не стало, и страх перед огненными демонами скрутил ее, едва наступило время посевных и в местный колхоз приехали сезонные работники. Чем ближе был самый долгий день, тем сильнее опутывал ее страх.

И сегодня это произойдет. Она чувствует запах гари. Демоны вернутся, чтобы забрать отступные паленым мясом. Сегодня случится страшное – и наступят черные времена. Как тогда, когда она в ужасе бежала все глубже в лесной мрак.

– Бабушка Нафиса!

Кто-то зовет ее, настойчиво, умоляюще. Если пойти на голос – вернешься в реальность, может, и страх немного отступит. Но сил идти не было.

– Ол-эсей[1], бабушка Нафиса!

Айсылу, внучка, ее любимица. В голосе – слезы.

– Оставь ты ее, кызым[2]. Каждый год одно и то же, Алла-сакласын[3]!

Невестка уводит дрожащую девочку с крыльца, и она снова остается дежурить одиноким изваянием, устремив немигающий взгляд в зелень июньских полей. Быть беде.

Дискотека в клубе набирала обороты, девчонки восторженно голосили, едва заслышав звуки очередного хита, ребята сбивались в кучки, втихаря посасывая пиво, и даже молодые училки, поставленные наблюдать за порядком, болтали между собой, смеялись и пританцовывали, не особенно обращая внимания на происходящее. И над всем этим праздником жизни царила, разумеется, Таня Япрынцева.

Леня Плетнев стоял отдельно от всех, подпирая стенку и наблюдая за «королевой». Так ее прозвали за роль Королевы лета, которую она уже года три подряд, из праздника в праздник, играла на деревенском фестивале в честь Дня земли. Странный полуязыческий обычай давно уже не смущал жителей Юмаково и для Леньки был в порядке вещей – он здесь родился и вырос. Но вот для Майи, которая переехала сюда меньше года назад, как раз в конце прошлого лета, этот праздник показался дикостью. На самом деле похожие фестивали проходили едва ли не в каждом селе, только назывались иначе – сабантуй[4]. Праздновали успешное завершение посевных работ, возможность передохнуть до сенокоса. На таком сабантуе собирались жители со всего района. Выбирали поле поровнее и попросторней, ставили лотки, нарядные юрты, где угощали чаем из самовара и сладким баурсаком[5], проводили состязания – курэш[6], борьба на поясах, конские скачки, тут же ставили сцену для местных артистов. Гулянье продолжалось целый день, а вечером все разъезжались по домам.

Но Юмаково почему-то стояло особняком, предпочитая устраивать свой фестиваль, назвав его Днем земли и приурочив к летнему солнцестоянию. Все то же самое: и детский ансамбль из местной музыкальной школы со своим неизменным «Танцем пчелок», и пляски парней в костюмах джигитов, и соревнования борцов из юмаковской спортшколы. И конечно, шоу Тани Япрынцевой, короткий спектакль, в ходе которого Таня, в образе языческой богини славянского вида с пышным венком на голове, величественно благословляла будущий урожай, символически представленный связкой искусственных колосьев да горкой пластиковых овощей.

После представления взрослые шли в колхозную столовую на банкет и награждение выдающихся работников, а молодежь – отсыпаться перед дискотекой.

На которой Таня теперь и отплясывала в кругу своих фрейлин, так и не сняв сценического костюма.

Цветки в венке поникли, а подол красно-белого пышного сарафана запылился. И все равно она приковывала взгляды. Лёне захотелось сплюнуть от злости. Он знал, что она специально не сменила одежду, чтобы быть в центре внимания.

– Танька – красотка, конечно, – бухнул Степа Абрамов, пристраиваясь рядом с другом. – Видал, как извивается? Как стриптизерша у шеста.

– Ничего особенного, – пробормотал Ленька. – Нашлась уж стриптизерша. Ни сиськи, ни письки и жопа с кулачок, – злобно добавил он громче.

Степка загоготал.

Степа – его самый близкий приятель, они учились в одном классе все одиннадцать лет, вместе поступили в ветеринарный колледж в Биишево и уже отсидели там первый из трех курсов. Впрочем, это не было их осознанным выбором – просто деваться особо некуда. Колхоз выделил несколько целевых направлений, им тоже досталось, вот и пришлось идти. Совершенно не туда, куда Леньке на самом деле хотелось.

– У цыганочки твоей, определенно, получше будет, факт!

Это он про Майю.

– Замолкни.

– Бероева-то она снова отшила. Танька. Слыхал? Он к ней и на тачке, и с цветами, а она – ни в какую!

– Не иначе, для тебя себя бережет.

Степка снова засмеялся, но уже натянуто. Подкол засчитан. Это ему за оценку Майиной фигуры, идиоту. Ясное дело, никакая Япрынцева им не светит. Им обоим. Только Степка, как дурак, продолжает надеяться. А Леня решил, что синица в руке – это, в общем-то, лучше, чем ничего.

Что-то опаздывает его синица.

Он отвел взгляд от Япрынцевой и сделал глоток из маленькой бутылки с колой. Бутылкой угостил тот же Абрамов, и кола была так щедро разбавлена самогонкой, что у Леньки перехватило дыхание. Напиваться в его планы не входило, но чуть-чуть смелости сегодня точно не помешает.

– Пле-е-етень! – услышал он над ухом и поморщился. Его раздражала эта кличка, состряпанная из фамилии и рифмующаяся с «плесень». – Привет!

Сашка Бондарева, соседка, в детстве они частенько гоняли вместе на великах или ходили на речку. Но Сашка как-то быстро выросла, и уже в классе седьмом догонялки и велики стали ей не так интересны, как взрослые ребята, выпивка и сигарета за заброшенными сараями, – и дружба закончилась вместе с детством. В девятом классе чуть ли не каждый Ленькин одноклассник похвалялся, что переспал с Бондаревой. У Леньки от таких откровений горели уши, но еще обидней было за Сашу. Хоть они и не дружили больше, но она продолжала улыбаться ему, всегда здоровалась и спрашивала, как дела. «Совместное купание в огородной бочке роднит», – думал Ленька, но все равно старался поменьше попадаться ей на глаза. Подмоченная репутация заразная, точно грибок.

– Чего скучаешь? Айда с нами на станцию, клуб в двенадцать закроют уже!

«Станцией» называли полузаброшенный железнодорожный вокзал, где собиралась Сашкина компания.

– Да не, другие планы.

– Майку, что ль, ждешь?

Майка и Плетень, замечательная парочка.

– Майю, да, – нажав на имя подруги как на клаксон, ответил Леня.

– Так она уехала вроде?

Музыка долбила так, что приходилось кричать друг другу в уши. Леня подумал, что ослышался.

– Чего?

– Уехала она! Мы ее встретили у мотеля, шла к объездной! В город, наверное, покатила, к бабке своей.

Пару секунд Ленька переваривал информацию, чувствуя, как холодеет нутро. Потом грязно выругался, сунул Сашке бутылку с самогонным коктейлем и бросился из клуба, расталкивая плечами всех, кто стоял на пути.

– Крышак поехал на этой Майе, что ли, – пробормотала Саша и приложилась к бутылке.

«Дура, дура, дура…» – билось у Леньки в мыслях, пока он бежал по деревне. «План провалился, план провалился…» – нашептывала дорога под ногами.

Она все перепутала.

Договор был такой: после праздника, пока взрослая часть деревни сидит в столовке на банкете, а другая – отсыпается перед дискотекой, они с Майей по отдельности, чтобы не спалиться, прячут рюкзаки в трубе у объездной дороги. Вечером на дискотеке дружно светят фейсом, ни у кого не вызывая подозрений, а потом тихонько сваливают – в одиннадцать вечера, как раз к последнему автобусу на Арслан. Автобус ехал из Кумера и тормозил у мотеля, официально обозначавшего единственную юмаковскую остановку. Так что неудивительно, что Саша, встретив Майю в переулке у мотеля, подумала, что та «уезжает». Майя, видимо, забыла, что они договорились помелькать в клубе, а потом уже сбежать. Сбежать вдвоем, навсегда из этого захолустья. Сначала в Арслан, а дальше… а дальше – огни большого города и сплошные мечты! Родные спохватятся не раньше завтрашнего утра, думая, что они загулялись – для лета это норма, уже не раз они торчали на реке с другими ребятами до самого рассвета. А тут тем более – праздник. Ну а к утру их уже и след простынет. Ищи-свищи. В общем-то, еще не все потеряно, если Майя ждет его там, у мотеля.

Когда Ленька подбегал к перекрестку, где тоненькая ниточка юмаковского проулка вливалась в черную гудящую жилу федеральной трассы, ему показалось, что у самой дороги мелькнул девичий силуэт, и он даже будто разглядел красное платье, в котором Майя была сегодня на празднике. Но подойдя ближе, Ленька признал, что ему померещилось. Изредка пролетали машины, у мотеля стояла пара грузовиков, на летней террасе за пластиковым столиком курили дальнобойщики. В остальном было тихо. Мотель – длинный узкий домина с десятком номеров, серый червь, присосавшийся к двухэтажному строению, где располагались кафе с караоке, сауна, продуктовый магазин и собственно офис, – молчаливо тонул в летних сумерках. Ленька, стараясь держаться тени, прошмыгнул к самой трассе, которая теперь гудела над правым ухом, и пошел вдоль высокой насыпи. Огромная, в человеческий рост, труба пронзала дорогу насквозь и могла бы даже служить пешеходным переходом, если бы на той стороне дороги было хоть что-то интересное.

Рюкзак, который он припрятал тут днем, лежал на месте. И ничего не говорило о том, что Майя приходила сюда.

Дискотека и впрямь окончилась в двенадцать. Когда врубили свет и завклубом призвала всех расходиться по домам, девчонки недовольно загалдели.

– Мы же пойдем на речку? – спросила Неля, считавшаяся лучшей подругой и первой фрейлиной в свите «королевы».

В последнее время Таня все чаще проводила вечера в другой компании, с кем именно – Нелька только догадывалась, сама же Таня загадочно улыбалась и пожимала плечами. Как будто своих пацанов не хватает, ей-богу! Нелька злилась и вымещала злость на окружающих – тех, кто не мог ей ответить. На Майе Дьячковой, например. Утром в школе, где их собрали перед отправкой на праздник, узнав, что Таня накануне опять путалась с таинственным ухажером, Нелька не отказала себе в удовольствии отпустить пару колких шуточек в адрес Майи, унизив ее перед всей компанией. Сиротинка несчастная. И что Плетень в ней нашел?

– Да, но мне надо переодеться, – ответила Таня, оглядывая свой пышный сарафан. – В этом на речке неудобно, да и порвать боюсь. Мне же его еще возвращать в музыкалку.

Наряд Тане одолжил местный ансамбль народных танцев.

Для переодевания придется идти в школу, так как собирали Таню там, в кабинете русского языка. Наряжали, завивали, красили, укрепляли венок и так далее. Благо школа располагалась напротив клуба.

Выбравшись из ДК, Нелька подметила, что практически все, кто был на танцах, идут за клуб и в переулок – в сторону речки.

– Девчонки, дуйте на наше место, а то столько народу прется, потом не найдем, где присесть. Займите наши бревна и никого не пускайте. Костер пока разведите, мы скоро придем. Только, чур, без нас не начинайте!

Аленке Богдановой, конечно, удалось слить целый литр самогонки из родительских запасов, но Нелька все равно переживала, что не хватит. А выпить хотелось до смерти. Вечер только начинается.

Девчонки, привыкшие подчиняться Нелькиным командам, влились в толпу и вскоре растворились в темноте. Центр внезапно опустел, последние стайки молодежи растекались во всех направлениях: к реке, к станции, к мотелю – старшие, у которых водились денежки на кафе, или же по домам – младшие, у которых «горшок свистел».

– Идем?

Взявшись за руки, подружки перебежали через дорогу и, скрипнув калиткой, вошли в школьный двор. Непривычный, темный, таинственный, с шепчущими акациями и запахом ночной фиалки, который пьянил и дурманил голову. На первом этаже горел свет, второй и третий – тонули во мраке, два больших окна освещали крыльцо с четырьмя колоннами, выкрашенными в зеленый цвет, между которыми стояла пятая – такая же толстая, но пониже – сторожиха баба Ляля.

– Чего шастаем тут?

– Это я, Таня Япрынцева. В класс – переодеться.

– Дык раньше надо было, закрыта школа, никого нет. Как я тебя пущу? Или с тобой таскаться, следить, чтоб ты ничего не сперла? А мне потом отвечай!

– Да ничего она не сопрет, что несете! – огрызнулась Нелька. – Быстро переоденется и выйдет.

– Мне буквально на пять минуточек!

Возмущенно посопев, баба Ляля махнула рукой:

– Идем уж, так и быть. Но только на пять минут! А ты куда собралась? Тут подождешь!

Нелька уже хотела закатить скандал, но Таня предупреждающе взяла ее за руку:

– Да ладно, чего время на ругачку тратить! Что я, сама не переоденусь, что ли?

И они со сторожихой скрылись за дверями школы. Не успев придумать самую страшную месть для вредной бабки, Нелька отвлеклась на мобильник. Звонила старшая сестра.

– Мама с отцом дома.

– Да ладно? Уже?

Надежды на веселые посиделки у реки рухнули в один миг. Родители не отличались особой строгостью, но насчет Дня земли у мамы пунктик, объяснения которому Нелька найти не могла: сиди дома – и все тут. Она-то рассчитывала, что родаки побудут на банкете значительно дольше!

– Вроде собираются к соседям, продолжать праздновать. Приди, отметься, потом сможешь свалить втихаря, – сказала сестра.

Неля слишком обрадовалась неожиданному совету, прежде чем понять, что получать такие преступные наставления от взрослой и рассудительной Залии было странно.

– Бегу!

Сестра положила трубку, а Неля с нетерпением бросила взгляд на дверь. Сомневалась она не дольше секунды. Разблокировав телефон, быстро набрала сообщение: «Надо сгонять домой, иди на речку, там встретимся» и рванула в сторону дома.

Уже на углу, заворачивая за школьный двор, она заметила в тени деревьев на другой стороне улицы странную фигуру. Высокая женщина, укутанная в черное покрывало, точно монахиня, неподвижно стояла напротив школы. До Нельки донесся призрачный, как ветер, горестный вздох. А потом женщина всхлипнула.

Плачущая Эльза!

Ужас, порожденный страшилками о местном чудовище, едва не свалил Нельку с ног. Плачущая Эльза! Она несет проклятие всем и каждому, кто посмотрит ей в лицо! А лицо ее все источено тленом и изъедено лисами, потому что она – покойница, проклятая покойница! Вот уже сотню лет она мыкается, неприкаянная, ищет утешение, попутно сея страх и беды.

Нелька, не в силах даже кричать, издала сипящий звук и кинулась в сторону дома. Вот это номер в День земли! Плачущая Эльза явилась – не жди ничего хорошего!

На ходу отцепляя тяжелый венок, Таня поднялась на второй этаж. Здесь царствовал мрак, а где искать выключатели, Таня понятия не имела. Хорошо, что школу она знает как свои пять пальцев, да и глаза быстро привыкли к темноте. Дверь в класс была не заперта, и здесь-то уж точно можно было включить свет. Нашарив язычок, Таня щелкнула выключателем – и ничего. Тьма не среагировала, оставаясь полной.

– Что за фигня, – пробормотала Таня и на ощупь двинулась между рядами парт. Ее вещи где-то там, в начале, свалены на широкий учительский стол.

И тут она замерла, почувствовав, что холодеет, охваченная первобытным ужасом. Фигуры в черном. Сидят за передними партами, лицом к доске, как будто так и надо. Силуэтов шесть, не меньше. Да быть не может, это обман зрения, игра теней!

– Кто здесь? – прохрипела она в страхе.

И фигуры начали поворачиваться – медленно, одновременно.

Голос внезапно вернулся, и Таня завизжала, в ту же секунду почувствовав, как сотни рук схватили ее, вынырнув из темноты.

Баба Ляля, сидевшая в подсобке на первом этаже, услышав этот нечеловеческий крик, полный животного ужаса, удовлетворенно крякнула и, бряцая связкой ключей, направилась к выходу.

Глава 2

Проторчав у трассы больше часа, Ленька решил вернуться в центр, на дискотеку.

Нашел кому верить – Бондаревой! Которая с самого праздника закладывает, он же лично видел, как они с Камилой Кабировой, Майиной двоюродной сестрой, замахивали «сэм» из пластмассовых стаканчиков, спрятавшись за рядом юрт. Как будто на Дне земли можно было от кого-то спрятаться. Короче говоря, Сашке могло и померещиться, и Майя все поняла правильно, пришла в клуб, а его там нет. Как в дурацком анекдоте, ей-богу. Чего она только на звонки не отвечает? Не слышит, что ли?

Деревня будто вымерла. В окне кафе при мотеле мелькнули тени, но тут же скрылись в глубине полумрака. Тамошняя компания совсем не Ленькиного круга – взрослые ребята, давно уже не студенты, в отличие от него, имеющие бабки на дорогой алкоголь и развлечения в виде караоке и танцев. Ленька, конечно, пару раз сводил туда Майю на свидание – для порядку, так сказать. Пойти в Юмаково особенно некуда, тем более зимой, когда они только начали встречаться. Ни ему, ни ей там не понравилось, слишком много пафоса, высоких цен и презрительных взглядов завсегдатаев, которые так и шипели в их сторону, мол, а эти-то щеглы че тут делают? В общем, не стоило оно того. Когда на голяк он предложил Майе сходить туда в очередные выходные, она нежно улыбнулась и предложила погулять на свежем морозном воздухе, а потом погреться в заброшенном ангаре картофелехранилища. Зимой он служил местом сбора юмаковской молодежи – той, что попроще, типа Леньки, Степки, Камилы и остальных. Посреди заброшки разводили костры, пили дешевый алкоголь и жарили сосиски на погнутых шампурах. Романтика та еще, в общем. Ленька эти сборища тоже не особо жаловал, но надо же было где-то встречаться.

Кафе и мотель остались позади, и он уже проходил мимо одноэтажного здания правления СПК, юмаковского сельскохозяйственного производственного кооператива – колхоза, как все называли его по привычке. Правление темной и приземистой глыбой плыло по правую руку, рокот сверчков перекликался с шелестом его шагов, но тишина все равно побеждала. Поэтому Ленька сразу услышал странный звук, который никак не вязался с шумом и шорохами летней деревенской ночи. Сдавленные хрипы. За поворотом, в тесном проулке кто-то то ли рыдал, то ли стонал.

Там любовь или страдания? Ленька неуверенно замедлил шаг, раздумывая, не перейти ли ему на другую сторону улицы, – ни в первом, ни во втором случае свидетели тут явно ни к чему. Однако любопытство победило, и он чуть прибавил скорость. Проходя мимо проулка, густо заросшего побегами сирени, полынью и лебедой, он вгляделся в темноту. Лунный свет выхватил силуэт, сидящий прямо на земле, спиной к глухому забору. На секунду Ленька решил, что человеку плохо – тот содрогался, хрипя и постанывая. Он притормозил и хотел уже подать голос, спросить, не нужна ли помощь, но в следующий миг они узнали друг друга. Рыдающий в переулке парень просипел:

– Вали отсюда.

И Ленька свалил, не возражая. Чуть позже, когда все откроется, он вспомнит, что парень, кажется, терзал в руках цветочный ком, похожий на венок с волос Королевы лета.

Стрелки часов тащились по кругу мучительно долго.

Бабе Ляле казалось, что с каждым «тик-таком» лопается по меньшей мере сотня ее нервных клеток. Зря она в это ввязалась. Но как откажешь Рогатой Матери? Жить ей, что ли, надоело? Или сын у нее есть запасной или внуки? Да и Маринка клялась, что никто ни о чем не узнает.

Кружка с чаем тряслась в руке, уже вторая. Плохо для ее больных почек – столько крепкого чая дуть. Тем более что она даже вкуса не чувствовала. Эти часы ожидания убьют ее здоровье сильнее, чем последний десяток лет.

Страшнее ждать было только тогда, после Большого Пожара. Но все обошлось. Рогатая Матерь всех защитила.

Воспоминания съели еще с полчаса. Она даже немного задремала, уткнувшись в мягкий бок старого кресла. Кружка выпала из расслабленных пальцев и, звеня, покатилась по дощатому полу.

– А! – Подпрыгнув, сторожиха метнула взгляд на часы. Половина третьего. Времени прошло достаточно, даже с запасом. Все закончилось. Пора возвращаться.

Жила она в Школьном переулке, в двух шагах от работы, что бабу Лялю более чем устраивало. В ночную, а иногда и дневную смену, особенно когда директриса в отъезде, ничто не мешало ей сходить домой перекусить, немного отдохнуть или даже полить огород. Но сегодня она оставила пост не ради отдыха, поэтому торопилась вернуться быстрее обычного, изо всех сил семеня толстыми короткими ножками. Резиновые калоши громко шаркали в ночной тиши, и сторожихе казалось, что весь поселок слышит ее бег. И вот-вот разоблачит ее отсутствие.

Самая короткая ночь в году подходила к концу, и ночная мгла уже готова была раствориться в предрассветных сумерках. Идя по улице, баба Ляля различала знакомые силуэты домов, соседствующих со школой, из-за густых березовых крон выглядывала крыша ДК. Она повернула налево, через короткую дорожку – к воротам школы.

Центральная калитка была распахнута, и на фоне ярко освещенного крыльца покачивался, свисая с козырька, какой-то куль. Женщина замерла, приглядываясь. И медленно двинулась ближе.

– Вот ироды! – пробормотала баба Ляля. – Чучело, что ли, подвесили? Опоздала чуток, и уже нашкодили, сволочи! Уж попадись мне!

Но сделав еще пару шагов, сторожиха обомлела. Куль был наряжен в белое платье, залитое красным, а лицо скрывал большой растрепанный венок, нацепленный на волосы.

Прошло не меньше минуты, прежде чем бабка-сторожиха поняла, что над школьным крыльцом болтается Королева лета. Похрипев, как старый глохнущий жигуленок, баба Ляля начала медленно заваливаться на бок.

Уже светало, когда Ленька, волоча рюкзак в опущенной руке, побрел от трассы в сторону дома.

Зря только бегал по пустому центру – дискотека закончилась, клуб и школа угрюмо молчали, нависая над Юмаково мрачными громадами. Он даже никого из знакомых не встретил. Оставалась глупая надежда, что они снова разминулись и Майя пришла-таки в назначенное место – к трубе. Но когда он вернулся, то никого не обнаружил. Подождав еще добрых два часа, он понял, что ждать бесполезно. Майя не придет. Что еще более странно – ее телефон отключен, либо – об этом Лене даже думать было страшно – она кинула его, Леньку, в черный список. Но почему? Что случилось?

«Самое простое объяснение обычно самое верное», – думал Ленька, волоча рюкзак в опущенной руке так, что тот шаркал днищем по пыльному асфальту. «Стопудово она просто спалилась, и ее закрыли дома. А Сашке померещилось спьяну». И ему тоже померещилось? Ведь он явно видел Майкин силуэт и сарафанчик этот ее дурацкий, красненький.

Шум на главной улице вытряхнул Леньку в реальность. Он прибавил шагу, подходя к перекрестку. У школы стояла толпа, слышались визгливые рыдания. Во дворе – скорая и… полиция? Увидев Степу и Сашу, Леня замешкался. Что сказать, если спросят про рюкзак? Не проще ли смотаться домой, пока его не заметили? Но любопытство победило, и он подошел к друзьям.

– Что там такое?

Степа бросил на него беглый взгляд, не обратив внимания на рюкзак.

– Таньку Япрынцеву убили, прикинь!

– Что?! Как?

– Зарезали. Говорят, просто в фарш… Как теленка освежевали…

– Заткнись! – не выдержала Саша. – Мы о человеке все-таки говорим!

Все мысли моментально выдуло из головы точно порывом холодного ветра. Леня почувствовал, как леденеют руки, а к горлу подкатывает предательский ком. Таня. Отрешенная улыбка, взгляд с поволокой – точно у какого-то неземного, нездешнего существа. Танька-русалка, хрупкая изломанная линия, нежная, как бабочка-однодневка, которую так хотелось посадить в банку, гладить осторожно крылышки и держать при себе… Упорхнула, улетела. Но в этот раз – так далеко, что уже не достать… Больше не полюбоваться, не услышать ее тихий манящий смех… Таня…