Бронзовые земли

Глава 4

День Рахмы наступил неожиданно ярким, словно сама природа забыла о вчерашней грозе. Солнце заливало улицы золотистым светом, и даже воздух казался праздничным — чуть солоноватым от речных испарений, но свежим, пьянящим. Город с самого утра гудел, как потревоженный улей. Повсюду развевались зелено-голубые ленты — в знак глубины речных вод Калуе, и оранжевые — цвета огня, который ярок, как человеческая жизнь. На перекрёстках жгли благовония, и дымок ладана смешивался с ароматами свежей выпечки и жареного мяса.

— Сегодня ты обязана пойти на праздник, — сказала я Элеонор, когда мы заканчивали уборку. — Ты же помнишь, что в Рахму нельзя работать после полудня. Ньяду рассердится, и тогда

— Ньяду уже сердится, — парировала она, и я уставилась на неё. Она кивнула в окно. — Иначе бы шёл дождь. Поверие, Лирия, про дождливую погоду и благодать Ньяду.

В моей голове что-то щёлкнуло. Точно, благословением в Рахму считался именно дождь. Но ведь в него особо не погуляешь, а сегодня я была намерена гулять как в последний раз. Потому что он таким и был.

В её глазах впервые за много дней мелькнуло что-то живое.

— Хорошо. Пойдём.

Я почти не поверила своим ушам. Последние недели она была так погружена в работу и переживания, что я боялась даже заикнуться о развлечениях. Но Рахма, кажется, творила чудеса. Или она просто чувствовала, что мне нужен этот день.

Мы надели наши лучшие платья — не новые, но выстиранные и выглаженные. Элеонор заплела мне косу, вплетя в волосы голубую ленту, которую я хранила ещё с детства. Сестра тоже принарядилась, хотя её наряд оставался строгим, почти траурным, и несмотря на уже почти летнюю жару, её руки и плечи были полностью закрыты, как и всегда.

— Идём, — сказала я, беря её за руку. — Я хочу увидеть всё. И танцевать. И есть пироги с рыбой, пока не лопну.

— Не лопни, — сухо ответила она, но уголки её губ дрогнули в улыбке.

Главная площадь Равенста утопала в цветах. Жители вынесли столы прямо на мостовую, и воздух был полон музыки — дудки, волынки, звонкие бубны. Дети бегали между взрослыми, размахивая бумажными корабликами. Женщины в ярких передниках разносили угощение.

— Смотри! — Элеонор указала на группу ряженых, которые изображали водяных духов. Они были в зелёных балахонах, обвешанных ракушками и речными камнями, и плясали вокруг бочки с водой, выкрикивая древние здравицы.

Я засмеялась, и смех этот показался мне чужим, давно забытым. Как давно я не смеялась? Месяц? Год?

Мы ели жареную рыбу, макая её в сметану с зеленью, пили яблочный сбитень, который грел изнутри, и я старалась запомнить каждую секунду. Вот Элеонор, откинув голову, слушает песню менестреля, и впервые её лицо расслаблено. Вот она кивает старому торговцу, который когда-то знал нашего отца, и тот, улыбаясь, подносит ей кружку. Вот мы танцуем вместе с другими девушками, взявшись за руки, и я чувствую тепло её пальцев. Я старалась запомнить всё, по чему буду так горько скучать потом. Если это «потом» у меня будет.

Мы с Ульей тайком отправились к распорядителю. Я оставила своё имя и почувствовала, как тяжесть каменной глыбы легла мне на грудь. Отступать было некуда. В списке на оброк теперь значилось два имени. Больше желающих не нашлось. Мы попросили держать это в тайне от наших семей и от кого-либо ещё и уточнили, заплатят ли нашим семьям за нас обеих, если мы пойдём вдвоём. Нас тут же остудили: заплатят, но только если обе девушки смогут пересечь Гряду живыми. Ранее уже были попытки попасть нескольким кандидаткам, но только самым удачливым удалось это сделать всего пару раз, согласно «Писанию первых», просветил нас распорядитель.

Это должно было уничтожить нашу решимость, но проблемы, что терзали нас здесь, были куда серьёзней, чем мы сами. Мы не могли подставить свои семьи.

Поэтому сегодня я веселилась открыто, радостно, исключая мысли из головы, что время, отведённое мне здесь, уже почти закончилось. Но такой чудесный день стремительно заканчивался, солнце клонилось к закату, и тени начали удлиняться. И ни одной тучки за день на небе не появилось — можно ли это было считать дурным ознаменованием, я не знала.

— Мне нужно кое-что сделать, — сказала я сестре, когда толпа стала редеть. — Ты иди домой, я догоню.

— Не задерживайся, — ответила Элеонор. — Завтра рано вставать.

Она ушла, а я осталась на площади, глядя, как её тёмная фигура растворяется в сумерках. Сердце сжалось. Я знала, что больше никогда не увижу её здесь, среди этих огней, но я запомню её такой.

Выждав время, я всё же вернулась домой, но направилась не к крыльцу, а к кухонному окну. Внутри было тихо — Элеонор, наверное, уже легла. Я осторожно открыла створку, просунула руку и положила на подоконник сложенный вчетверо лист бумаги. Тот самый, который писала вчера, когда она спала.

«Элеонор, моя дорогая сестра. Если ты читаешь это, значит, я уже ушла туда, откуда не возвращаются. Не ищи меня. Я сделала это ради тебя, ради дома, ради нашей семьи. Потому что ты уже несла огромные жертвы ради меня, ради нашей семьи, которая так с тобой обошлась. Теперь жертвовать буду я.

Ты заслуживаешь жизни без долгов и унижений. Ты заслуживаешь счастья. Распорядись деньгами правильно и, прошу, начни уже жить.

Прости, что не сказала тебе в лицо. Я бы не выдержала, даже писать это мне было больно. Мы не говорили этого друг другу, но я люблю тебя, Лени, и знаю, что я единственная на свете, кого любишь ты. Но теперь тебе нужно будет меня отпустить.

Помни: я всегда буду с тобой, в каждом ветре, в каждой капле дождя. Обещаю постараться выжить там, где я окажусь.

Твоя младшая сестра, Лири».

Я задвинула письмо за горшок с сушёной мятой — туда, где она обычно искала свои травы по утрам. Потом зажмурилась, прогоняя слёзы, и пошла прочь.

Улья ждала меня у старой мельницы. Мы заранее спрятали здесь котомки с самым необходимым — хлеб, вяленое мясо, фляги с водой, тёплые платки. В городе нас уже ждали — распорядитель выделил пятерых мужчин, которые должны были сопровождать нас до самой Гряды. Я никого из них не знала, и от этого неприятное ощущение в животе стало только острее. Но мы сами попросили не впутывать в это наших знакомых. Как бы не пришлось об этом пожалеть.

Мы двинулись в путь, когда луна уже поднялась высоко. Лес встретил нас прохладой и густыми тенями. Тропа, указанная распорядителем, вилась между старыми деревьями, и я то и дело оглядывалась, чувствуя чей-то взгляд. Но позади была только ночь.

— Как прошло твоё прощание с сестрой? — тихо спросила Улья. Она была бледна и непривычно сдержана, но я вполне могла понять её состояние.

— Я написала ей письмо. Не смогла сказать лично, — я вспоминала образ Элеонор, исчезающий в праздничных огнях вечера. — Она бы не отпустила.

— Как и Найтан, — её голос дрогнул на имени брата. — Я нарисовала ему рисунок, с пояснением, куда ушла.

Между нами воцарилось молчание. Не все из нас умели читать и писать — далеко не у всех были няни и средства на учителей. Моё детство дало мне такую возможность, а Улье её — нет.

— Они поймут. Ведь деньги спасут твоего отца, — я сжала её руку, продолжая идти.

Наши охранники даже не смотрели на нас, вглядываясь в тьму леса. Мы шли всего с двумя факелами, их света хватало лишь на пару шагов вперёд.

— Не бойся, — шепнула я. — Мы всё сделали правильно.

Хотя у самой в груди всё сжималось от дурного предчувствия.

Улья хмыкнула в ответ, одолеваемая своими эмоциями.

— Мы всё сделали правильно, — повторила она неестественно спокойным голосом.

Лес становился всё глуше. Деревья здесь росли так тесно, что ветви сплетались в сплошной полог, и факелы гасли в сыром воздухе — их приходилось зажигать снова и снова. Корни выступали из земли, точно кости древних чудовищ, и я то и дело спотыкалась. Влажный мох скользил под ногами, и запах прелой листвы смешивался с чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, таким, от чего начинало кружиться голова.

— Что это? — прошептала Улья, прижимаясь ко мне.

Я не ответила. Где-то в глубине леса раздался звук — не крик, не вой, а что-то среднее между стоном и шепотом. Он длился всего мгновение, но я замерла, и сердце пропустило удар.

— Ветки скрипят, — сказал один из мужчин, но голос его дрогнул.

Старший, седой, с глубокими морщинами вокруг глаз, поднял руку, и мы снова остановились. Он долго вглядывался в темноту, его голова была напряжена, как у пса, взявшего след.

— Нам нужно спешить, — сказал он наконец. — Этот лес очень опасен.

Мы ускорили шаг, насколько позволяла тропа. Но ноги словно вязли в земле, и каждый следующий шаг давался тяжелее. Воздух стал плотным, как перед грозой, и я с трудом переводила дыхание. Факелы горели тускло, их свет едва доставал до ближайших деревьев, и мне казалось, что за пределами этого скудного круга что-то движется.

— Лири, — шепнула Улья, и я почувствовала, как её пальцы впиваются в мою руку. — Ты тоже это чувствуешь?

Я кивнула. Страх поднимался изнутри медленно, как масло на воде. Он не был паническим — он был вязким, тягучим, заполнял грудную клетку, мешая дышать. В ушах зашумело, и я вдруг поняла, что тишина вокруг стала абсолютной. Не было больше ночных птиц, не было треска цикад. Даже ветер затих, словно лес затаил дыхание.

— Стойте, — приказал старший, обнажая меч.

Мы замерли. Я смотрела, как он медленно поворачивается, вглядываясь в темноту. Его меч тускло блеснул в свете факела.

— Кто здесь? — спросил он в пустоту.

Ответа не было. Но я вдруг поняла, что впереди, между стволами, что-то есть. Не тень, не обман зрения. Что-то большое, тёмное, неподвижное. Оно ждало.

— Уходим, — сказал старший, и в его голосе впервые прозвучал страх. — Быстро.

Мы бросились вперёд, но земля под ногами вдруг стала вязкой, как смола. Факелы метались, и я видела, как деревья вокруг нас меняются — их кора покрывалась какой-то слизью, а ветви тянулись к нам, точно руки.

— Не останавливаться! — крикнул кто-то.

Я бежала, спотыкаясь о корни, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Улья была рядом, её дыхание сбивалось, но она не отставала. Вдруг один из мужчин вскрикнул, и я обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как он падает на колени. Его лицо было белым, глаза вытаращены, и он указывал дрожащей рукой вперёд.

— Там

Я перевела взгляд.

Между деревьями стояла оно. Существо было огромным, выше любого человека, и его очертания не были чёткими — словно кто-то вылепил из грязи и корней подобие тела, но забыл придать ему форму. От него тянуло холодом, таким сильным, что у меня перехватило дыхание.

— Стойте, — прошептал старший, но его голос дрожал. — Не двигайтесь.

Мы замерли. Оно не шевелилось. Оно просто стояло, и в этой неподвижности было что-то более страшное, чем любой крик или угроза.

— Что это? — выдохнула Улья.

— Тихо, — прошипел старший.

В следующее мгновение факелы погасли. Не задуло ветром, не кончилось масло — просто свет исчез, будто кто-то накрыл его ладонью. Мы оказались в темноте, такой густой, что я не видела собственной руки.

— Зажигайте! — закричал кто-то, и я услышала, как звенит кресало, но искры гасли в сыром воздухе, не давая огня.

А потом тишина лопнула.

Вопль, раздавшийся слева, заставил меня подскочить на месте. Я услышала треск ломающихся костей, влажный хруст, и тело упало на землю. Кто-то закричал — нечеловеческим, полным боли голосом, и этот крик оборвался так же внезапно, как и начался.

— Бегите! — заорал старший, и я почувствовала, как чья-то рука толкает меня в спину.

Я побежала, не разбирая дороги, увлекая за собой Улью. Ветви хлестали по лицу, ноги скользили по мху, и я молилась всем богам, которых знала, чтобы мы успели, чтобы выбрались, чтобы

Позади раздался ещё один крик, и я поняла, что нас осталось четверо. Потом кто-то закричал снова — и стало трое. Потом я услышала голос старшего, полный ужаса, и тут же — глухой удар, от которого земля содрогнулась.

Куда бежать? Куда?!

— Не оглядывайся! — закричала я Улье.

Мы бежали дальше, просто прямо, и я чувствовала, как силы покидают меня. Лёгкие горели, в глазах темнело, но я не останавливалась. Позади слышался лязг мечей, но он как будто затихал. То ли мы отрывались, то ли там просто больше некому было бороться.

Тьма вокруг стала почти осязаемой, и я уже не видела тропы, только угадывала её по тому, как ветки расступаются перед нами.

Вдруг нога Ульи подвернулась, и она упала, вскрикнув от боли.

— Вставай! — я рванула её за руку, пытаясь поднять, но Улья была больше меня, моя попытка оказалась бесполезной. Мои руки были слабенькие и тоненькие, как щепки.

— Не могу, — прошептала она. В этот момент луна показалась сквозь густые кроны деревьев, и я разглядела её — я увидела в её глазах такой страх, что у меня свело живот. — Лирия, беги

Я не успела ответить. Лунный свет распространился чуть дальше и упал на жуткое чудовище.

Его тело было сплетением бугорчатых мышц под бледной — почти прозрачной — кожей. Клыки выступали вперёд над неестественно-широкой челюстью, и с них капала кровь. Глаза — две пустые чёрные дыры — смотрели прямо на нас, и в них не было ничего, кроме голода. Оно двигалось медленно, словно наслаждаясь нашим ужасом, и каждый его шаг заставлял землю вздрагивать.

— Улья — прошептала я, пятясь назад.

Она пыталась встать, но нога не слушалась. Её лицо было белым, как полотно, и я видела, как слёзы текут по щекам.

— Беги, Лири, — повторила она. — Пожалуйста.

Но я не могла. Не могла оставить её.

Совсем недавно я слушала истории о чудовищах от Ани, от которых не могла потом спать по ночам без кошмаров. Сейчас этот кошмар ожил. Стрыга, кажется, так это называлось.

Существо наклонилось, его длинные узловатые пальцы сомкнулись на плече Ульи. Она даже не успела закричать — только взглянула на меня, и в этом взгляде было всё: прощание, любовь, боль. А потом раздался звук, который я не забуду до самой смерти: хруст ломающихся костей, треск разрываемой плоти, и крик — дикий, полный агонии, который оборвался так же внезапно, как и начался.

Кровь брызнула на моё лицо. Тёплая, липкая. А голова моей подруги с ужасным звуком упала возле моих носков. В тот миг что-то во мне оборвалось — тонкая нить, связывающая меня с нормальной жизнью, с домом, с надеждой на возвращение.

— НЕТ! — закричала я, не понимая, кричу ли вслух, или только в своей голове.

Стрыга подняла голову. Его пасть была перепачкана кровью, и он уставился на меня, облизывая длинным, раздвоенным языком почерневшие губы.

— Ещё одна, — прошептал его голос, похожий на скрежет камней. — Сладкая

Я оторопела, услышав человеческую речь, ужас сковал меня до самых лёгких.

Я хотела бежать, но ноги не слушались, хотела вздохнуть, но воздух горел в лёгких, не находя выхода. Тело стало чужим, тяжёлым, и я могла только смотреть, как тварь приближается, как его когти тянутся ко мне, как раскрывается пасть, пахнущая смертью.

Я уже чувствовала его дыхание на своей шее, когда из темноты вынырнули три тени.

Они двигались бесшумно, стремительно, и, во имя богини смерти Морены, невероятно быстро. В тот же миг воздух разрезал свист мечей. Стрыга взвыла — нечеловеческим, полным боли воплем, но тени наседали. Запахло железом и гнилью. Я видела, как лезвия входят в его тело, как он истекает чёрной жидкостью и бросается в лес, но не могла пошевелиться. Две тени — не тени, люди в длинных мантиях — бросились за ним. Перед глазами всё расплывалось, сознание ускользало, и последнее, что я помню, — как кто-то опускается рядом, касается холодными пальцами моего лица и командует. Кажется, я увидела лицо под мантией, но не могла сфокусировать взгляд.

— Если ещё жива — то беги.

Но я не могла. Всё окончательно залилось тьмой, и я провалилась в неё.

Очнулась я от холода. Земля подо мной была сырой, небо над головой — серым, предрассветным. Я лежала на краю леса, и вокруг не было никого. Только в нескольких шагах виднелись остатки костра, погасшего много часов назад, да на ветке висела чья-то накидка.

Я попыталась сесть, и тут же рядом раздался голос:

— Наконец-то.

Я обернулась и увидела его.

Косторез. Он сидел на поваленном стволе, небрежно перебирая в пальцах маленькую костяную фигурку. Его каштаново-бронзовые волосы были растрёпаны, а глаза в утреннем свете казались почти золотыми.

— Вы — прошептала я.

— Я, — ответил он, переводя взгляд на меня. — Мелантир Лорентайр, — представился он.

— Моя подруга. Улья — слова застряли в горле.

— Я знаю, — его голос стал мягче. — Это была жестокая смерть. Но она была не напрасна. Ты жива.

Я попыталась встать, но ноги подкосились. Мелантир оказался рядом мгновенно, подхватив меня под локоть.

— Твоя подруга умерла, — сказал он, и в его голосе не было фальшивого сочувствия, только спокойная правда. — Но ты должна идти дальше. На тебе нет ран, я проверил, поэтому нужно поспешить. Ты уже опаздываешь.

— Куда? — выдохнула я, и в моём голосе прозвучало такое отчаяние, что я сама испугалась. Он говорил о моей подруге, как о сломанной ветке, а меня торопил идти дальше, будто ничего не случилось.

Он кивнул в сторону, где между деревьев смутно угадывалась серая полоса — Бронзовая гряда. Оттуда тянуло холодом и чем-то древним, нечеловеческим.

— Туда, куда ты сама хотела. За Гряду. В Бронзовые земли.

Глава 5

Я никуда не собиралась. Мне хотелось снова потерять сознание — если бы это происходило по моему желанию. Перед глазами стояли кровавые образы — обрывки тел, что я успела заметить, и Улья Меня вырвало, с шумом, прямо рядом с местом, где я сидела. Желудок сжался в тугой узел, и меня выворачивало до тех пор, пока не осталась только горькая, кислая пустота. Я не могла ни закрыться, ни сдержать этот порыв.

Когда я подняла глаза от своего вчерашнего ужина на холодной коричневой земле, я встретилась взглядом с Мелантиром. Он сидел на корточках в нескольких шагах, и его бронзовые волосы, освещённые первыми лучами, казались расплавленным металлом. Он не морщился, не моргал и выглядел почти заинтересованным, словно такая реакция была для него в диковинку.

Я просто таращилась на него, надеясь, что новый приступ тошноты не скрутит меня снова. Но мужчина молчал. Только его золотые глаза — сейчас, при свете утра, они казались жидким янтарём — скользили по моему лицу, изучая, оценивая.

— Больше добавить ничего не хочешь? — он и не моргнул, пока я тяжело вздыхала и поднималась на ноги. — Тогда пойдём. Потому что, судя по всему, ты не собираешься рассказывать, что будет, если оброк не состоится.

Меня пошатывало, но я стояла, стараясь держаться уверенно. Мне хотелось лечь на землю и плакать, но сейчас было необходимо взять себя в руки. Рука непроизвольно сжалась так, что ногти впились в ладони, и боль отрезвила.

Было ощущение, что, если я не двинусь сейчас за Гряду, он убьёт и меня тоже.

Мы молча направились к подножию. С каждым шагом воздух становился плотнее, а камни под ногами — острее, точно я ступала по осколкам разбитого стекла. Бронзовые прожилки в скалах вспыхивали в лучах зари, точно вены, по которым течёт расплавленный металл. Пахло здесь иначе — не лесом и утренней росой, а медью, сыростью и чем-то древним, спящим в недрах гор.

Спустя пару минут он всё же решил продолжить разговор.

— Я не собираюсь утаивать от тебя ничего, но ночь Рахмы на исходе. Проход может закрыться.

— Проход? — я вскинула брови. — Имеются какие-то туннели в горах?

На его лице отразилось выражение, которое было сложно интерпретировать. Смесь насмешки и терпения — как у взрослого, который объясняет прописные истины несмышлёному ребёнку.

— Не совсем. Мы входим в земли ложно-бессмертных. Как вы их называете. Они бы не были такими — без защиты, — проговорил он загадочно.

Мой мозг отказывался обрабатывать информацию сейчас, намёки доходили долго.

— Что ты имеешь в виду под «защитой»?

— Люди могут быть крайне жестокими с тем, что им непостижимо. Сотворение истино-бессмертных было призвано защитить обе стороны от нападок друг на друга, — пояснил он, запутав ещё больше на секунду.

Но до меня всё же дошло.

— Магия? Ты говоришь о магическом барьере? — мои брови взмыли вверх, и я сбилась с шага. Слово «сотворение» билось в моей голове. — А ложно бессмертные обладают?

Он кивнул, но как-то поник.

— Обладают, но ограниченно.

Мы слышали, что ложно-бессмертные были сильны физически, свирепы и опасны. Ещё мы слышали, что они обладали какими-то силами, позволяющими управлять стихиями, но это воспринималось на уровне небылиц. Где-то в «Писании первых» «для начинающих» я вычитала слово «магия», которое описывало этот процесс. Но это были сведения тысячелетней давности, много раз переписанные со времён заключения Мира после первых войн.

— «Люди могут быть крайне жестокими с тем, что им непостижимо», — повторила я тихо.

— Называй как хочешь, — Мелантир усмехнулся, не замедляя шага. — Он держится уже тысячелетия. Ни один человек не способен его пересечь без нашего ведома.

Нашего. Я хотела спросить ещё, но он вдруг поднял руку, призывая к молчанию.

— День почти наступил. Дальше — ни слова, пока я не скажу.

Мы подошли к подножию в полной тишине. Скалы нависали так низко, что я почти касалась их головой. Бронзовые прожилки здесь были гуще, и от них исходило слабое свечение, будто камень хранил в себе остатки зари. Я протянула руку, но не посмела коснуться — камни казались живыми, дышащими.

Мелантир остановился, протянул руку вперёд и замер. Я смотрела на пустоту перед ним и ничего не видела.

— Барьер есть, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты его не видишь, но он здесь.

Он шагнул вперёд, и воздух перед ним вдруг пошёл рябью — как вода, в которую бросили камень. Я почувствовала, как волна энергии прошла сквозь меня, заставив волоски на руках встать дыбом. В этот самый миг его лицо начало меняться.

Я замерла, не в силах отвести взгляд, глаза широко распахнулись. Его черты заострились, словно кто-то провёл резцом по мягкой глине, убирая всё лишнее. Скулы стали острее, подбородок — жёстче, а глаза вспыхнули золотом — тем самым, что я уже видела мельком на рынке. Но самое невероятное случилось с ушами: из-под спутанных каштановых волос показались заострённые кончики, такие тонкие, что казались почти прозрачными на свету.

Воздух вокруг него задрожал, а от кожи пошёл слабый, едва уловимый жар. Он стал больше. Не ростом — присутствием. Я отшатнулась, едва не упав. Я бы и закричала от ужаса, но после прошлой ночи моя планка «ужаса» оказалась слишком высока. На смену панике пришла оторопелость, потому что я поняла, кем он был.

— Не бойся, — сказал он, и в его голосе зазвучала музыка — тягучая, опасная, завораживающая. Каждое слово обволакивало, как тёплый мёд, но я знала — это обман. — У меня нет планов причинять тебе вред. Я твой проводник. А теперь сделай шаг.