- -
- 100%
- +
— Вот дура… Зачем, ну зачем я это сделала? — Ника начала панически мерить комнату шагами, упрямо ходя туда-сюда по ковру. — Что теперь будет в понедельник? Какой позор. Дмитрий Иванович ведь теперь злиться будет, возненавидит меня. У него невеста, свадьба, а я… что я натворила?
Она кусала губы, не зная, как быть и что делать. Мысль о том, что послезавтра придется идти в институт и смотреть ему в глаза, парализовала. Но его горячие руки, сильные предплечья и сумасшедшее тепло тела никак не выходили из головы. Против воли на её лице расплылась глупая, смущенная улыбка.
В этот момент из коридора донесся умопомрачительный запах блинчиков. Ника сделала глубокий вдох и приняла волевое решение: она подумает об этом в понедельник. Ей просто необходимо заблокировать эти мысли на выходные, чтобы окончательно не сойти с ума.
Она вышла на кухню и замерла в дверях. Из окна косыми полосами били редкие, мягкие лучи осеннего солнца. Мама стояла у плиты, ловко переворачивая блинчики на сковороде, а Дианка увлеченно заваривала чай, что-то весело напевая под нос. На душе у Ники впервые за неделю разлилось такое пронзительное, поддерживающее тепло. Её семья была рядом, они любили её, и в этом доме она была в полной безопасности.
Все выходные прошли в этом уютном домашнем кругу. Девчонки пекли пиццу, смотрели старые комедии, укутавшись в один огромный плед, и болтали обо всем на свете. Ника изо всех сил старалась быть веселой. И ей почти удалось забыть о том, что в понедельник утром у их курса стоит первая пара — общая психология.
В понедельник утром Ника шла по коридору института так, словно направлялась на эшафот. Ноги казались свинцовыми, а сердце колотилось где-то в районе горла. Возле дверей аудитории её уже поджидала Катя — румяная, бодрая и явно сгорающая от любопытства.
— Ники! — Катя подлетела к ней, едва Ника успела снять куртку в гардеробе. — Ты куда в пятницу испарилась? Я поворачиваюсь, а тебя и след простыл! Что случилось? Ты как вообще?
— Да нормально, Кать, просто голова раскалывалась, — Ника постаралась, чтобы её голос прозвучал максимально естественно. Она принялась усердно копаться в сумке, выкладывая тетради, лишь бы не встречаться с подругой глазами. — Алкоголь, душный зал… Поняла, что не выдержу, и потихоньку сбежала, чтобы не портить вам вечер. Как вы с Денисом?
— Ой, Ники, всё просто супер! — Катя моментально переключилась на любимую тему, её глаза счастливо заблестели. — Он такой заботливый. Проводил меня до самого дома, мы ещё час у подъезда болтали. Знаешь, он совсем не такой, как Виктор. Абсолютно другой.
«Слава богу», — мысленно выдохнула Ника. Больше всего она боялась, что Денис заметил Дмитрия Ивановича в клубе или, что еще хуже, видел саму потасовку. Но, судя по счастливому лицу Кати, подруга была слишком увлечена своим кавалером и ничего не узнала. Секрет пятничного ночного сквера остался только её тайной. И… его.
— Я очень рада за тебя, Кать, правда, — улыбнулась Ника и увлекла её в класс. — Пойдем, а то сейчас звонок.
Юля уже сидела на первой парте, демонстративно уткнувшись в зеркальце. Заметив Нику, она лишь злобно поджала губы и тут же отвернулась. После того как Дмитрий Иванович выставил её с прошлой лекции, спеси у блондинки заметно поубавилось. Но Нике сейчас было абсолютно плевать на Юлю. Всё её внимание было приковано к преподавательскому столу.
Раздался резкий, оглушительный звонок.Дверь аудитории распахнулась, и легкой, стремительной походкой в класс вошел Дмитрий Иванович. На нем был идеально скроенный темно-синий костюм, белоснежная рубашка и безупречно завязанный галстук. Мужчина из приюта и уж тем более взволнованный мужчина из ночного сквера снова исчезли. Перед ними стоял строгий, недосягаемый преподаватель.
Единственное, что безжалостно выбивалось из этого идеального образа, — небольшая, аккуратно затянувшаяся ссадина на его волевой скуле. Свидетельство его пятничного кулачного поединка.
Ника затаила дыхание, чувствуя, как к щекам приливает жар.
Дмитрий Иванович положил папку на стол, раскрыл журнал и окинул аудиторию своим привычным, спокойным взглядом. Ника замерла, ожидая, что сейчас повторится сцена скрытой игры. Но его глаза скользнули по ней ровно, мимолетно, точно так же, как и по остальным студентам. Он не задержался на ней ни на секунду. Лицо оставалось абсолютно деревянным, непроницаемым. Супрессия эмоций работала на максимальной мощности.
— Доброе утро, присаживайтесь, — его низкий, ровный голос разрезал тишину, заставив мурашки привычно пробежать по спине Ники. — Тема сегодняшней лекции: «Психологические границы личности и методы их защиты». Записываем план.
Ника опустила голову и судорожно сжала в пальцах ручку. Ей казалось, что эта тема — очередной изощренный подтекст, его личный ответ на то, что произошло между ними на скамейке. Он читал лекцию уверенно, жестикулировал, чертил схемы, а Ника смотрела на его сильные руки с четко проступающими под рубашкой венами и сходила с ума. Каждое его слово о «необходимости держать дистанцию» и «недопустимости нарушения личных границ» казалось ей личной пощечиной. Магия приюта и сквера испарилась. Дмитрий Иванович бережно, но беспощадно возводил между ними глухую стену субординации. И Ника понимала, что эта неделя станет для неё настоящим кругом ада.
Звонок с пары прозвучал для Ники как долгожданное избавление. Больше не в силах выносить этот ровный, чужой голос и демонстративное игнорирование со стороны преподавателя, она первой смела тетради в сумку. Даже не взглянув на его стол, Ника быстро вышла из аудитории, оставив Катю догонять её в коридоре. Ей нужно было срочно уйти, уехать, скрыться из этого здания.
Навстречу ей по главному переходу, чеканя шаг, шла Элеонора Петровна. Ника судорожно огляделась, намереваясь свернуть в боковой тупик, чтобы избежать встречи, но не успела — её цепко заметили из-под строгих очков.
— О, Кузнецова! Постойте. Вы-то мне и нужны, — сухо окликнула её профессор.
— Здравствуйте, Элеонора Петровна. Чем могу помочь? — пряча за вежливым тоном глухую неприязнь, остановилась Ника.
— Ректорат приказал навести порядок на цокольном этаже, — невозмутимо, как о само собой разумеющемся, заговорила женщина. — Вам, Вероника, поручается полностью разобрать архив кафедры. Перебрать и отсортировать старые дипломные работы за последние десять лет, а после — составить подробную опись оборудования в дальней архивной лаборатории.
Ника от возмущения даже воздух ртом поймала. Пыльный, темный подвал? Опись за десять лет?
— Элеонора Петровна, но почему именно я? — недовольно возразила она, чувствуя, как внутри закипает протест. — Там же работы на неделю, не меньше! У нас выпускной курс, дипломы… Может, стоит поручить это кому-то другому? Кому нужно отработать долги?
— Не спорьте со мной, Вероника! — жестко настояла Элеонора Петровна, и в её глазах снова мелькнуло то самое ревностное недоброжелательство. — Приказ подписан. Завтра же после пар спускаетесь в архив и начинаете. И да, кстати… Дмитрий Иванович, как ваш куратор, будет лично контролировать весь этот процесс и принимать у вас опись.
Профессор, даже не дожидаясь ответа, развернулась и зашагала дальше по коридору, абсолютно уверенная в покорности студентки. Впрочем, мнение самой девушки её и вовсе никогда не волновало.
Ника осталась стоять посреди шумного коридора, сжимая ремень сумки. Внутри всё похолодело от дурного предчувствия. Только-только она испытала дикое облегчение от того, что лекция закончилась и они с Дмитрием Ивановичем смогли благополучно разойтись, как судьба в лице старой ведьмы с размаху сталкивает их в замкнутом пространстве подвала. И деться некуда. Выбора не было — отказ привел бы к лишению стипендии и новым придиркам на экзаменах.
Чтобы больше ни с кем случайно не встретиться и не выдать бушующий внутри пожар, Ника пулей вылетела из дверей института, растворяясь в прохладном осеннем воздухе. Завтра её ждал невероятно сложный, наэлектризованный день. И к нему нужно было как-то морально подготовиться.
Глава 17
На следующий день учебное расписание затянулось допоздна. Когда Ника наконец спустилась на цокольный этаж и остановилась возле запертой архивной лаборатории, за узкими окнами под потолком уже вовсю густели сизые октябрьские сумерки. Толкнув тяжелую деревянную дверь, она словно шагнула в глухую стену темноты. Нащупав на стене старый выключатель, Ника щелкнула им, и комнату озарил тусклый, безжизненный свет одинокой лампочки.
В помещении было сыро, пыльно и пахло старой бумагой. Массивные стеллажи стояли настолько близко друг к другу, что проходы между ними казались узкими, лабиринтными, отчего свободного места почти не оставалось.
Ника прошла к единственному рабочему столу в углу и зажгла настольную лампу, которая выхватила из полумрака первые стопки пожелтевших папок. Не дожидаясь куратора, она решительно уселась на стул, взяла первую пачку дипломных работ за прошлые годы и принялась методично перебирать их. Спустя десять минут за спиной со скрипом открылась дверь. У Ники мгновенно перехватило дыхание, а сердце испуганной птицей застучало в груди.
— Добрый вечер, — с привычным невозмутимым видом Дмитрий Иванович прошел вглубь лаборатории и остановился у её стола. — Вы уже начали? Похвально.
В своем строгом костюме, застегнутый на все пуговицы, он снова казался ледяным памятником самому себе.
— Здравствуйте, Дмитрий Иванович, — Ника изо всех сил постаралась скрыть дрожь в голосе, уткнувшись взглядом в бумаги. — Да, решила не терять времени.
Он молча придвинул второй стул и сел рядом. Они приступили к работе. В воздухе цокольного этажа мгновенно сгустилось такое сильнейшее напряжение, что, казалось, стены подвала физически давят на них, делая комнату еще меньше. Просидев в удушающей тишине около получаса, Ника поняла, что больше не выдержит этого прессинга. Ей нужно было разрубить этот узел. Она заговорила первой, хотя каждое слово давалось ей с огромным трудом:
— Дмитрий Иванович… Мне кажется, что из-за того, что произошло в пятницу в сквере, вы безумно злитесь на меня.
Пальцы Дмитрия, перелистывавшие страницу, на секунду замерли.
— И чтобы между нами не оставалось недосказанностей, я бы хотела искренне извиниться, — гордо выпрямив спину, продолжила Ника, глядя на его строгий профиль. — Я была пьяна, поддалась глупым эмоциям и совершенно не контролировала свой порыв, напрочь забыв про субординацию. Обещаю, этого больше никогда не повторится. Спишем это на алкоголь.
Дмитрий Иванович резко сжал пальцами край папки, отчего плотный картон жалобно хрустнул. Желваки на его волевом лице судорожно перекатились, а челюсть упрямо сжалась. Он медленно отложил дипломную работу в сторону и перевел на Нику свой проницательный, потемневший от скрытой бури взгляд. В его глазах на долю секунды полыхнула такая глубокая, горькая обида за её трусливую попытку обесценить их близость, что Ника невольно отпрянула.
— Списать на алкоголь, значит? — тихо, с глухой хрипотой переспросил он, и в его тоне прорезались те самые опасные мужские нотки из ночного сквера. Он подался к ней чуть ближе, неумолимо сокращая расстояние. — То есть для вас, Вероника, это был всего лишь неконтролируемый хмельной порыв? Обычная глупость, о которой стоит поскорее забыть?
Ника замерла, ошарашенная его реакцией. Она ожидала, что он с облегчением согласится, но вместо этого преподаватель выглядел глубоко задетым за живое.
Дмитрий Иванович несколько секунд всматривался в её испуганное лицо, словно ведя внутреннюю войну с самим собой, а затем шумно, тяжело вздохнул. Его взгляд неохотно смягчился, возвращая на лицо привычную деревянную маску куратора. Он откинулся на спинку стула и сухо отчеканил:
— Я вас понял. И я не злюсь. Субординацию в этих стенах действительно никто не отменял, и это… действительно был необдуманный поступок. Хорошо. Сделаем вид, что в ту ночь ничего не произошло. Продолжайте работу, Вероника.
— Спасибо, — едва слышно прошептала Ника, утыкаясь в бумаги. Сердце колотилось как сумасшедшее. Она солгала ему, закопав правду еще глубже, но эта архивная комната теперь казалась настоящей пороховой бочкой.
После этого разговора дышать в подвале стало чуть легче, невидимые стены немного отступили. Но внутри у Ники всё равно скребли кошки. Ей было до безумия обидно. Разговоров между ними больше не было — они лишь изредка перекидывались короткими, сухими фразами по делу. Ника возвращалась домой и засыпала с одной мучительной мыслью: он не хочет с ней даже просто разговаривать. Словно панически чего-то боится. Или… ему просто противно вспоминать ту ночь.
Так в удушающей, стерильной вежливости пролетела вся неделя. На парах Дмитрий Иванович вел себя как абсолютный профессионал: ни одного лишнего взгляда, ни одной двусмысленной интонации. В архиве цокольного этажа всё тоже сводилось к сухим отчетам. Каждый день Ника надевала маску идеальной студентки, а к вечеру чувствовала себя эмоционально выжатой.
В пятницу их подвальное заточение подходило к концу. Оставалось перебрать последний стеллаж в самом дальнем, пыльном углу лаборатории.
Ника вытащила из глубины полки толстую, потемневшую от времени папку-скоросшиватель. На обложке значился лохматый год и заголовок курсовой работы. Вчитавшись в имя автора, она удивленно замерла.«Свобода выбора как высшая психическая ценность личности. Студент 3-го курса Д. И. Чернышов».
Ника не удержалась. Прислонившись спиной к стеллажу, она открыла пожелтевшие страницы. С первых же строчек на неё повеяло такой дерзостью, такой искренней, живой верой в человеческую независимость и бунтом против рамок, что Ника невольно затаила дыхание. Это написал тот самый мужчина, который сейчас покорно везет тележку за невестой в ТЦ и сухо чеканит лекции о «необходимости держать границы».
— Вероника, вы нашли что-то по описи? — Дмитрий Иванович заглянул в её проход, держа в руках планшет для записей.
Ника медленно подняла на него глаза, закрывая папку так, чтобы он видел обложку.
— Нашла, — тихо, но твердо сказала она. — Вашу курсовую, Дмитрий Иванович. Десятилетней давности.
Он мгновенно изменился в лице. Улыбка, супрессия, лекторский тон — всё слетело в один миг. Он сделал шаг вперед, протягивая руку, чтобы забрать архивный документ:
— Отдайте, это старый хлам. Ему место в утилизации.
Но Ника упрямо прижала папку к груди, делая шаг назад и заставляя его подойти вплотную. В узком проходе между стеллажами они снова оказались опасно близко.
— Вы пишете здесь, что отказ от собственной свободы ради чужого одобрения — это добровольная ментальная смерть, — процитировала она по памяти, глядя в его потемневшие серо-голубые глаза. — И что порядочность — это верность себе, а не чужим планам. Куда делся тот парень, Дмитрий Иванович? Почему вы сейчас так отчаянно врете самому себе?
В архивной комнате воцарилась оглушительная тишина. Пальцы Дмитрия, замершие в воздухе, заметно задрожали. Он смотрел на неё — тяжело, яростно, и Ника видела, как в глубине его взгляда нарастает настоящая буря. Её ответный укол попал в самую незащищенную, кровоточащую рану. Он не злился на неё. Он будто панически боялся, что эта девчонка видит его насквозь.
— Вы переходите границы, Вероника, — его голос упал до опасного, вибрирующего шепота, от которого у Ники перехватило дыхание. — Прекратите препарировать мою жизнь.
— А вы прекратите прятаться за этой лекционной маской, — так же тихо, но бесстрашно выдохнула она, чувствуя, как её плотное мужское тепло снова гипнотизирует её.
Дмитрий Иванович резко шагнул вперед, окончательно стирая между ними последние сантиметры расстояния. Ника не успела даже вскрикнуть, как оказалась прижата спиной к прохладным металлическим стойкам стеллажа. Папка с его курсовой так и осталась зажатой между их телами. Большая, горячая ладонь Дмитрия легла на полку прямо у её головы, а вторая уверенно перехватила её тонкую талию, фиксируя на месте.
Их лица оказались в каком-то ничтожном миллиметре друг от друга. Ника физически ощущала как бешено бьется его пульс и как обжигает её губы его прерывистое дыхание. Взгляд Дмитрия Ивановича, темный, почти антрацитовый, лихорадочно скользил по её лицу, останавливаясь на приоткрытых губах. Он отчаянно, до дрожи в теле хотел поцеловать её прямо сейчас, в этом пыльном, заброшенном подвале.
— Хочешь знать правду, Вероника? — хрипло, сорвавшись на опасный, интимный шепот, выдохнул он ей прямо в губы. Его пальцы сильнее сжали её талию сквозь ткань кофты. — Хорошо. Ты права. Я действительно лгу самому себе. Каждый день, когда надеваю этот костюм и вхожу в аудиторию. И я не забыл ни одной секунды той пятничной ночи в сквере.
Ника замерла, боясь сделать даже вдох. Сердце готово было вырваться из груди от сумасшедшего торжества и страха. Он признался. Сам.
Дмитрий Иванович прикрыл глаза, словно от невыносимой физической боли, и уткнулся лбом в её плечо, тяжело дыша. Его порядочность и мужской долг вели внутри него жестокую войну.
— Но я не имею права, — так же тихо, глухо произнес он, не поднимая головы с её плеча. — Не имею права ломать тебе жизнь, Вероника. Мой тесть — ректор этого университета. Он уже предупредил меня. Один неверный шаг с моей стороны, одна грязная сплетня — и он сотрет в порошок меня, а если узнает о тебе… Лишит повышенной стипендии, не допустит до диплома, вышвырнет с волчьим билетом. Ладно я… но ты? Ты слишком талантлива, чтобы ломать свое будущее из-за этого безумия.
Он медленно отстранился, заглядывая в её широко распахнутые зеленые глаза. На его лицо с трудом, но возвращалась та самая привычная, строгая маска субординации. Дмитрий Иванович аккуратно убрал руку с её талии и забрал из её ослабевших пальцев свою старую курсовую работу.
— Марина — хорошая девушка, и я действительно связан обязательствами перед её семьей. Но моя холодность на парах — это не пренебрежение к тебе, Вероника. Пожалуйста, пойми это. Я просто защищаю тебя.
В архивной лаборатории воцарилась звенящая, мертвая тишина. Ника стояла, прижавшись к стеллажу, и чувствовала, как по щеке катится одинокая горячая слеза. Но это были не слезы обиды. Это были слезы глубокого, горького понимания. Её препод не был трусом или эгоистом, как Виктор. Он защищал её честное имя ценой собственного несчастья.
— Я… я всё поняла, Дмитрий Иванович, — едва слышно прошептала она, сглатывая ком в горле.
— Вот и отлично, — он мягко, понимающе кивнул и отошел к выходу из прохода, возвращаясь к рабочему столу. — Опись завершена. Завтра я передам документы Элеоноре Петровне. Вы свободны, Вероника. Можете идти домой.
Ника молча кивнула, накинула куртку и быстрым шагом направилась к дверям. Выйдя на прохладный воздух вечернего города, она сделала глубокий вдох. Стены больше не давили. На смену обиде пришло новое, взрослое и очень сложное чувство. Ей предстояло научиться жить с этой тайной, зная, что мужчина, к которому её так отчаянно тянет, готов пожертвовать собой, лишь бы её будущее оставалось в безопасности.
Глава 18
Следующие несколько недель они безупречно держали дистанцию. Кафедральный проект был официально закрыт, архивная отработка завершена, и у них больше не осталось ни единого легального повода оставаться наедине. Встречаясь в коридорах института, они лишь обменивались короткими, сухими приветствиями. Дмитрий Иванович снова стал тем самым недосягаемым профессором в строгом костюме, а Ника упрямо заставляла себя быть просто прилежной студенткой с третьего ряда. Время летело незаметно, и вскоре на город опустились первые пушистые снежинки, ознаменовав приход зимы.
В субботний день Ника неторопливо прогуливалась по заснеженному скверу. Она всегда любила такую погоду: её завораживали сонные зимние пейзажи, когда земля медленно покрывалась чистым белым ковром, а на ветках деревьев уютно устраивались милые пушистые шапки.
Ника замедлила шаг и остановилась у той самой уединенной скамейки, на которой всего несколько недель назад, в полумраке, они с Дмитрием Ивановичем впервые поцеловались. От этого внезапно нахлынувшего воспоминания внизу живота сладко и больно перевернулось, а сердце пропустило удар.
«Неужели я ему действительно нравлюсь? — думала Ника, стоя как вкопанная и глядя на припорошенную снегом древесину. — Неужели ради того, чтобы спасти его карьеру и мою учёбу, он вынужден запереть себя в этой клетке и жениться на Марине? А может, он и правда её любит, просто со мной оступился? Но что тогда чувствую к нему я сама? Искреннюю симпатию, зарождающуюся любовь… или я просто ищу спасения под крылом сильного, надежного мужчины?».
Её глубокие, мучительные размышления бесцеремонно прервал звонкий голос подруги:
— Ники! — закричала Катя, с разбегу точным броском отправляя в её плечо мягкий снежок. — Защищайся!
— Ах ты вредина! — рассмеялась Ника, мгновенно сбрасывая оцепенение, и принялась судорожно лепить ответный снаряд. — Ну держись у меня!
Девчонки начали азартно играть, хохоча на весь сквер. Свежий пушистый снег лепился с трудом, рассыпаясь в ладонях, но им это совершенно не мешало. Весёлый бой продолжался до тех пор, пока на аллее не показались мальчишки.
— Привет, любимая, — Денис с ходу приобнял Катю за талию и нежно поцеловал в губы.
Они начали встречаться совсем недавно, но Денис уже успел проявить себя как невероятно внимательный и заботливый парень. Главное — Катя рядом с ним буквально светилась от счастья. С Виктором Денис полностью порвал все контакты, как только узнал от Кати о его подлом поступке в кофейне. Он был шокирован предательством друга не меньше остальных и никак не ожидал от него такой низости.
Вместе с Денисом пришёл его приятель Кирилл. Катя и Денис встретили его еще в тот роковой вечер в «Тайге», а с Никой парня познакомили чуть позже. С тех пор Кирилл часто проводил время в их компании.
— Привет, девчонки, — улыбнулся Кирилл, стряхивая снег с капюшона. — Вам тут, я гляжу, и без нас было очень весело.
— Нет, ну что ты, — протянула Катя, уютно устраивая голову на плече Дениса. — Просто искали, чем занять себя в ожидании вас.
Компания дружно рассмеялась, и они неторопливо пошли по аллее, застланной мягким белым ковром. Когда пальцы начали неметь от холода, ребята зашли согреться в небольшое уютное кафе, где еще час лениво пили горячий шоколад и болтали обо всяких пустяках. К вечеру, когда за окнами сгустились сумерки, стали собираться домой.
На выходе из кофейни Кирилл немного замялся, пряча руки в карманы куртки, и неуверенно предложил Нике:
— Ника, может… я провожу тебя? На улице темно уже, скользко.
— Нет, спасибо, Кирилл, мне тут совсем недалеко, буквально два квартала, — с легким, смущенным кивком отказалась она. — Спасибо за отличный вечер. Всем пока!
Она тепло попрощалась с друзьями и неспешно побрела по засыпающим улицам в сторону своего дома.
На следующий день, в воскресенье, Ника поняла, что сидеть дома в четырех стенах больше не может. Душа отчаянно требовала тишины и покоя, и ноги сами принесли её к воротам любимого приюта.
Набросив капюшон куртки, она вошла на территорию и мгновенно замерла как вкопанная. У дальних вольеров стоял Дмитрий Иванович. На нем были простые потемневшие джинсы, теплая спортивная куртка и вязаная шапка, из-под которой выбивались непослушные пряди волос. Без своего вечного, безупречного костюма он казался шире в плечах, как-то… взрослее и абсолютно осязаемо ближе. Мужчина весело играл с собаками, мило чесал Графа за ухом и позволял Ральфу преданно прыгать вокруг своих ног.
Зрелище было неописуемым. Этот человек, такой холодный, строгий и недосягаемый на лекциях в институте, здесь казался невероятно живым, настоящим и свободным. Ника завороженно смотрела на него, не в силах отвести глаз, и внутри у неё снова сладко и тоскливо заныло. Ей безумно нравилось то, что она видела.
Немного опомнившись, она испуганно отступила назад, решив тихонько скрыться, пока он её не заметил. Дмитрий Иванович слишком ясно дал понять в их прошлый разговор в архиве: личные границы и субординация — это единственный способ её защитить. Навязываться и ломать его правила она не хотела.
Ника тихонько развернулась, намереваясь на цыпочках уйти обратно к калитке, но её коварно предали. Проницательный Ральф заметил знакомую фигуру, звонко, радостно тявкнул и со всех ног припустил по свежему снегу прямо к ней, волоча за собой поводок.
— Ральф, стоять! Ко мне! — раздался громкий, удивленный голос Дмитрия Ивановича.
Бежать было глупо и поздно. Пушистый метис уже прыгал вокруг Ники, пачкая её джинсы мокрыми лапами. Дмитрий Иванович быстрыми шагами подошел ближе, на ходу натягивая перчатки, и замер в паре метров от неё.
— Вероника? — в его серо-голубых глазах мелькнуло искреннее замешательство, которое он тут же попытался скрыть под привычной маской. — Добрый день. Не думал, что вы приедете в такой мороз.